Los ensuenos

      Его cachorro de lobo снова задумчив, брови нахмурены сосредоточенно — вероятно, думает о святой шлюхе, не собираясь слушать завуалированные мольбы Рокэ. Не искушайся ложной добродетелью. Увы, Рокэ не может позволить себе большую роскошь, чем эти слова, и раскрыть сразу бедному своему escudero всю суть его непорочной дамы, живущей в сладких грёзах юноши — и не существующей в реальности.        Мучительно хотелось разрушить его зыбкие иллюзии так же резко, как вскрывал он до этого гнойный нарыв на руке. Нет никакой святой, Катарине Оллар не нужен рыцарь, вовсе не ее мысли полны тобой, наивным, искренним, ступающим к своей погибели и не осознающим этого. Хватит, не слушай ее, эти сладкие губы источают яд, не разговаривай с ней, она и тебя погубит, не надо, нет.        Вспомнилась вывеска, так восхитившая его оруженосца. Ричард смотрел на неё во все глаза, пока Рокэ смотрел на Ричарда и печально смеялся. Разве похожа королева на Октавию? Нет — судя по тому, что его предку повезло миновать проклятие тоненького голоска, опущенных ресниц, испуганных, словно у лани глаз — и следующего за ними безжалостного удара в спину.        Ричард рядом с ним совсем сонный, разморенный вином и гостиницей, далекой от палаток в варастийских степях — с ярко горящим камином и полноценным ужином впервые за долгие месяцы. Смотреть на него такого — тёплого, расслабленного, умиротворенного — невозможно до отдающей в грудь боли, и Рокэ бросает лениво:        — Отправляйтесь спать, юноша.       Равнодушию Рокэ научился прекрасно, постиг эту науку в совершенстве — думалось наивно, но его юноша каждый раз пробивал в этой защите брешь, сам того не осознавая; с упоением верил в безразличие Рокэ — как верил и во множество других глупостей.        Эр август — верный друг отца, Катарина Ариго — непорочная святая. Рокэ Алва — равнодушный мерзавец, смеющийся над всем, что дорого Ричарду. Хотя последнее почти правда: смеялся же он над глупой его честью в век лицемеров и лжецов, и злился после каждой попытки броситься грудью на подставленный добродетелью острый меч.        Ричард не возразил — и правда устал. Ответил тихо: «доброй ночи, эр Рокэ». Рокэ не хотелось поправлять его. Ему нравилось это обращение, нравилось, когда юноша забывался, лепеча что-то восторженное, радостное, гордо расправляя в эти мгновения плечи, и звал — эр Рокэ, эр-Рокэ, почти одним словом — так произносил его имя только Ричард и никто другой.        Ричард скрылся в ближайших комнатах — достаточно далеко, чтобы Рокэ смог удержаться от безрассудства. Слишком близко, чтобы незримое присутствие его не кружило голову — куда там крови, чёрной, дурной; крови врагов, которую Рокэ нещадно проливал. И сакотта не вскружила бы ему голову сильнее, чем несносный его Ричард.       Рокэ раздраженно сжал бокал — почти до хруста, разлетевшихся серебряных осколков, брызг вина, перемешанного с его кровью от вонзившегося в ладонь стекла. Захотелось, чтобы Ричард услышал звон, прибежал к нему — испуганный, взял кровоточащую ладонь в свои руки, забывшись, невольно повторяя сделанное для него Рокэ.       Рокэ оттолкнул от себя кубок с вином — целый, неразбитый. Ричард терпел любую боль молча, до испарины на лбу и лихорадочного румянца на щеках, готовый встретить шпагу семерых без жалоб и стенаний о несправедливости, не желая делиться с миром своей болью — и Рокэ не станет.       Жарко. Мундир давно сброшен, за ним отправляются сапоги. Хочется скинуть с себя одежду целиком, но это не избавит от жара иного рода, и Рокэ устраивается на постели, не пытаясь расстелить, укрыться одеялом. Ложится на спину, закрывает глаза. Думает о происходящем за соседей стеной — интересно, Ричард уже спит? Сумел ли он раздеться сам, или сразу рухнул на постель, так и не научившийся пить, сколько бы вечеров не провёл в обществе Рокэ, незаметно подливающего ему вино?         Как в ту ночь, когда Ричард умиротворенно прикрыл глаза прямо в его кабинете — глупый, думал Рокэ, ты остаёшься рядом со мной, такой беззащитный, бессознательный, теряешь бдительность, хотя дражайший эр Август наверняка рассказал тебе много интересного. Большинство из этих историй, конечно, не пришли бы в голову самому Рокэ — но откуда Ричарду об этом знать? Я ведь не пытаюсь поговорить с тобой — разве поверишь ты в реальность, разве сможешь ее принять, не бросившись с истинно дидериховским рвением ослеплять зрачки пристрастных глаз, только бы не видеть чужого порока?        