Что-то страшное грядёт

      Открыл глаза он рано-рано. Настолько, что даже не кричали сонные петухи, мама не доила корову, а пастух, хороший знакомый папы, не выгонял стадо в луга. Он сел на постель, долго щурился, пытаясь привыкнуть к яркому свету с голубоватых потных окошек — июнь, лето, жара, солнце встаёт очень рано. Глаза слипались, голова ощущалась чугунной и хотелось улечься обратно на подушку, но он переборол себя, и, спотыкаясь о стулья, стал бродить по избе, выискивая свою рубаху.       Долго искать не пришлось — рубашка была обнаружена на печке. Эллиот поел молока с хлебом, крошки стёр тыльной стороной ладони. Вышел на крыльцо: солнце ярко бьёт в глаза, ветра никакого: деревья стоят неподвижно. Тишина, только кто-то проснулся раньше Эллиота: стучал возле кузницы молоток, и каждый удар, этот чистый, металлический звук отдавался в ушах лёгкой тряской. Однако ему было не до незнакомцев — побежал к сараю, взял удочек и почти полную банку червяков — длинные и толстые, то, что нужно для приманки! Уж сколько сил он потратил, чтобы добыть земных приятелей.       Топ, топ, топ! Со всех ног побежал к знакомому дому, где жил его новый друг. Оставил удочки и заветную банку на земле, а сам руками зацепился за оконную раму и залез в открытое окно. В постели ещё сладко спал Шанс, и Эллиот фыркнул, начав теребить его. — Шанс! — зовёт он — Шанс, вставай!       Зашуршало одеяло, послышалось сонное мычание. Шанс сел, почёсывая спину, лицо выглядело измятым после сна. — А не рано? — спросил он невинно, потирая глаза.       Эллиот разозлился. Значит он раздобыл червей, взял удочки, проснулся на целый час раньше, а вместо благодарности получает «а не рано?» — Кому-то рано, кому-то нет! — ворчит Эллиот, оглядывая Шанса с головы до ног.       Шанс соизволил взглянуть на окно, и лицо его оживилось, а глаза заблестели, пока он разглядывал пейзаж за окном. Но Эллиот его восхищения не разделял — утро уже было отравлено. — Эй, ты что, в ботинках пойдёшь? — пренебрежительно спросил Эллиот — А калоши, не…?       Шанс не нашёл ответа и принялся завязывать ботинок на второй ноге. — Ну да, ну, да… — тихо бормочет Эллиот — У вас, в Москве, небось босиком не ходят? — Ну и что? — ответил Шанс в ответ, вставая. — Да ничего… Может, пальто ещё возьмёшь? — Ну и возьму! Тебе какая разница? — покраснел от злости Шанс.       Эллиот заскучал. И зачем он в это ввязался? Лучше бы пошёл рыбачить с местными ребятами, они то толк в рыбалке знают! А этот… Вежливый до приторности! Вчера только: «Пожалуйста, пожалуйста…» Дать по шее, что ли, чтобы замолчал? И зачем он вообще согласился идти на рыбалку с москвичом, который не то что рыбы, да даже удочку, наверное, в руках не держал! — А ты ещё галстук надень! — язвит Эллиот — У нас рыба культурная — обидится, если к ней без галстука придёшь…!       Шанс, наконец поправил шнурки, и, подрагивая от обиды ноздрями, глядя прямо перед собой невидящим взглядом, аккуратно вылезая с окна. Он готов был отказаться от рыбалки прямо сейчас и тут же разреветься от жгучей обиды, но он так ждал этого утра! Настолько ждал, что всю ночь ворочался в постели. За ним нехотя вышел Эллиот, и ребята молча, не глядя друг на друга, словно заклятые враги, пошли по улице. Туман мягкой пеленой застелил деревню, как снег диковинным слоем падает на землю. Они шли по деревне, и туман отступал перед ними, открывая все новые и новые дома, побольше и поменьше, и сараи, и школу, и длинные ряды молочно-белых построек фермы… Будто скупой хозяин, он показывал все это только на минуту и потом снова плотно смыкался сзади.       