Когда играли в прятки

«я ищу её от спальни до самой кухни,

я найду её с улыбкой и в меру строгой.

чтобы никогда глаза её не потухли,

я готов на многое…»

***

Она снова не спала ночами. Почти как и тогда, когда бесцельно разглядывала потолок, коротая время до рассвета, а больше ничего и не могла — не чувствовала половины тела. Только теперь — уходила из спальни, бросая на соседнюю половину кровати, где оставляла всё того же Гену, полный невысказанного сожаления взгляд. Всё будет по одному и тому же сценарию: она посидит в одиночестве за столом, неплохо продвинется в разборе своей документации, а потом спину вдруг накроют ласковые ладони — и покой одиночества кончится. Он не спросит, а только обречённо констатирует: «Снова не спишь». И она нежно, наигранно улыбнётся, потому что устала объяснять. Ирина знала: сегодня всё будет по одному и тому же сценарию. Многое, конечно, изменилось. Год и месяц в календаре, квартира и спальня, статус их отношений, они сами — но не бессонница. Хотя её причины… Павлова всё ещё не понимала, на каком этапе жизни её рассудок помутился настолько, чтобы не вытянуть себя самостоятельно. Чтобы Гене, неоднократно испытавшему её и натерпевшемуся самому, Гене, талантливому лекарю тела и непризнанному лекарю её души, — не вытянуть её. Чтобы надеяться лишь на мозгоправа… Временами было даже смешно. Но она старалась долго не задумываться об этом. Просто шла работать, когда приливали силы и то вдохновение, поднимающее среди ночи из тёплой постели. Ветер из распахнутого окна обдувал лицо; был ещё прохладным, но приятным, каким-то отрезвляющим и долгожданным — не хотелось закрывать и прятаться. Не было страха простудиться. Он же, игривый и беспокойный, подбивал уголки расстеленных на столе бумаг, шелестел ими и так и норовил сбросить на пол. Ирина не могла сосредоточиться и нервничала от того, что не получалось быть тихой, а впрочем, не сомневалась, что муж уже не спал. Спиной чувствовала: считанные секунды — и он появится позади раньше, чем она обратит внимание на его шаги. Единственным мирно спящим и видящим добрые сны (если, конечно, мог их видеть) существом здесь был вытянувшийся на соседнем стуле Джордж. Иногда, глядя на него, Ирина тоже вспоминала прежнюю жизнь. Был и пропал Кот, появился Джордж — тоже немаловажная перемена. Как странный символ изломанного прошлого, от которого едва ли остался какой-то след. Ни Кота, ни той помнящей его квартиры, ни продавшего ту квартиру сына. Только Гена. Через все разбросанные на их пути камни, через гордость, через все пролёты от «ненавижу» до «люблю» — только Гена был связующей нитью между прошлым, настоящим и (видит Бог, Ирине больше всего хотелось в это верить) будущим. Но, может быть, ещё её недосказанности — всегда третьи в их отношениях. Ложь во благо, как сама окрестила. Не тревожить лишний раз его сердце — вот то, что стояло впереди любого внезапного желания поделиться переживаниями. Не потому, что упрямая и всё решит сама, а потому, что ему нельзя волноваться. Теперь — и подавно. Ни за что. Хотя он, несомненно, помнил тот борщ, помнил, как за полночь оттирали кухню… И он отправил её на ту первую и пока ещё последнюю встречу с психологом, а значит… Значит, каждую ночь, когда она едва слышно выскальзывала из-под одеяла, Гена ждал мгновение-другое, тяжело вздыхал и открывал глаза; может, проваливался ещё на час неглубокого сна, потому что не сразу отправлялся на её поиски, но неизменно вставал за ней. И всё знал, и всё чувствовал без необходимости спрашивать и получать лишь обманчивые улыбки. Чёрт… Ирина, видимо, и сама не знала себя так же хорошо, как знал её Гена. А играть с ним было так же глупо, как звать Брагина на каждую вторую операцию — пусть и не по его профилю. Но она упорно делала и то, и другое из года в год. При-вы-чка… Порыв ветра, более сильный, чем ласковое, почти похожее на прикосновение мужа, поглаживание по лицу, запутался в волосах и растрепал чёлку. Всё-таки добился своего: сдул со стола несколько листов. Из-за левого плеча к Ирине протянулась рука, вернувшая «беглецов» на место. — Что за женщина… — тихо заворчал Кривицкий. — Мало того, что сидит на сквозняке, не боится заболеть, так ещё и делает всё, чтобы вся зарплата ушла на счета за свет! Павлова улыбнулась. Ну вот — нарушил известный ей сценарий: уже обернул претензии в шутку. И будто бы совсем не злился на неё. Будто бы оплата коммунальных