Камнем с высоты

POV Владимир Практически не ощутив характерной обжигающей горечи водки, я осушил в несколько глотков рюмку на тонкой изящной ножке с сорокаградусной прозрачной жидкостью и в бессильной ярости швырнул ее в закрывшуюся за Ней двустворчатую дверь. От встречи с благородной дубовой древесиной хрусталь со звоном брызнул в стороны, а я сел на край изысканно сервированного стола, прикрыл веки и глубоко вдохнул теплый воздух малой столовой, нагретый большим мраморным камином, разожженным дворовыми. Сейчас он показался мне удушливым, пропитанным ядовитой черной горечью, медленно выдохнув через нос, я провел ладонью по лицу, пытаясь успокоиться и более-менее придти в себя, и открыл глаза. Опустившись обратно на стул, я наполнил очередную за этот ноябрьский вечер стопку и выпил, не закусывая, водка напомнила мне мою собственную жизнь, такая же горькая и бесцветная. В красивой столовой в пастельных тонах с резной мебелью из красного дерева, шелковыми кремовыми портьерами на окнах, картинами известных живописцев в золоченых рамах на стенах и завешанным плотной черной тканью зеркалом, ибо еще не прошло девяти дней со смерти отца, казалось, всё еще висели наши последние слова, Её и мои. Её насмешливое и щедро приправленное ледяным презрением, «Хозяин», болезненно ударившее по мне словно огненным хлыстом, и моё, «Пошла вон отсюда», с горьким принятием неизбежного… «Идиот… Неужели ты мог поверить, что потеряв Михаила, Она добровольно придет к тебе, пожелает быть с тобой, согласится стать твоей?..», нашептывал противный внутренний голос. Наверное, я просто слишком сильно хотел в это поверить, а выпитый накануне крепкий алкоголь затуманил сознание, притупил критическое мышление, лишил возможности видеть очевидное. Она пришла отомстить мне за унижение, за разрушение иллюзии в глазах Репнина, который Её бросил, как только узнал о крепостном положении объекта своей влюбленности. И у Неё это в полной мере получилось… Мишель – мой давний друг еще со времен учебы в Кадетском корпусе, я хорошо его понимаю, он – дворянин и знает себе цену. И я не ошибся, князь отвернулся от Неё, как только узнал, что ему морочила голову крепостная актриса, выдававшая себя за дворянку, он не простил Ей лжи и ускакал в ночь. Если княжеское восхищение и не превратилось в отвращение, то от него точно не осталось и следа… Танец Семи Вуалей оказался верным тактическим решением, я получил, что хотел. Вот только почему мне самому теперь так гадко внутри?.. Ты решила испытать любовь Михаила?.. Ну, что ж, испытала… Думала, он продолжит любить обманщицу-крепостную?.. Как видишь, отнюдь… Опять я рушу жизнь, опять я слышу боль, Опять кричат тоской больные вены. «За одну минуту вы разрушили мир ряда людей… Кто-нибудь стал счастливее из-за этого?.. Не стал… Ваш поступок не достоин порядочного дворянина… А Михаилу нужно быть осторожнее в выборе друзей… Ваш отец был высоко порядочным и очень деликатным человеком, и он бы ужаснулся, узнав, что вы сегодня натворили…» После очередной выпитой рюмки водки в сознании всплыли недавние слова господина Оболенского, старинного друга моего покойного отца, полные разочарования, праведного гнева и не лишенные истины. Что поделаешь, коли вокруг меня сплошь одни порядочные, благородные и хорошие люди, а вот я не такой, я привык быть в глазах окружающих негодяем, так что разочарование директора Императорских театров уж как-нибудь переживу. Кто дал вам всем право судить меня?.. Что вы знаете обо мне, моих мыслях и чувствах?.. Ничего… Вот и оставьте меня все в покое… Ты разменяла всё, ты доиграла роль, Ушла, оставив яд измены. Ушла, оставив яд. Кто виноват? Я ведь, правда, желал сделать всё по-другому, иначе. Хотел отдать Тебе вольную, написанную покойным отцом, в благодарность за то, что помогла избежать ареста за убийство собственного отца, оставив господина Забалуева, предводителя уездного дворянства, этого скользкого и ничтожного человека, ни с чем. Ты же решила, что можешь безнаказанно