Шанс жестоко страдал, сердце звучит учащённо от осевшей обиды. Он не сердился на себя за грубые ответы Эллиоту, сердился на Эллиота и казался себе в эту минуту неловким и жалким. Ему было стыдно своей неловкости, что не смог найти острый и колкий ответ, и, чтобы хоть как-нибудь заглушить это неприятное чувство, и он думал, ожесточась: «Ладно, пусть, пусть… Пускай издевается, он меня еще узнает, я не позволю ему смеяться! Подумаешь, велика важность босиком идти! Воображалы какие! Кому же взбрендит в голову босиком ходить?»       Но в то же время он с откровенной завистью и даже с восхищением поглядывал на босые ноги Эллиота, и на холщовую сумку для рыбы, и на заплатанные, надетые специально на рыбную ловлю штаны и серую рубаху. Интересно, какие ощущения можно испытать, соприкасаясь босой ногой с землёй…?       Проходили мимо колодца со старым, поросшим зеленью срубом. Вокруг — полевые цветы, высокая трава, летают бабочки. — Стой! — сказал хмуро Эллиот, явно держа обиду до сих пор, впрочем, как и Шанс — Попьём!       Он подошел к колодцу, загремел цепью, вытащил тяжелую бадью с водой и жадно приник к ней. Пить ему совсем не хотелось, но он считал, что лучше этой воды нигде нет, и поэтому каждый раз, проходя мимо колодца, пил ее с огромным наслаждением. Вода, такая кристально чистая, переливаясь через край бадьи, плескала ему на босые ноги, он поджимал их, но все пил и пил, изредка отрываясь и шумно дыша и снова примыкая, не пропуская и капли. — На, пей, — сказал он наконец Шансу, вытирая рукавом губы. На рукаве образовалось небольшое влажное пятно.       Шансу тоже не хотелось пить, но, чтобы еще больше не рассердить Эллиота, он послушно припал к бадье и стал тянуть воду мелкими глоточками, пока от холода у него не заломило в затылке. Вода оказалось вкусной, имеющей приятный привкус, и он ненароком сделал ещё пару глотков, оставляя во рту часть воды и перекатывая её по языку, наслаждаясь вкусом. — Ну, как водичка? — самодовольно спросил Эллиот, когда Шанс отошел от колодца. — Нормальная! — отозвался он громко и поежился. —Небось в Москве такой нету? — ядовито прищурился Эллиот.       Шанс ничего не ответил, только втянул сквозь сжатые зубы воздух и примиряюще улыбнулся. — Ты ловил ли рыбу-то? — спросил Эллиот. — Нет… Только видел, как ловят, — упавшим голосом сознался и робко взглянул на Эллиота.       Это признание несколько смягчило Эллиота, и он, пощупав банку с червями, сказал как бы между прочим: — А вчера мальчонка один сома видел… — У Шанса заблестели глаза, точно стеклянные. — Большой? — А ты думал! Метра два… А может, и все три — в темноте не разобрать было. Он там аж перепугался, думал, крокодил настоящий! Не веришь? — Врешь! —восторженно выдохнул Шанс и подернул плечами; по его глазам было видно, что верит он всему безусловно, даже если сказанное Эллиотом звучало бы абсурдно. — Я? вру? — Эллиот изумился — Хочешь, айда завтра с ребятами ловить! Ну? — А можно? — с надеждой спросил Шанс, облизав пересохшие губы. — А чего… — Эллиот махнул рукой —Снасть у меня есть. Лягвы, вьюнов наловим… Будет всё, не бойся! И у ребят всё есть... Главное, попроситься к ним хорошенько...       