Май-Август: Записки о воссоединении.

Решил оцифровать записи, которые веду с 15 мая. Психотерапевт сказал, что ведение дневника поможет разобраться с чувствами после воссоединения с сыном. Не уверен, что стоит выкладывать это публично, но анонимность интернета даёт некоторую свободу. Все имена изменены. Если вы знаете меня в реальной жизни - пожалуйста, не читайте дальше. Утро началось, как всегда, в 6:45. Три ложки кофе арабика, две сахара, один поворот ложки против часовой стрелки, потом по часовой. Семь раз, если учитывать мою невыносимую тягу к нечётным числам. Кристина, моя любимая жена, ещё спала – я слышал её размеренное дыхание через приоткрытую дверь спальни, считал вдохи: восемь, девять, десять. На кухне Вадим, мой старшенький, уже сидел над альбомом, растушёвывая что-то углём. Не поднял головы, когда я вошёл. Мы с ним понимаем ценность утренней тишины. В 10:45 зазвонил телефон. Я запомнил время, потому что как раз дописывал рецензию на студенческий перевод "Бледного огня" – бездарный, надо сказать, лишённый всякого понимания набоковской игры слов. Хотя студент, надо признать, красив – Миша, третий курс, всегда садится в первом ряду. Светлые кудри, привычка грызть ручку во время лекций. Я отвлёкся. Незнакомый номер. Обычно я не отвечаю на такие звонки, но что-то – предчувствие? суеверие, которое я в себе презираю? – заставило поднять трубку. – Владислав (Будем без отчеств, чего греха таить – я эстет, анонимные мои)? Это участковый П*******о. Ирина указала вас как контактное лицо для её сына. Ирина. Пятнадцать лет, четыре месяца и одиннадцать дней с нашей последней встречи. Я всё ещё помню запах её духов — дешёвые, сладкие, с нотками ванили и вишни. Помню веснушки на её плечах, россыпью спускавшиеся к ключицам. Помню, как она плакала, когда я сказал, что не могу оставить Кристину. Тогда у нас уже были Андрей и Вадим. Я был трусом – она была права называть меня так. – Передозировка. Она в токсикологии. Мальчика нужно забрать. Мальчика. Евгения. Моего сына, которого я видел последний раз младенцем. Сейчас ему пятнадцать. Я поехал в участок, считая фонарные столбы. Двадцать три до моста. Сорок семь на мосту. Русский Остров сияет майской зеленью – одуванчики уже цветут вдоль обочин, их белые головки качаются на ветру. Странно, но по дороге я думал не о сыне, а о своих студентах. За двадцать лет преподавания я видел сотни мальчиков в том опасном возрасте между детством и зрелостью. Восемнадцать-двадцать лет — формально взрослые, но в них ещё столько подростковой грации. Длинные конечности, которыми они ещё не научились управлять. Адамовы яблоки, подпрыгивающие, когда они нервничают на экзаменах. Первая щетина, которую они гордо отращивают, не понимая, как нелепо она смотрится на их юных лицах. Был один, лет пять назад – Паша, если память не изменяет. Писал дипломную по Генри Джеймсу. Приходил на консультации в моей кабинет, садился слишком близко, наклонялся над текстом так, что я чувствовал запах его шампуня. Однажды положил руку мне на плечо, когда благодарил за помощь. Я помню вес этой руки до сих пор. Помню, как долго не мог заснуть той ночью, представляя... Но он окончил университет, уехал в Москву. Опасность миновала. Участок пах отвратно даже по меркам людей того района – казённым линолеумом и дешёвым табаком. Я не курю. Дежурный проводил меня в комнату для допросов — нелепое место для встречи с сыном. Он сидел спиной ко мне, сгорбившись. Светло-каштановые, мягкие на вид волосы. Худые плечи под чёрной футболкой напряжены. – Евгений. — сказал я. Он обернулся, и у меня перехватило дыхание. Не от отцовских чувств — будем честны хотя бы здесь, в дневнике. Он был прекрасен. Но не той взрослеющей красотой моих студентов, нет. В нём была опасная незавершённость пятнадцати лет — тот самый возраст, который древние греки называли расцветом эфебической красоты. Я всегда считал это преувеличением, литературной условностью. Мои студенты, при всей их привлекательности, уже слишком оформлены, слишком мужественны. А Женя… Острые скулы, чуть раскосые глаза цвета балтийского янтаря, губы, надутые в презрительной гримасе. Но больше всего поразила шея — длинная, тонкая, с выступающим кадыком. Как у Тадзио из "Смерти в Венеции" — я всегда представлял его именно таким, читая Манна студентам. Никогда не думал, что увижу это воплощение в собственном сыне. – Трус, — сказал он вместо приветствия. Голос ломается — низкий, с хрипотцой. Я молчал, изучая его. Сто шестьдесят пять сантиметров, не больше. Вес — килограммов сорок пять (теперь я знаю точно). Джинсы сидят непристойно низко. Родинка – там, в разрезе между джинсами и футболкой – размером с кофейное зерно. У меня такая же, только на лопатке. Генетика. В машине он сел как можно дальше от меня. Смотрел в окно. Профиль чистый, античный. Как у того мальчика с фрески в Помпеях — "Нарцисс у источника". Я водил туда студентов на летнюю практику, и помню, как они шутили про сходство с одним из первокурсников. Тот покраснел, а я подумал, что да, пожалуй, есть сходство. Опасная мысль для преподавателя. – Куришь? — спросил я, учуяв запах табака. – А тебе какое дело? Резонный вопрос. Пятнадцать лет не было дела. Но теперь... Теперь я отвечаю