The rain was the end.

Хенджин долго стоял у ворот кладбища, не решаясь войти. Ветер гнал мелкий дождь прямо в лицо, прилипая к коже ледяными иголками. Куртка промокла, джинсы тянулись к земле тяжёлой тканью. Но он всё равно шагнул вперёд. Дорожка была скользкой, под ногами хлюпала грязь. На каждой плите лежали цветы — кто-то принёс свежие, кто-то оставил старые, уже потемневшие. Всё это почему-то казалось до боли одинаковым: жизнь, которая кончилась, и чьи-то попытки сохранить память. Хенджин остановился у знакомой плиты. Имя, выбитое чёткими буквами. Даты. Он прочитал их в сотый раз, хотя давно знал наизусть. Каждый раз, когда взгляд скользил по ним, внутри всё сжималось, словно впервые. Он поставил букет белых лилий, поправил их, чтобы не завалились. Долго смотрел на них, будто это могло что-то изменить. — Привет, Минхо, — тихо сказал он. Голос сорвался. — Я снова пришёл. Он опустился на колени прямо в грязь, даже не думая о том, что потом придётся отстирывать. Коснулся камня ладонью. Холод ударил в пальцы. — Ты помнишь, как смеялся надо мной, когда я говорил, что ненавижу дождь? — он выдохнул и закрыл глаза. — Ты говорил, что дождь — это начало чего-то нового. А я… я до сих пор не могу понять, что нового началось для меня тогда. В голове всплыло — тот день. Дождь, мокрый асфальт, звонок в кармане. Номер неизвестный. Хенджин ответил, и чужой голос сказал ровным тоном: «Авария. Ваш близкий…» Дальше слова утонули в гуле крови в ушах. Он помнил, как сел на пол в коридоре. Телефон всё ещё был в руке, но он не слышал, что говорят дальше. Только повторял: «Нет… нет… нет…» пока пальцы не побелели от напряжения. Сейчас это воспоминание снова било по сердцу. Хенджин провёл рукой по мокрым буквам. — Знаешь, я всё ещё жду. Каждый раз, когда начинается дождь, я ловлю себя на мысли, что услышу твой мотоцикл. Что ты приедешь, мокрый насквозь, с этой дурацкой улыбкой. Будешь смеяться и скажешь, что я слишком драматизирую. Он горько усмехнулся и опустил голову. Перед глазами всплыло другое: последний разговор. Ссора. — Ты слишком рискуешь! — тогда почти крикнул он, сжимая руки в кулаки. Минхо, не отрывая взгляда от шлема, только усмехнулся: — А ты слишком боишься. — А если ты разобьёшься?! — Тогда знай, — Минхо подошёл ближе, обнял так крепко, что перехватило дыхание. — Я всё равно всегда буду с тобой. Даже если не рядом. Эти слова прожигали память. Хенджин снова сжал кулак и прижал его к плите, словно хотел пробить холодный камень и вытащить его оттуда. — Ты обманул меня, Минхо, — хрипло сказал он. — Ты сказал, что всегда будешь рядом. А теперь меня окружают только тишина и дождь. Слёзы снова поднялись к глазам. Он сжал зубы, уткнулся лбом в камень. Земля пахла мокрой листвой, воздух был тяжёлый, будто давил на грудь. Долго сидел так, не двигаясь. И только когда сильнее подул ветер, Хенджин услышал, как с ветки сорвался лист и упал прямо на плиту. Машинально накрыл его ладонью, как будто защищал. — Я правда скучаю, — прошептал он. — Я больше не знаю, как жить без тебя. Он замолчал, слушая стук дождя. И вдруг — или это показалось, или это было на самом деле — в шуме воды ему послышался знакомый смешок. Такой лёгкий, чуть насмешливый, какой всегда был у Минхо. Хенджин поднял голову. Никого. Только дождь. Только мокрые листья. И всё же губы дрогнули в кривой, болезненной улыбке. — Если ты здесь… — прошептал он. — Тогда пусть дождь будет моим напоминанием о тебе. Хенджин долго молчал, глядя на мокрую плиту. Ладонь всё ещё лежала на холодном камне, и сквозь этот холод к нему вдруг потянулись образы, слишком живые, чтобы быть просто памятью. … Лето. Жаркий вечер. Они сидят на крыше дома, куда Минхо притащил его «посмотреть на закат». Хенджин тогда ворчал, что лестница