Они использовали тебя.

      Тишина после битвы была оглушительной. Она оказалась тяжелее, чем любая буря, гуще любого тумана, сквозь который теперь было не пройти. Саске сидел на позвоночнике большого, давно умершего животного, его тело было разбито, а душа — вывернута наизнанку. Правда, ранее рассказанная Обито, разорвала его на части, оставив после себя лишь ледяную, всепоглощающую пустоту. Снова. Как и в прошлый раз. Он не мститель. Он — проклятый дурак. Он убил того, кто любил его всем сердцем и готов был пожертвовать своей жизнью ради него.       Он не слышал, как она вошла. Не услышал её осторожных шагов: он лишь почувствовал лёгкое присутствие, знакомое поле чакры, пахнущее старыми свитками и пеплом — хоть что-то знакомое, что могло сейчас держать его в сознании и не сойти с ума окончательно.       Хибана остановилась в шаге от него. Её обычно яркие, любопытные глаза были серьёзны и полны не её привычной дерзости, а чего-то глубокого и печального. Сейчас она смотрела не на поверженного врага, а на сломленного человека. — Саске… — его имя на её губах прозвучало не как обращение, а как констатация факта его существования здесь и сейчас. Она говорила тихо, боясь нарушить окружающую их тишину.       Он не ответил. Он был пуст. Он был ничем.       Она медленно опустилась перед ним на колени, не обращая внимания на грязь и пыль. Её изумрудные глаза искали его взгляд, но он был прикован к чему-то в пустоте перед собой, будто и не видел ту, что оказалась перед ним. — Они использовали тебя, — произнесла она, и в её голосе не было ни жалости, ни осуждения. Была лишь горькая, яростная справедливость. — Они сделали тебя оружием в своей игре. Это… это несправедливо.       Это слово, «несправедливо», простое и детское, прозвучало из её уст с такой искренней горячностью, что что-то дрогнуло в ледяной глыбе его скорби. Это была не оценка стратега. Это была эмоция живого человека.       В ответ лишь молчание, но что-то промелькнуло в глубоких, черных глазах.       Она не стала ждать ответа. Увидела его руки — сжатые в кулаки так, что из-под ногтей сочилась кровь. Увидела дрожь, которую он не мог остановить. Тело не могло понять, как реагировать на жгучую правду, которую он никак не мог принять, осознать и пропустить через себя. Так не могло быть, так не могло произойти. Это все иллюзия. — Дай мне, — тихо сказала она и, не дожидаясь разрешения, взяла его окровавленную, дрожащую руку в свои.       Он попытался отдернуть её, но её хватка была на удивление крепкой. Не грубой, а уверенной. У него не было сил сопротивляться. — Я не позволю тебе разорвать себя на части изнутри, — заявила она, и в её голосе снова зазвучали знакомые нотки её упрямства, пусть он и дрожал. — Я не знаю, как это «починить». Я не знаю нужных печатей для такой боли. Но я могу… я могу взять её часть на себя. Хотя бы на мгновение.       И, прежде чем он успел что-то понять или воспротивиться, она прижала его ладонь к своей груди, прямо к сложному тёмному узору, украшавшему её кожу над сердцем. Узор вспыхнул тусклым алым светом, даря холодной ладони приятное, родное тепло. — Печать: Резонанс… — прошептала она, закрывая глаза.       И он почувствовал.       Это было не просто сочувствие. Это было физическое ощущение. Волна его собственной боли, его отчаяния, его бесконечной пустоты ударила в него же, но уже через неё. Она пропустила его агонию, смятение, страх через себя, как через проводник, и вернула её обратно, смягчённую, пропущенную через призму чужого участия. Её лицо исказилось гримасой страдания, из глаз брызнули слёзы, но она не отпустила его руку, стиснув зубы и сжав губы в одну полоску. Она приняла его боль. Добровольно. Без единой просьбы с его стороны.       Этот шокирующий, невероятный акт эмпатии сломал последние защитные барьеры внутри него. По его щеке, грязной от пыли и крови, прокатилась единственная, горячая слеза. Затем вторая.       Он поднял на неё взгляд. Впервые за этот вечер он действительно увидел её. Не учёную Орочимару, не странную девушку с печатями. А Хибану. Вспыльчивую, одержимую, живую. Которая сейчас плакала из-за него. Он медленно, почти неверяще и неуверенно поднял свободную руку и коснулся её щеки, смахивая слезу пальцем, не привыкший к проявлению такой заботы. Её кожа была удивительно мягкой.       Она открыла глаза. Их изумрудная глубина была затуманена слезами, в них читался вопрос и собственная боль, которую она на себя взвалила. Не только его, но и ее личная. Она не хотела, чтобы он страдал.       Он не сказал ни слова. Слова были бесполезны. Просто потянулся к ней.       Их губы встретились.       Это был не нежный и робкий поцелуй — это было столкновение. В нём была вся его ярость на этот мир, вся его благодарность ей, вся невысказанная за всё время связь. В нём была её собственная ярость за несправедливость, её боль, которую она взяла у него, и её пылкая, одержимая преданность, которую она теперь могла выразить в этом жесте полноценно, не скрывая ничего.       Она ответила ему с той же страстью, вцепившись пальцами в его одежду, как будто боялась, что его смоет волной его же собственного горя, и держала его на плаву. Печать на её груди пульсировала тёплым светом, связывая их не только физически, но и на уровне чакры.       Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, они остались сидеть близко, лоб ко лбу, не открывая глаз. Их дыхание, сбившееся и неровное, было единственным звуком в тишине. — Саске… — выдохнула она, и в её голосе снова появился знакомый ей дерзкий оттенок, но теперь смягчённый чем-то неизмеримо тёплым. — Мы… найдём тех, кто это сделал. Мы сожжём их систему дотла. Мы запечатаем их ложь в самом сердце. Я помогу тебе. Я буду твоей печатью и твоим клинком.       Саске не ответил. Он просто снова притянул её к себе, уже не целуя, а просто чувствуя её тепло, её дыхание, её жизнь. Впервые за эту бесконечную ночь пустота внутри него перестала быть абсолютной. Её заполнила она — яркая, пламенная, неистовая и верная. Его ярость обрела цель. Его месть — союзника. А его сердце — на удивление прочное пристанище в лице девушки, которая не боялась сжечь себя, чтобы согреть его.