целоваться с Репниным в моем доме. Не бывать этому, Ты – моя, Ты принадлежишь мне одному, я – твой хозяин, и я слишком ревнив, дабы стерпеть подобное, чтобы отдать Тебя другому, даже своему лучшему другу… «Вы имеете в виду, что я должна жить здесь… с вами?» А Ты ведь всё верно тогда почувствовала, кружа по библиотеке в своем невозможном траурном платье с глубоким вырезом на высокой полной груди, естественно предназначенным взору Репнина, но и я ведь не слепой, и распространяя по кабинету тонкий манящий аромат своих духов. Да, я хочу, чтобы Ты жила со мной, засыпала и просыпалась в моей постели, только Ты ведь не согласишься, я знаю, рассмеешься мне в лицо, Тебе лучше в лесу с волками, чем со мной постели… Ты решила сбежать от меня… Думаешь, я не нашел бы Тебя даже на краю земли?.. Так вот знай, Ты сильно ошибаешься… Наверняка, это олух Никита уговорил Тебя на побег, абсолютно не подумав, что в бегах Ты пропадешь, ибо беглых крепостных ничего хорошего не ждет. Я не допущу этого, я просто не смогу Тебя отпустить, потому что… не смогу и всё… И нету больше сил, играть пустую роль, Закрыт театр, и ушли актёры. Но также в тишине я слышу голос твой, Забыть тебя смогу не скоро. Забыть тебя бы рад. Кто виноват? Следующая стопка водки опустела, а я прикрыл веки, и снова яркие картинки воспоминаний о произошедшем в этой столовой полчаса или уже пару часов назад обрушились на меня яростной лавиной. Звучит тягучая восточная мелодия с ее непередаваемым чувственным ритмом в исполнении крепостных музыкантов, Ты эротично изгибаешься и кружишься в соблазнительном арабском танце на персидском ковре, браслеты на тонких запястьях и мониста на округлых бедрах позвякивают ей в такт. С костюмом я определенно не прогадал, бирюзовый с золотым оттеняют твою молочно-белую кожу, открытый лиф демонстрирует красивую полную грудь, полупрозрачная юбка на широких бедрах не скрывает стройных ног, рыжий парик в тёплом свете горящих в бронзовых канделябрах свечей полыхает огнем. Ты сама словно превратилась в огонь, в испепеляющее Адское пламя, огонь неприкрытой ненависти полыхает в твоих лазоревых очах, подведенных черным на восточный манер, Ты ненавидишь меня, своего хозяина. Наверняка, подобно библейской Саломее, Ты в эти минуты жаждешь мою голову, мою жизнь, желаешь моей смерти, а я хочу Тебя, огонь желания вспыхивает в крови, бежит по венам, и я не в силах отвести от Тебя жаждущего взгляда. Ты это чувствуешь, в танце плавно опускаешься на колени и эротично ползешь ко мне, мимолетно касаешься своими холеными пальцами моих коленей и буквально обжигаешь через ткань брюк. После Ты накидываешь полупрозрачный бирюзовый шарф мне на шею, словно желая задушить ненавистного хозяина, и я по какой-то неведомой причине это позволяю, танцуя, Ты возвращаешься в центр столовой, выгибаешься назад, и в этот момент входит Михаил, взирая ошарашенным не верящим взором. Ты садишься на ковер, замирая, необъяснимая магия волшебного танца бесследно исчезает, я вспоминаю о присутствии Сергея Степановича, резким движением срываю с шеи шарф, отбрасывая его в сторону, а Репнин, осознав происходящее, пересекает столовую и выходит в противоположную дверь. Ты стремительно бросаешься за ним следом, я пытаюсь Тебя остановить, поймав за руку, легко удерживая пальцами изящное запястье, вмешивается господин Оболенский, я отпускаю, и Ты скрываешься в коридоре. Музыканты уходят, унося с собой инструменты, а мне приходится выслушать не самые приятные речи от директора Императорских театров прежде, чем он тоже покидает столовую, оставляя меня в одиночестве. К моему удивлению вскоре Ты возвращаешься, скидываешь с плеч овчинный тулуп, явно принадлежащий кому-то из дворовых, срываешь с головы огненно-рыжий парик и швыряешь его на стол передо мной. Ты вырываешь у меня из рук рюмку водки, выпивая ее залпом, даже не поморщившись, и со злостью опускаешь стопку на стол, отчего тонкая ножка обламывается. Ты желаешь закончить танец, в твоих глазах полыхает пламя, я вновь