Он раздевал Ричарда в ту ночь — только чтобы помочь ему, безрассудному, уснувшему прямо на руках своего кровника, стянуть мешающие сапоги; укрыть, оставить посреди белоснежных простыней, размеренно дышащего, потяжелевшего от сна, тёплого.        Рокэ ещё никогда так отчаянно не хотелось стать мерзавцем, каким рисовали его Ричарду, чтобы не спрашивая разрешения сделать с ним все, что только придёт Рокэ в голову — поцеловать в открытую нежную шею. Впиться в неё зубами, уподобляясь голодному зверю, выследившему наконец желанную добычу.       Мысль отозвалась сладкой дрожью внизу живота, и Рокэ зло выругался, не пытаясь сопротивляться этому наваждению — не поможет, знал он, ничего уже не поможет — Рокэ не спастись, не выбраться из этой пропасти, на которую он сам себя и обрёк, когда произнёс на фабианской площади в последний момент — «принимаю вашу службу».       Благие намерения ещё не приносили Рокэ ничего хорошего.        Рокэ дёрнул вниз ставшие до боли тесными одежды, стащил их с себя с тихим рычанием — возбуждение накатывало волной, обращалось штормом, разрушительным и неистовым, сметающим все на своём пути. Нужно дать ему выход.       У него уже стояло — подумать только, у него, притязательного, скучающего обычно от самых жарких ласк любовниц и любовников, отвечающего им лениво, словно между делом, — от одних только мыслей о серых глазах и отросших русых кудрях. Рокэ взъерошил их уже дважды, не удержавшись, отчаянно желая притянуть Ричарда к себе за эти кудри, чтобы тот стал покорным в его руках — как становился покорным от слов Рокэ, сам того не замечая. Поцелуем впиться в губы, кусая и присваивая, чтобы обоим стало невыносимо жарко. Настойчиво увлечь ниже. У Ричарда не получится с первого раза взять член Рокэ целиком, не задыхаясь, так что он обхватит губами головку, посасывая, иногда пытаясь насадиться, пропустить глубже в горло, постанывая от усилий, потираясь щекой о бедро. Позднее Рокэ наградил бы его за эти старания, и сам опустился бы перед ним на колени — преклоняя их, словно перед королем.       Вероятно, слухи о сумасшедствии последнего из рода Алва имели под собой некоторое основание.        Рокэ прошёлся ладонью по затвердевшему члену, двигаясь сильно, резко, размашисто, тяжело дыша сквозь плотно стиснутые зубы — именно так ему хотелось бы взять Ричарда — присвоить, сделать своим, заклеймить собой, чтобы у него не оставалось сомнений — он принадлежит Рокэ, только ему, целиком и полностью. Рокэ бы брал его везде, где ему захочется — во дворце, вместо аудиенции с коронованной шлюхой затаскивая Ричарда за широкие портьеры. У них дома — на сбитых простынях, пока Ричард не сорвал бы голос от стонов и вскриков восторга. Ричард сопровождал бы его в Алвасете, чтобы Рокэ уличил момент, когда вокруг не останется ни души, кроме осмелевших, подлетающих слишком близко к берегу чаек, и взял его на горячем южном песке, в такт яростному шуму морского прибоя.        Рокэ хотелось приручить его; быть сначала нежным, брать его осторожно, бережно, растягивая пальцами, раскрывая, лаская и дразня, пока Ричард сам не попросит о большем — и только тогда исполнить его желание, забросить ноги на плечи, войти одним движением, целуя в шею, ловя губами срывающиеся с губ стоны и просьбы. Чтобы Ричард смотрел на него — благодарно, влюблённо, пьянея от восторга.       Возможно, разделённое на двоих безумие перестанет быть таким мучительным.         Рокэ двинул рукой снова, сильнее, чувствуя, что на грани. Его накрыло до пелены перед глазами, ослепило на секунду, оставляя бездыханным, выброшенным на берег, бессильным и измотанным.        На мгновение Рокэ представил — вот распахивается дверь, вот смущённый Ричард заходит в комнату, растревоженный странными звуками и поведением своего эра; вот выцепляет взглядом Рокэ — возбужденного, распаленного; вот делает шаг навстречу — испуганный, но уверенный, решительный, смелый; опускается рядом, накрывает ладонь Рокэ своей, двигается с ним в общем ритме.         Когда Рокэ открывает глаза и бросает взгляд на окно, сокрытое неплотной шторой, пропускающей через себя светлые полосы только зарождающегося рассвета — за стеной, в комнате рядом, совсем тихо.