Шансу стало необыкновенно весело, и он только теперь почувствовал, как хорошо выйти утром из дому, когда солнце своими лучами опаляет кожу, а вокруг только деревья да едва заметно вытоптанная тропинка. Как славно и легко дышится, как хочется побежать по этой мягкой дороге, помчаться во весь дух, подпрыгивая и взвизгивая от восторга! А от звонкого голоса Эллиота сердце легонько сжималось, только вот неизвестно ему, от чего это всё. Что это так странно звякнуло там, сзади? Кто это вдруг, будто ударяя раз за разом по натянутой тугой струне, ясно и мелодически прокричал в лугах? Где это было с ним? А может, и не было? Но почему же тогда так знакомо это ощущение восторга и счастья? — Что это затрещало так громко в поле? Мотоцикл? — Шанс вопросительно посмотрел на Эллиота. — Трактор, наверное! — ответил важно он. — Трактор? Но почему же он трещит? — Это он заводится… Скоро заведется… Слушай — Послышалось более громкое гудение — Во-о! Слыхал? Загудел! —Шанс посмотрел в ту сторону, откуда слышался гул трактора, и тотчас спросил, резко меняя тему: — А ты рыбу давно ловишь? — Не… Поздно начал ловить. Папа научил! А я хочу потом сестру учить — когда подрастёт. Буду с ней ходить! А то эти соседские олухи дай бог соизволят что-то правильно сделать, а знатки со мной не водятся! Ну а как же без компании ловить? Сущая мука! — А какая у вас рыба? — вполголоса спросил Шанс, не отводя взгляда от Эллиота. — Рыба? Да всякая плавает! Карася видел, щуку, ну, потом эти… окунь, плотва, лещ… Еще линь. Знаешь линя? Как поросёнок… Тоолстенький! Я сам первый раз поймал — рот разинул. Подумал, не монстра я какого-то выловил… — А много можно поймать? — Гм… Ну-с, как повезёт! Бывает, жирного такого выловишь, что еле-еле общими усилиями вытащишь! А бывает, хиленькую такую рыбку выловишь. — Ого — восторженно произнёс он — Надеюсь, мы выловим большую…       Деревня скоро осталась позади, бесконечно потянулся низкорослый овес, впереди еле проглядывала темная полоса леса, но Шансу не было страшно — лучи света освещали дорогу и не оставляли возможности нарисовать паранойе какое-то лесное чудище. — Долго еще идти? — спрашивал Шанс каждые пять минут. — Скоро… Вот рядом, пошли, пошли быстрее! — каждый раз отвечал Эллиот, с энтузиазмом покрепче хватая удочки, словно они могут выпасть из его цепких пальцев.       Вышли на бугор, свернули вправо, лощиной спустились вниз, прошли тропкой через льняное поле, подрагивая ногами от щекотки и тут совсем неожиданно перед ними открылась река. Она была небольшой, но на вид глубокой, густо поросла ракитником, ветлой по берегам, ясно звенела на перекатах и часто разливалась глубокими мрачными омутами. Солнце наконец взошло; тонко заржала в лугах лошадь, слышно, как она перебирает копытами, и как-то необыкновенно быстро посветлело, порозовело все вокруг; еще отчетливей стала видна блестящая седая роса на елках и кустах, а голубовато-серый туман лёг на дальние деревья. В омутах раздавались редкие тяжкие всплески. Шанс задумался: а не рыбы эти всплески делали?       Шанс готов был хоть сейчас начать ловить, но Эллиот шел все дальше берегом реки. Они почти по пояс вымокли в росе, когда наконец Эллиот шепотом сказал: «Здесь!» — и стал медленно спускаться к воде. Нечаянно он оступился, влажные комья земли и прилипшей к ней глины посыпались из-под его ног, и сразу же закрякали утки, задёргали крыльями, плескаясь водой, взлетели и потянулись над рекой, пропадая в тумане сверху деревьев. Эллиот съежился и зашипел, как гусь. Шанс тыльной стороной ладони вытер пот со лба и спрыгнул вслед за Эллиотом вниз. Оглядевшись, он поразился мрачности, которая царила в этом омуте. Пахло сыростью, глиной, тиной, вода была тёмно-синие, казалось, даже