ощущаю мгновенно вспыхивающий в теле огонь желания и отчего-то внутренне соглашаюсь на Твою игру. - Нравится?.. Да… Вы ведь этого хотели, барин… Теперь я в вашей власти… Нравится?.. Вам ведь нравится… Да… Вы же так хотели этого, да?.. Вы же так хотели завладеть мной… Да… Теперь я ваша… Твой шепот звучит в моих ушах, Твои нежные руки скользят по моим плечам и груди, забираясь под черный сюртук с отложным воротником, упругой грудью в открытом лифе Ты касаешься моего лица, и я поддаюсь Тебе. Опускаюсь на колени, кратко прижимаюсь губами к соблазнительной ложбинке между полных грудей, неторопливо глажу ладонями широкие округлые бедра, чувствуя Твою дрожь, покрываю неспешными поцелуями плоский живот, вдыхая дурманящий едва уловимый запах Твоей шелковистой кожи, целую прохладные кисти. Твое холодное презрительное «Хозяин» с размаху бьет огненным кнутом, а в следующую секунду понимание запоздало настигает меня, окатывая ледяной водой, Ты пришла отомстить ненавистному хозяину за унижение, унизить в ответ, заставить барина встать на колени перед крепостной. И Тебе это удалось. Теперь мы квиты, один – один. Чувствуя себя поверженным, я прогнал Тебя, и Ты, подобрав с пола овчинный тулуп и забрав со стола рыжий парик, с нескрываемым торжеством от одержанной победы на красивом лице медленно дошла до выхода из столовой, покачивая бедрами, обернулась напоследок с ядовитой улыбкой и аккуратно прикрыла за собой дверь. И в эту самую дверь следом полетела рюмка из-под водки, разлетаясь на сотни мельчайших осколков, сверкающих на натертом дворовыми паркете и болезненно впивающихся в мою душу. Эффект от сегодняшнего вечера превзошел все мои ожидания, ничто уже не будет прежним… Я надолго запомню танец Семи Вуалей… Ты однозначно презираешь меня, а я, похоже… люблю Тебя… Ты разрушила мечты, Камнем с высоты с тобою падаем, И падаем на землю вместе мы. Не спасти любви, и тают две звезды, Им не гореть на небе вместе, слышишь ты. Ты, крепостная актриса, воспитанница моего покойного отца, который по какой-то неведомой мне причине скрывал твое низкое происхождение от всех, выдавая Тебя за дворянку. Женщина, которая ненавидит и презирает меня… Женщина, которую, как оказалось, люблю я… Анна… Аня… Прислуга унесла часть напольных канделябров, теперь свечи горели лишь в настенных с подвесками из хрусталя и настольных, и в столовой стало заметно темнее. Ночная тьма просачивалась в поместье через окна и, словно живая, колыхалась в углах просторной комнаты. Мрак тянул ко мне свои призрачные руки, желая окутать целиком, затащить в свой вечный плен, картинка перед глазами пошла рябью, и у меня появилось стойкое ощущение, будто я падаю в глубокую черную пропасть, стремительно лечу вниз, и не возникло даже малейшего желания остановить фатальное падение в бездну. А зачем?.. Хрустальный графин с водкой почти опустел, но опьянение сегодня не приносило желанного расслабления и блаженной тишины в голове, когда мысли хотя бы временно замолкают и разлетаются на задворки сознания, внутри лишь плескалась ядовитая отравляющая горечь… Тихие легкие явно женские шаги разрушили идеальную тишину утопающей в ночном сумраке столовой, заставив вынырнуть из настигающего кошмара на границе сна и бодрствования, дабы вернуться в точно такую же безрадостную реальность. Неужели Ты решила вернуться?.. Посчитала, что мы еще не всё выяснили?.. Женская кисть легла мне на правое плечо, пальцы прошлись по плотной ткани сюртука, с тайной надеждой я медленно повернул голову вправо, но узрел лишь стоящую рядом со мной Полину все еще в бежево-серебристом костюме для восточных танцев. Любовница Карла Модестовича ласково и призывно улыбалась мне, явно мечтая сменить кровать управляющего на барскую постель с получением соответствующих привилегий. Поднявшись на ноги, я неторопливо прогулялся оценивающим взглядом по крепостной сверху вниз, она была высокой статной привлекательной женщиной с приятными чертами лица, длинными волнистыми русыми волосами и женственной