шаткая, что это опасно, что соседи вызовут полицию. Минхо только хохотал и тащил его за руку. — Смотри, — сказал он, когда они устроились на тёплом бетоне. Перед ними раскинулся город, залитый оранжевым светом. Машины мелькали внизу, но здесь, наверху, всё казалось другим. Тише, спокойнее. — Красиво, — нехотя признал Хенджин. — Вот видишь, — Минхо ткнул его в плечо. — Если бы не я, ты бы никогда не выбрался из своей скучной жизни. Хенджин закатил глаза, но всё равно улыбнулся. В тот момент он понял: да, именно это «безумие» делает его жизнь яркой. … Другое воспоминание вспыхнуло резко, как вспышка света. Холодная зима, у них замёрзли руки. Минхо, заметив, что Хенджин кутается в шарф, вдруг остановился и снял свои перчатки. — На, — протянул их. — Ты что, совсем? Ты же сам замёрзнешь! — Я сильнее, чем выгляжу, — усмехнулся Минхо. — А ты у меня нежный. Он натянул перчатки на Хенджина сам, держа его пальцы в своих чуть дольше, чем нужно. А потом наклонился и быстро поцеловал в нос, отчего Хенджин покраснел до ушей и едва не оттолкнул его. — Ты дурак, — пробормотал он. — Но твой дурак, — ответил Минхо с такой тёплой улыбкой, что сердце сжалось. … И ещё — маленькая кофейня. Уютная, с запотевшими окнами. Они сидят рядом, пьют какао. Минхо рисует пальцем сердечки на стекле и делает вид, что не понимает, почему Хенджин злится, когда официантка называет их «парочкой». — Но мы же и есть парочка, — сказал он потом тихо, наклоняясь к уху. — Или я что-то путаю? Хенджин ничего не ответил, только толкнул его в бок, пряча улыбку. … Эти воспоминания обрушились на него слишком резко. Грудь сжало так, что он едва смог вдохнуть. Всё это было так реально, так близко. Как будто протяни руку — и он снова почувствует тепло пальцев Минхо. Но перед ним был лишь холодный камень. Хенджин закрыл глаза, и слёзы потекли по щекам, смешиваясь с дождём. — Я помню всё, Минхо, — прошептал он, голос сорвался. — Каждую мелочь. Как ты смеялся, как смотрел на меня, как бесил своими выходками… и как делал меня счастливым. И именно это убивает меня сейчас — то, что я помню всё, а ты больше ничего не сможешь добавить к этим воспоминаниям. Он провёл рукой по камню и опустил голову. — Мне страшно, — признался он. — Страшно, что однажды я забуду твой голос. Твою улыбку. Что всё останется только в этих картинках в голове. А я хочу жить с тобой, Минхо, а не с воспоминаниями. Тишина давила. Но вместе с ней Хенджин ощущал что-то другое — будто дождь сам по себе стал ответом. Он поднял глаза к небу. И в этот момент в его памяти снова вспыхнул тот смех. Живой, настоящий. Такой, каким он был всегда. Ветер сорвал с дерева ещё один лист и бросил его к ногам. Дождь стихал, переходя в мелкую морось. Воздух пах мокрой землёй и осенью. Хенджин тяжело поднялся с коленей. Джинсы промокли насквозь, руки дрожали. Он поправил цветы, которые положил, ещё раз провёл ладонью по плитe. — Я ухожу, Минхо, — тихо сказал он. — Но только отсюда. Не от тебя. Никогда. Он сделал несколько шагов назад, ещё раз посмотрел на могилу. Серое небо нависало сверху, а дождь почти перестал. В груди было пусто и тяжело, но вместе с этим — тихое ощущение, что он действительно не один. Развернувшись, Хенджин пошёл по аллее кладбища. Мокрая дорожка блестела, листья липли к подошвам. За спиной осталась тишина, а впереди — город, шумный, равнодушный, живой. И всё же каждый шаг давался трудно, словно он уходил от части самого себя. На выходе он остановился, поднял взгляд к небу и позволил последним каплям дождя коснуться лица. — Если ты и правда рядом… — прошептал он. — Тогда дождь станет нашим тайным знаком. Он глубоко вдохнул, натянул капюшон и вышел за ворота. А ветер всё ещё шептал ему в спину, будто чей-то голос не отпускал до конца.