дружелюбное солнце не желало находиться здесь, у воды, ведь было сыро, угрюмо и холодно. — Тут, знаешь, глубина какая? — Эллиот округлил глаза, шепча заговорческим тоном. — Тут и дна нету… А может и есть, но я не проверял и не хочу…       Шанс немного отодвинулся от воды и вздрогнул, когда у противоположного берега гулко ударила рыба. Уж слишком нагнетали слова Эллиота. — В этом бочаге у нас никто не купается… — мучительно медленно тянул Эллиот. — Почему? — слабым голосом спросил Шанс, поглядывая на воду и сразу же отводя от неё взгляд, испуганный чернотой. — Засасывает… Как ноги опустил вниз, так все… Вода вниз утягивает. А Ту Тайм говорил, там осьминоги на дне лежат! — Осьминоги только… в море бывают… — неуверенно сказал Шанс и еще больше отодвинулся. — В море, в море… Сам знаю! Не дурак же! А Ту Тайм видел! Пошел на рыбалку, идет мимо, глядит, из воды щуп по берегу шарит… Ну? Ту Тайм аж до самой деревни бежит, только со взрослыми пошел свои удочки забирать! Хотя, наверное, он врет, я его знаю… Тот ещё выдумщик! — Эллиот сказал последнее с некоторой неуверенностью, словно он действительно был не очень уверен, что Ту Тайм всё придумал. От этого ноги у Шанса подкосились.       Шанс съёжился, а Эллиот, уже забыв про байки о осьминогах, нетерпеливо поглядывал на воду, и каждый раз, когда шумно всплескивала рыба, лицо его принимало напряжённо-предвкушающее выражение. Размотав удочки, он передал одну из них Шансу, отсыпал ему в попрошенную у мамы спичечную коробку червей и головой кивнул на место, где ловить.       Закинув насадку, Эллиот, не выпуская из рук удилища, нетерпеливо уставился на поплавок. Почти сейчас же неумело закинул свою насадку и Шанс, но зацепил при этом удилищем за камыши. Эллиот сурово взглянул на Шанса, выругался шепотом, а когда перевел взгляд опять на поплавок, то вместо него увидел легкие расходящиеся круги. Эллиот со силой плавно повел рукой вправо, с наслаждением почувствовал, как в глубине упруго заходила рыба, но напряжение лески вдруг ослабло, рука отдёрнулась, и из воды, чмокнув, выскочил пустой крючок. Эллиот задрожал от ярости, прикусывая нижнюю губу. — Ушла, а? Ушла… — ругался он, надевая мокрыми руками нового червя на крючок.       Снова забросил насадку и снова, не выпуская из рук удилища, неотрывно смотрел на поплавок, ожидая новой рыбы. Но поклевки не было, и даже всплесков не стало слышно. Рука у Эллиота быстро устала, и он осторожно воткнул удилище в мягкий берег. Шанс посмотрел на Эллиота и последовал его примеру.       Солнце, поднимаясь все выше, заглянуло наконец и в этот мрачный омут. Вода сразу ослепительно засверкала, и загорелись капли росы на листьях, на траве и на цветах. Вода стала резко дружелюбно выглядеть, когда она приняла голубоватый оттенок с желтоватыми бликами. Шанс, жмурясь, посмотрел на свой поплавок, потом оглянулся и неуверенно спросил: — А что, может рыба в другой бочаг уйти? — Конечно может! — надул губы Эллиот — Та сорвалась и всех распугала. А здоровая была… Я как дернул, так у меня руку сразу вниз потащило! Может, на килограмм потянула бы… — Эллиоту стало немного стыдно, что он упустил рыбу.        