пропорциональной фигурой с полной грудью и широкими округлыми бедрами. У Шуллера губа не дура… Я всегда был эстетом, люблю красоту во всех ее проявлениях, начиная от красивых интерьеров и заканчивая красивыми женщинами, «яркими бабочками». Ну, что же, почему бы и нет, раз уж ты сама пришла ко мне, хоть что-то приятное за этот бесконечно долгий вечер… Слегка кивнув собственным мыслям, я резким движением сдернул светлую шелковую скатерть с длинного стола, и фарфоровая посуда, столовое серебро, графины, бокалы, хрустальная ваза с желтыми и белыми розами, бронзовые канделябры с погасшими свечами со звоном полетели на пол. От неожиданности хорошенькая женщина вздрогнула, но уже в следующее мгновение вновь улыбнулась, и я велел ей раздеться, на что та понятливо кивнула и меньше, чем через минуту избавилась от лифа и юбки, представ предо мной полностью обнаженной. Распаленное Анной и неутоленное сексуальное желание вспыхнуло вновь, концентрируясь в паху… Повернув доступную девку к себе спиной, я ладонью надавил ей между лопаток, и, улавливая мои желания, она оперлась локтями на освободившийся стол, вставая на носочки и призывно приподнимая округлые бедра. Ослабив шелковый шейный платок, я снял черный сюртук с белым атласным жилетом и кинул их на стул, расстегнул брюки, освобождая эрегированный член, провел головкой по теплой промежности и одним довольно резким движением с глухим стоном удовольствия вошел в податливое женское тело до конца. Левую руку я положил на округлое бедро крепостной, а правой снял с ее головы блестящее украшение, отбросил то в сторону, и, намотав густые русые волосы Польки на пальцы, сжал их в кулаке, вынудив ту запрокинуть голову назад, прикрыл веки и начал ритмично двигаться, глубоко погружаясь в упругое тесное лоно. Секс позволяет получить не только физическое удовлетворение, но и эмоциональное освобождение, избавиться от накопившихся негативных эмоций, выплеснуть их наружу… Когда всё закончилось, я застегнул брюки, следом надевая жилет и глядя, как вполне довольная Полина подняла с паркета шелковую скатерть и, обернув ей свое голое тело, уселась на стол, словно королева на трон, что заставило меня мысленно усмехнуться. - Убери тут всё… - с прорвавшимся в голос раздражением бросил я гордо восседающей на столе крепостной, взял со стула сюртук и покинул столовую, сексуальную разрядку то я получил, а вот эмоциональную, увы, нет, внутри было всё также гадко. Поднявшись по широкой деревянной лестнице с резными перилами на второй этаж, я прошел по длинному коридору, устланному кашмирским ковром, с бронзовыми канделябрами с горящими свечами, рассеивающими темноту дремлющего в ночной тишине дома, на стенах по обеим его сторонам. Невольно остановившись около одной из множества дверей, я прислушался, но не уловил никаких звуков, доносящихся из комнаты, и тогда, сам не знаю зачем, мягко надавил на бронзовую ручку, открыл дверь и переступил порог девичьей опочивальни Анны в розовых тонах. Свечи в спальне отцовской воспитанницы уже догорали, проливая свои белоснежные восковые слезы, костюм Саломеи вместе с рыжим париком, напоминающим всполохи огня в горящем камине, был небрежно брошен на кресло, а сама Аня спала в своей постели под атласным балдахином, свернувшись клубочком, подобно кошке. Длинные светлые волосы девушки разметались по подушке, и холодный мистический свет проглянувшей сквозь черные тучи луны, льющийся из незакрытого портьерами окна, серебрил шелковистые пряди, ее красивое лицо с тонкими изящными чертами во сне было спокойно и расслаблено, а дыхание ровным и глубоким. В эти минуты в светлой ночной сорочке с широкими кружевными бретелями она скорее напоминала мне небесного ангела, чем жаждущую моей головы беспощадную Саломею. Крылья протяни, ты дай себя спасти, Ты дай себя спасти… Бесшумно присев на корточки около кровати, я несколько долгих мгновений всматривался в прекрасное безмятежное девичье лицо, осознавая, что уже даже не злюсь на Анну за ее выходку с «Хозяином», наверное, я заслужил. Не удержавшись, я неторопливо ласково провел подушечками пальцев по руке крепостной от плеча до локтевого сгиба, лежащей поверх пухового одеяла, чувствуя живое тепло ее нежной кожи, и она, будто ощутив мое прикосновение, тихо мурлыкнула во сне, чуть улыбнувшись. Невольно я сам улыбнулся уголками губ, но уже в следующую секунду меня настигло горькое понимание, накрывшее волной удушливой черной ревности и напрочь стёршее улыбку с моего лица, а противный внутренний голос настойчиво зашептал, «Ей снится любимый Мишель, не ты…». Резко поднявшись на ноги, я быстро вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь, борясь с диким желанием захлопнуть ее с размаха, и стремительно пошел по коридору в направлении своей спальни, уже жалея, что вообще заходил к Ане. Чёрт меня дернул к Ней идти… Оказавшись у себя, я плеснул в низкий пузатый бокал коньяка из хрустального графина, стоящего на журнальном столике, небольшими глотками медленно выпил дорогой крепкий алкоголь с благородной горчинкой и прикрыл веки, пытаясь совладать со вспышкой обжигающей ревности. После я полностью разделся, оставив вещи лежать на полу около постели, лег в широкую кровать под изумрудным атласным балдахином, подвязанным к четырем резным стойкам, закрыл глаза и незаметно провалился в тяжелый хмельной сон без сновидений. *** Первым, что я почувствовал, проснувшись ранним утром в собственной опочивальне в зеленых тонах, была хорошо знакомая мне мигрень, тупой болью пульсирующая в висках, неизбежная расплата за чрезмерное возлияние крепкого алкоголя накануне. Пасмурное ноябрьское утро просачивалось в комнату своей унылой безжизненной серостью через окно с незакрытыми с вечера тяжелыми бархатными портьерами, и мое настроение после вчерашнего было точно таким же мрачным, под стать погоде. Поднявшись с постели, я выпил стакан воды, дабы избавиться от противного горького привкуса во рту, достал из шкафа чистую свежую одежду и накинул поверх серого жилета в тон брюкам длинный бордовый халат из плотной ткани, камин к утру успел погаснуть, и в поместье стало прохладно. Спустившись на первый этаж, я прошел в библиотеку, велев встретившейся по пути молоденькой крепостной горничной принести мне кружку крепкого черного кофе, мой привычный на протяжении уже долгого времени завтрак, нужно заняться вольной для Никиты, свои обещания я привык выполнять. Ароматный горячий кофе без сахара, сваренный «золотыми» руками Варвары, был выпит, а вольная написана и вручена конюху. Так этот дурень вместо того, чтобы поблагодарить за оказанную хозяином милость и убраться с глаз долой, радуясь обретенной свободе, еще осмелился торговаться со мной, дабы я отпустил Анну вместо него. Дворовые при отце совсем распустились, разбаловал их слишком добрый барин… Отцовская воспитанница от свободы вчера отказалась, и в свете своих открывшихся к ней чувств отпускать Аню в объятия Мишеля или кого-то еще я не собирался… Чуть откинув голову назад и касаясь затылком высокой резной спинки кресла хозяина имения, ранее принадлежащего отцу, а теперь мне, я прикрыл веки в попытке унять противную мигрень и поднявшееся раздражение после нелепой попытки Никиты со мной торговаться. Не знаю, сколько точно времени я просидел в тишине библиотеки, уставленной книжными шкафами из красного дерева и заодно служившей кабинетом, пока до моего слуха ни донесся голос, который я не мог перепутать ни с одним другим, голос покойного отца, заставивший меня резко открыть глаза и оторвать голову от спинки кресла. - А, ты любишь Анну… Не так ли?.. Признайся, ты любишь ее… Медленно повернув голову вправо, в сторону предполагаемого источника звука, дабы убедиться, что мне просто послышалось, я в полной мере убедился в обратном, нет, не померещилось. Отец в сером сюртуке в тон отглаженным брюкам с бабочкой на шее и серебряной заколкой в ней, словно собрался на очередной спектакль в Императорские театры, стоял в паре метров от меня. - Как долго ты собираешься