за него. Буду видеть его каждый день. Утром, сонного, с отпечатками подушки на щеке. Вечером, уставшего после школы. Ночью... Нет, ночью я не буду его видеть. Не должен. Я знаю, что происходит. Читал исследования — когда родители встречают детей после долгой разлуки, не срабатывает механизм табуирования. Мозг не распознаёт родство, видит просто привлекательного молодого человека. У животных это называется обратным импринтингом. У людей должна включаться мораль, культура, сознание. Должна. Дом встретил нас лаем собаки. Андрей вышел на крыльцо — немного младше Вадима, надёжный, простой. Обнял Женю, не спрашивая. Вадим смотрел из дверей тем особенным взглядом художника, каким смотрят на интересную модель. Я видел этот взгляд раньше — когда он рисовал того паренька из соседнего дома. Неделями делал наброски, пока мальчик играл в баскетбол во дворе. Потом семья переехала, и Вадим сжёг все рисунки. Сказал, что не вышло поймать суть. Я не стал расспрашивать. – Красивый, — сказал Вадим просто, и Женя покраснел от шеи до ушей. Кристина вышла последней. Окинула взглядом — от старых кедов до взъерошенной макушки. – Надеюсь, ты не куришь в доме. – Пошла ты, — буркнул Женя. Я должен был вмешаться. Но я смотрел на него — тощего, злого, готового драться со всем миром — и думал о юных спартанцах. О святом Себастьяне кисти Гвидо Рени — там тоже мальчик, почти ребёнок, пронзённый стрелами и прекрасный в своей муке. Вечером, когда все разошлись, я сидел в кабинете с электронным дневником — защищенным паролем, никак иначе! Пытался писать о вине, об ответственности. Но рука выводила другое: Я видел многих красивых мальчиков. В аудиториях, где читаю лекции. В библиотеке, склонённых над конспектами. В коридорах, смеющихся слишком громко, слишком беззаботно. Научился смотреть, но не видеть. Замечать, но не запоминать. Это профессиональная деформация — или защита? — преподавателя литературы. Мы учим студентов видеть красоту в текстах, но должны быть слепы к красоте самих студентов. Но иногда кто-то проскальзывает сквозь защиту. Тот первокурсник, что пришёл в свитере с оленями на первую лекцию по английской поэзии. Смеялся над собой, когда я пошутил про рождественские традиции. У него были веснушки и привычка закусывать нижнюю губу, когда думал. Я давал ему дополнительную литературу, только чтобы видеть, как он приходит в кабинет, садится в кресло напротив, закидывает ногу на ногу. Джинсы натягивались, обрисовывая бедро. Я смотрел в окно, делая вид, что думаю о Китсе и Байроне. Или тот аспирант, что писал о гомоэротизме в прозе Уайльда. Умный, язвительный, с острым языком и не менее острыми скулами. Приносил мне черновики, исписанные мелким почерком, с пометками на полях. Его пальцы были всегда испачканы чернилами. Однажды он облизнул палец, перелистывая страницу, и я почувствовал... что? Желание? Зависть к этой странице? Но они все были условно взрослыми. Совершеннолетними. Это давало иллюзию допустимости моих мыслей — подумаешь, профессор засмотрелся на студента. Байрон спал со своими учениками, и никто не считает его чудовищем. Другие времена, другие нравы, но красота остаётся красотой. А теперь передо мной мой сын. Пятнадцать лет. Возраст Ромео. Возраст хористов в британских школах, которых старшие мальчики... Нет, не стоит думать об этом. ДАЖЕ УПОМИНАТЬ! об этом. Но как не думать, когда он сидит за ужином напротив, облизывает ложку, и я вижу кончик языка? Когда наклоняется за солью, и футболка задирается, открывая поясницу с россыпью родинок — созвездие, которое хочется изучить, назвать, нанести на карту? Меня несет течение, но я сам не знаю в какое озеро я впаду. Стоит ли вообще пытаться описать мои чувства? Одиннадцать вечера. Дом затих. Слышу воду — Женя в душе. Третий раз за день. Навязчивая чистоплотность, как у меня. Представляю, как вода стекает по его спине, собирается в ложбинке над копчиком. Мыло скользит по рёбрам — могу пересчитать их все, такой он худой. Интересно, он уже... взрослеет? Растут ли волосы там, где должны? Или он всё ещё гладкий, как те мальчики на полотнах Караваджо? Господи, что я пишу. Это мой сын. Мой сын. Если повторить достаточно раз, может, начну в это верить? Кристина спит. Иду на кухню — якобы за водой. Но знаю, что пройду мимо его комнаты. Дверь приоткрыта. Вижу край кровати, свесившуюся руку. На запястье кожаный браслет. Кто подарил? Девочка? Мальчик? При мысли о том, что кто-то касался этого запястья, целовал эти пальцы, становится дурно. Стою в темноте коридора как вор. Как извращенец. Как отец, который не знает, как быть отцом. Считаю его вдохи. Глубокий сон. На тумбочке светится телефон. Сообщение. От кого? – Папа? — сонный шёпот. Или мне показалось... Замираю. Но он спит, говорит во сне. Кого зовёт — меня или выдуманного отца, который не бросил его пятнадцать лет назад? Возвращаюсь в кабинет. Виски. Много виски. СМС от незнакомого номера: "Как Женька? Лёха волнуется." Удаляю. Женя узнает о беспокойстве Лёхи, когда я решу, что пора. Пять таблеток снотворного. Авось помогут. Но знаю — приснится. Он приснится. Как снились другие мальчики с картин старых мастеров. Только теперь у всех будет его лицо. Мой сын. Мой прекрасный, злой, недоступный сын.