Шанс вдруг схватился за удочку: поплавок чуть шевельнулся. Напрягаясь, будто дерево с корнем вырывая, он медленно вытащил удочку из земли и, держа ее на весу, чуть приподнял вверх. Поплавок снова качнулся, лег набок, чуть подержался в таком положении и опять выпрямился. Эллиот перевел дыхание, округлил глаза и увидел, как Шанс, побледнев, медленно приподнимается. Эллиоту ещё жарче, пот мелкими капельками выступил у него на носу и верхней губе. Поплавок опять вздрогнул, пошел в сторону, погрузился наполовину инаконец исчез, оставив после себя едва заметный завиток воды, и только тогда Эллиот начал помогать. Эллиот, как и в прошлый раз, мягко подсек и сразу подался вперед, стараясь выпрямить удилище. Леска с дрожащим и звуком, когда что-то тонкое натягивают, начала еще большее сопротивление, когда Эллиот привстал, перехватил удочку другой рукой и, чувствуя сильные и частые рывки, опять плавно повел руками вправо. Шанс изумлённо смотрет, и, блестя отчаянными круглыми глазами, закричал тонким голосом: — Давай, давай, дава-ай! — такого азарта он никогда не чувствовал. — Ща-ас! — просипел Эллиот, пятясь, часто переступая ногами.       На мгновенье рыба вырвалась из воды, показала свой сверкающий широкий бок с блестящими чешуйками, туго ударила хвостом, подняла фонтан голубых брызг и опять ринулась в холодную глубину. Но Эллиот, всё ещё надеясь, уперев комель удилища в живот, все пятился и кричал: — Врешь, не уйде-ешь!       Наконец он подвел сопротивляющуюся рыбу к берегу, рывком выбросил ее на траву и сразу же придавил её руками. У Шанса пересохло горло, сердце неистово колотилось… — Что у тебя? — присев на корточки, спрашивал он — Покажи, что у тебя? — Ле-ещ! — с восторгом выговорил Эллиот. Он осторожно вытащил из-под рук большого холодного леща, повернул к Шансу свое счастливое широкое лицо, сипло засмеялся было, но улыбка его внезапно пропала, глаза испуганно уставились на что-то за спиной Шанса, он съежился, ахнул: — Удочка-то… Глянь-ка! Быстрее, быстрее! — указывает он за спину Шанса.       Шанс обернулся и увидел, что его удочка, отвалив ком земли, медленно сползает в воду и что-то сильно дергает леску. Он вскочил, споткнулся и, на коленях подтянувшись к удочке, успев схватить ее. Удилище сильно согнулось. Шанс повернул к Эллиоту бледное лицо, одним выражением лица спрашивая: «А что делать то?» — Держи! — крикнул Эллиот.       Но в этот момент, когда он обрабатывал услышанное, земля под ногами у Шанса зашевелилась, подалась, он потерял равновесие, выпустил удочку, нелепо, будто ловя мяч, всплеснул руками, звонко крикнул: «Ааа!» — и плюхнулся в воду. — Дурак ты! — начал громко ворчать Эллиот, злобно и страдальчески искривив лицо — Недотепа! Там же такой улов…!       Он вскочил, схватил ком земли с влажной травой, готовясь швырнуть в лицо Шансу, как только он вынырнет. Но, взглянув на воду, он замер, и у него появилось то томительное чувство, которое испытываешь во сне: Шанс в трех метрах от берега бил, шлепал по воде руками, запрокидывал к небу белое лицо с выпученными глазами, захлебывался и, окунаясь в воду, все силился что-то крикнуть, но в горле из-за воды у него клокотало и получалось: «Уаа… Уа-а.»       «ТОНЕТ! — с ужасом подумал Эллиот — Утягивает!» Бросил комок земли и, вытирая липкую руку о штаны, чувствуя слабость в ногах, попятился вверх, прочь от воды. На ум ему сразу пришел рассказ Ту Тайма о громадных осьминогах на дне бочага, в груди и животе всё скрючилось от ужаса: он понял, что Шанса схватил осьминог… Земля сыпалась у него из-под ног, он упирался трясущимися руками, соскальзывающими из-за глины, и, совсем как во сне, неповоротливо и тяжело лез вверх. Наконец, подгоняемый страшными звуками, которые издавал Шанс, Эллиот выскочил на луг и кинулся к деревне, чтобы позвать взрослых, но, не пробежав и десяти