скрывать свою любовь под маской ненависти?.. - как ни в чем не бывало, поинтересовался отец, находящийся во вполне благостном расположении духа, мне бы такое. - Что такое любовь, отец?.. Разве любовь не такая же маска, скрывающая низменные чувства?.. - невесело философски изрек я, поднявшись из кресла и пройдясь по библиотеке. Огонь в большом камине, заново разожженном с утра крепостной прислугой, согревал воздух в просторном помещении, пропитанном едва уловимым характерным запахом сотен хранящихся здесь книг, имелась даже приличная секция с фолиантами на латыни, которая всегда была для меня непосильной, и приносил ощущение домашнего уюта, в целом не близкое мне. Ревность, чувство собственности, желание обладать, страсть, похоть, гнев, стремление разрушать – как часто они скрываются под благопристойной маской любви… - Низменные чувства присущи слабым людям… Любить способны только сильные натуры… - убежденно возразил мне отец, сделав пару шагов навстречу. И какой же я по-вашему, отец, сильный или слабый?.. - Любить крепостных способны только безумцы, для которых достоинство – пустое слово… Даже Миша не смирился с ее происхождением… - с невольной горечью произнес я, во всей ясности осознавая, насколько же зло судьба посмеялась надо мной. Я всегда искренне считал форменной глупостью – влюбляться в женщин другого положения, а мысль о том, чтобы полюбить девицу низкого происхождения, казалась мне до смешного нелепой. Крепостных женщин можно желать, и это нормально, но не любить, это ниже дворянского достоинства, с юности полагал я, а теперь, как выяснилось, я сам люблю крепостную, по сути, свою живую собственность. Смешно до слёз… - Анна крепостная… Володя, кто для тебя эта девушка?.. - с неподдельным интересом спросил отец, и я мог бы найти не один десяток слов, чтобы описать свои чувства к Ане, но все их одним махом перекрывал мой приказ танцевать Саломею. Так какой смысл теперь в словах?.. - Разве то, как я обошелся с ней, отец, не отвечает на ваш вопрос?.. - с прежней горечью в голосе, казалось, пропитавшей своим ядом насквозь всё мое существо, ответил я. Безответная любовь к Анне сейчас представлялась мне чем-то вроде отравы, убивающей меня изнутри. - Это было подло с твоей стороны, и ты прекрасно это понимаешь… Также, как понимаешь, что нет смысла скрывать свои истинные чувства, даже от себя… - благожелательно промолвил отец, на что я невольно горько улыбнулся уголками губ, ибо эти самые истинные чувства, всплыв на поверхность, не принесли мне ничего радостного и светлого. - Вы искренне полагаете, что наша любовь с Анной возможна?.. Вы глубоко ошибаетесь… Она уверена в моей ненависти к ней… Если бы я пришел говорить к ней о любви, она бы рассмеялась мне в лицо… - с моих губ невольно сорвалась горькая усмешка. - Для нее никого не существует, кроме Миши… Даже теперь… Меня она презирает… - вслух озвучил я мучающие меня болезненные мысли, однако легче почему-то не стало ни на йоту, у этой любви нет шанса на взаимность. Отец же к моему немалому удивлению отрицательно покачал головой на услышанное. Да неужели?.. - Ты снова ошибаешься, в сердце Анны никогда не было дурного чувства к тебе… - через несколько мгновений прозвучал спокойный голос отца, сделавшего небольшой круг по библиотеке и остановившегося за моей спиной. - И любви тоже… - с горечью констатировал я имеющуюся данность, с которой мне придется смириться, независимо хочу я того или нет, властью барину я могу удерживать Аню рядом с собой, но вот заставить ее любить меня я не в силах. - А, вот что тебя терзает… За твоей жестокостью к Анне скрывается страх, что она не сможет полюбить тебя… - вновь раздался голос отца из-за моей спины, вынудивший меня горько усмехнуться, ибо он был слишком близок к истине, кою мне совсем не хотелось подтверждать, тем самым признавая свое полное поражение. - Глупость какая… Я не понимаю, к чему вы завели этот разговор… - я обошел кресло с высокой резной спинкой, в котором совсем недавно сидел, и повернулся к отцу лицом. - Я не понимаю, зачем вы вообще привели ее в наш дом… Бог с этим… Но для чего… для чего вам понадобилось выдавать ее за дворянку?.. - из-за подступивших эмоций в конце фразы я повысил голос, в ментальном плане этот разговор давался мне тяжело. - А что изменилось бы, если бы с Анной всю жизнь обращались, как с крепостной?.. Ты полагаешь, что тогда ты не влюбился бы в нее?.. - на эти вопросы отца ответов у меня не имелось, а потому я лишь прикрыл веки, опустил голову, медленно вдохнул полной грудью и также плавно выдохнул, пытаясь вернуть себе утраченное душевное равновесие. После я поднял голову, открыл глаза и вдруг с пугающей ясностью осознал, что даже не играй Аня на протяжении многих лет роль дворянки, не носи шелка и кружева, я бы всё равно влюбился в нее. Ведь полюбил я не кружево и шелк, а саму отцовскую воспитанницу… - Володя, дай волю своим истинным чувствам к ней… - воодушевленно продолжил отец, вот только я не разделял его энтузиазма, не видел никакого смысла в проявлении этих чувств, в демонстрации их самой Ане. Зачем, для чего?.. Моя любовь ей даром не сдалась, ей нужен только Мишель… - Она не поймет меня… Не поймет… Особенно теперь… - с горечью выдохнул я, и мой взгляд упал на собственную правую руку, лежащую на высокой резной спинке кресла, тяжелый золотой фамильный перстень с бриллиантом на среднем пальце поблескивал в тусклом свете пасмурного ноябрьского утра. Мне принадлежит особняк в Петербурге, земли, поместье и крепостные в Двугорском, только над сердцем любимой женщины я не властен, оно принадлежит другому, моему лучшему другу. Какая ирония… - Поговори с ней, попроси за всё прощения, она всё поймет… - с прежним воодушевлением продолжал увещевать отец, похоже, искренне веря в свои собственные слова, мне бы эту веру. - Что… что… что… что… что, она поймет?.. - захлебываясь и утопая в горечи собственных невзаимных чувств, как в нещадно затягивающем болоте, слабо возразил я, больше не имея никаких моральных сил продолжать этот спор, чувствуя себя эмоционально выжатым. - Что у тебя есть сердце, которое умеет любить… Что ты достоин ответного чувства… - повысил голос теперь уже отец, и его слова, словно пуля навылет, поразили меня до глубины души. Неужели, отец, ты действительно считаешь, что я достоин любви Ани даже после танца Семи Вуалей?.. Несколько долгих мгновений я слепо глядел перед собой, ничего не видя, а после моргнул и обнаружил, что нахожусь в библиотеке совершенно один, отца рядом уже не было. Так уж сложилось, что при его жизни мы нечасто разговаривали, но сейчас, после его смерти, я отчетливо понимал, что скучаю по отцу. Бессильно я опустился в кресло около массивного письменного стола и прикрыл веки, против воли вспоминая о своей злосчастной мигрени, которая снова дала о себе знать, окатив мою бедную голову волной тупой боли, замершей в районе висков. Поговори с ней, попроси за всё прощения, она всё поймет… А что если отец прав, и в сердце Ани действительно есть место прощению даже для такого негодяя, как я, заставившего ее танцевать Саломею, лишившего любви благородного рыцаря Репнина?.. Не ведаю, сколько мучительно долгих минут я провел в тишине кабинета наедине с самим собой в сомнениях и размышлениях о своей горькой любви, но вернул меня в реальность отнюдь не звук, а яркий свет, резко хлынувший даже сквозь закрытые веки. Открыв глаза, я с неким удивлением узрел, что библиотека вся залита солнечным светом, щедро льющимся из окна, за стеклом которого на землю падают сверкающие в его золотистых лучах снежинки. Красиво, ничего не скажешь, и даже на душе у меня будто стало светлее… И именно в этот миг я осознал, что наступил новый день, новый день моей жизни, я действительно прямо сейчас, не откладывая, пойду и попрошу у Анны прощения, и даст Бог, моя любимая женщина всё поймет и всё простит. И, быть может, и у моих чувств появится шанс на взаимность, а наша любовь станет возможной… Крылья протяни, ты дай себя спасти, Ты дай себя спасти…*