шагов, остановился, будто споткнувшись, чувствуя, что убежать никак нельзя. Поблизости никто не живёт, до деревни далеко, некому было крикнуть о помощи… Эллиот судорожно шарил в карманах и в сумке в поисках хоть какой-нибудь верёвки, и, не найдя ничего, бледный, стал подкрадываться к бочагу. Подойдя к обрыву, он заглянул вниз, ожидая увидеть страшное и в то же время надеясь, что все как-то обошлось, и опять увидел Шанса. Шанс теперь уже не бился, он почти весь скрылся под водой, только макушка с серыми торчащими волосами была еще видна. Она скрывалась и опять показывалась, скрывалась и показывалась… Эллиоту стало необычайно страшно, будто это он сейчас тонет. Не отрывая взгляда от этой макушки, он побежал вниз.       Он, как был, в рубашке, с сумкой через плечо, прыгнул в воду, в два взмаха подплыл к Шансу, схватил его за руку. Шанс инстинктивно вцепился в Эллиота, быстро-быстро стал перебирать руками, цепляясь за его рубашку и сумку, ведь все силы потратил на барахтанье, но продолжал наваливаться на него и по-прежнему выдавливал из себя хрипы. Вода хлынула Эллиоту в рот. Чувствуя у себя на шее мертвую хватку, он попытался выставить из воды свое лицо, но Шанс, дрожа, все карабкался на него, наваливался всей тяжестью, стараясь опираться на него. Эллиот захлебнулся, закашлялся, задыхаясь, глотая воду, и тогда ужас охватил его, в глазах с ослепительной силой вспыхнули красные и желтые круги. Он понял, что Шанс вот так утопит его, что он пойдёт ко дну прямо ко всем этим осьминогам, дернулся из последних сил, забарахтался, закричал так же нечеловечески страшно, как кричал Шанс минуту назад, ударил его ногой в живот, вынырнул, увидел сквозь бегущую с волос воду яркий сплющенный шар солнца, размываемый из-за воды, чувствуя еще на себе тяжесть Шанса, оторвал, сбросил его с себя, замолотил по воде руками и ногами и, поднимая кучу пены и воды, в ужасе бросился к берегу.       И, только ухватясь рукой за прибрежные камыши, он опомнился и посмотрел назад. Взбаламученная вода в омуте успокаивалась, и никого уже не было на ее поверхности. Из глубины весело выскочили несколько пузырьков воздуха, и у Эллиота застучали зубы. Он оглянулся: ярко светило солнце, и листья кустов и ветлы блестели, радужно горела паутина между цветами, и все было так же, как и всегда, все дышало покоем и тишиной, и стояло над землей тихое утро, а между тем вот только сейчас, совсем недавно случилось страшное — только что утонул человек, и это он, Эллиот, ударил, утопил его. Эллиот моргнул, отпустил камыши, повел плечами под мокрой рубашкой, глубоко, с перерывами и паникой вдохнул воздух и нырнул. Открыв под водой глаза, он не мог сначала ничего разобрать: кругом дрожали неясные желтоватые и зеленоватые блики и какие-то водоросли, освещенные солнцем. Но свет солнца не проникал туда, в глубину Эллиот опустился еще ниже, проплыл немного, задевая руками и лицом за за водоросли, и тут увидел Шанса. Страшнее картины Эллиот никогда не видел: Шанс держался на боку, одна нога его запуталась в траве, а сам он медленно поворачивался, покачиваясь, шевеля левой рукой, словно пробуя на ощупь воду. Эллиоту показалось, что Шанс притворяется и нарочно покачивает рукой, что он следит за ним, чтобы схватить, как только он дотронется до него. Чувствуя, что сейчас задохнется, Эллиот рванулся к Шансу, схватил его за руку, зажмурился, торопливо дернул тело вверх. Вынырнув, он громко задышал, сплёвывая воду, и теперь ему ничего не нужно и не важно было, кроме как дышать и чувствовать, как грудь раз за разом наполняется чистым и сладким воздухом.       Не выпуская рубашки Шанса, он стал тянуть его к берегу. Плыть было тяжело, всё дрожало, сердце ныло, голова кружилась. Почувствовав дно под ногами, Эллиот вылез сам и вытащил Шанса. Он вздрагивал, касаясь холодного тела, глядя на мертвое, неподвижное лицо, ему становилось всё страшнее и страшнее…       Перевернув Шанса на спину, он стал разводить его руки, давить на живот, дуть в нос. Он запыхался и ослабел, а Шанс был все такой же белый и холодный. Никаких признаков жизни. «Умер…?» — с испугом подумал Эллиот, и ему стало очень плохо. Убежать бы куда-нибудь, спрятаться, чтобы только не видеть этого равнодушного, холодного лица! Эллиот громко заплакал от ужаса, вскочил, схватил Шанса за ноги, вытянул, насколько хватало оставшихся сил, вверх и, побагровев от натуги, начал трясти. Голова Шанса билась по земле, волосы свалялись от грязи. И в тот самый момент, когда Эллиот, окончательно обессилев и упав духом, сел и начал рыдать — изо рта Шанса хлынула вода, он застонал и судорога прошлась по его телу. Эллиот уткнулся ладонями в лицо, не слыша ничего, кроме своего плача и звона в ушах.       Шанс оперся слабыми руками, привстал, точно собираясь куда-то бежать, но снова повалился, снова зашелся судорожным кашлем, брызгаясь водой и корчась на сырой траве. Эллиот, услышав шуршание, отполз в сторону и с успокоением посмотрел на Шанса. Ничто на свете не было ему милее этого бледного, испуганного и страдающего лица. Робкая, влюбленная улыбка светилась в глазах Эллиота, и он бессмысленно спрашивал: — Ну как? Ну как…?       Шанс немного оправился, вытер рукой лицо, взглянул на воду и незнакомым, хриплым голосом, с заметным усилием, будто впервые говорит, заикаясь, выговорил: —Как я… то-ну-ул… — голос звучал ужасно жалко.       Тогда Эллиот вдруг сморщился, зажмурился, из глаз у него брызнули новые слезы, и он заревел с новой силой, заревел горько, безутешно, сотрясаясь всем телом, задыхаясь и стыдясь своих слез. Плакал он от радости, от пережитого страха, от того, что все хорошо кончилось, что Ту Тайм врал и никаких осьминогов в этом бочаге нет, что всё это выдумки.       Глаза Шанса потемнели, рот приоткрылся, с испугом и недоумением смотрел он на Эллиота, медленно подползая к нему. — Ты… Чего? — выдавил он из себя. — Да-а… — выговорил Эллиот, что есть силы стараясь не плакать и вытирая глаза рукой — Ты уто-о… уто-па-ть… а мне тебя спа-а… сп... спаса-а-ать…       И он заревел еще отчаянней и громче. Шанс заморгал, покривился, посмотрел опять на воду, и сердце его дрогнуло, он все вспомнил… — Ка… как я тону-ул!.. — будто удивляясь, сказал он и тоже заплакал, но тихо и едва заметно, только дергая плечами, беспомощно опустив голову и обнимая своего спасителя.       Вода в омуте давно успокоилась, рыба с удочки Шанса сорвалась. Светило солнце, пылали кусты, обрызганные росой, и только вода в омуте оставалась все такой же тёмно-синей. Воздух нагрелся, и постепенно начало теплеть не только тело, но и душа, и горизонт дрожал в его теплых струях. Издали, с полей, с другой стороны реки, вместе с порывами робкого ветра летели запахи сена и сладкого клевера. И запахи эти, смешиваясь с более дальними, но острыми запахами леса, и этот легкий теплый ветер были похожи на дыхание проснувшейся земли, радующейся новому светлому дню, пока они молча обнимались, а Шанс задавался вопросом: почему ему не страшно, но сердце всё равно стучит?