услуг ему действительно важнее её состояния. Нет, конечно… Тоже овладел навыком играть, маскируя серьёзность за наивной и невинной иронией. Геннадий обошёл стол и закрыл окно. От неожиданно громкого хлопка проснулся и подал обеспокоенный голос пёс. — И зачем ты разбудил Джорджа? — Ирина выгнула бровь. — Несправедливо как-то, — Кривицкий запустил пальцы в мягкую шерсть и любовно потрепал его по холке, — если не спать — то всем. — Справедливый мой… — Хочешь чая? Ромашкового. Я заварю, — он щёлкнул электрический чайник. Вернулся к столу и занял нагретое место ретировавшегося Джорджа. — Напиться и лечь, чтобы всё это там бродило? — тронув его по животу, Ирина усмехнулась. — То есть ты не отрицаешь, что мы напьёмся и ляжем спать? Она цокнула. Принялась группировать документы по каким-то одной ей известным объединениям и, прищурив глаза, деланно удивилась: — Когда ты стал таким манипулятором? — Как это! — наклонившись, Геннадий лбом уткнулся в её плечо. — Где я учился, ты преподавала. Не помнишь? — Делай свой чай. И поищи в холодильнике эклеры. — Эклеры? В два часа ночи? Врачу? — он даже закашлялся, задавая все свои уточняющие вопросы. Сколько ещё неожиданных, нетипичных ходов припасено в арсенале его женщины-загадки? — Врачу ещё вкуснее, — Ирина поднялась за ним, чтобы помочь справиться быстрее. Да, это был определённо не тот сценарий. Ещё одна ночь в её коллекции бессонниц, ещё один шаг к упрочению её перевёрнутого с ног на голову мира… Но странно доброе настроение. Не раздражение от очередной порции нравоучений Гены, а только странный уют. Третий час ночи, когда ей вставать к шести, ему — просто отдыхать бы и отдыхать, восстанавливаться, но никто не спал. Пара дописанных отчётов, чай-парадокс для лучшего сна и вредные сладости. Их давно не располагающее к таким поздним рандеву состояние… А всё равно — уют. Даже больше, чем раньше, когда степень «нормальности» ещё находилась в пределах допустимого. — Пойдём в спальню, надоело здесь сидеть, — предложила Павлова. В гостиной её и правда больше ничего не держало: ни возможности поработать в тишине, ни одинокой сосредоточенности, ни сквозняка, ласкающего кожу ночной прохладой и навевающего самые разные думы-воспоминания. А прежнее правило — не есть в кровати — больше не интересовало. Разве и сами ночи были предназначены не для того, чтобы нарушать все правила и упиваться этим чувством безнаказанности? Кривицкий только молча кивнул. Собрал на поднос их незамысловатый то ли поздний ужин, то ли ранний завтрак и отправился за женой. — Включим телевизор? — спросил он, ища глазами пульт. — Нет, — возразила Ирина, — вряд ли там сейчас можно найти что-то стоящее. Лучше ты расскажи мне что-нибудь, — в лисьем прищуре мелькнул озорной огонёк. Слегка застелив кровать, чтобы светлое постельное бельё не пострадало от их трапезы, Геннадий подождал, пока жена займёт свою половину, и выставил поднос. Сам поднял подушки и полулёг с другой стороны, тут же надкусывая залитый шоколадом эклер, из которого так маняще выглядывал белый крем. — Я? — он пропустил смешок. — Только если сказку на ночь. — Давай уже, сказочник, — от того, как аппетитно муж-противник любой ночной деятельности расправлялся с десертом, Павлова всё улыбалась. Поправив одеяло около своих ног, она позвала и пса: — Джордж, иди ко мне. Ко мне, мой мальчик! Теперь картина их семейной идиллии была полной. — Ладно, сама напросилась. Есть у меня для тебя одна история… Ирина зевнула и сделала глоток ромашкового чая — цветочного, мягкого, отдающего слабыми нотами яблока, а Кривицкий устроился удобнее: на самом деле перспектива убаюкать женщину прельщала его как ничто другое. Она думала, что он пошутил. Но Гена вполне серьёзно отыскал в закромах памяти маленькую притчу — даже не помнил, где услышал или подсмотрел, однако тогда она понравилась ему настолько, что сама собой, и без приложенных усилий, «записалась» в голове. — Однажды, очень-очень давно, в одном уголке Земли собрались вместе все человеческие качества и чувства. Когда скука зевнула уже в третий раз, сумасшествие предложило: «Давайте играть в прятки!» Павлова покосилась на мужа, но не стала перебивать. Эклеры, на которые днём она и не смотрела, были до ужаса вкусными — не хотелось отвлекаться и на коротенькую реплику. Он продолжал: — Предложило, значит, а интрига приподняла бровь: «Прятки? Что это за игра?» Тогда сумасшествие объяснило ей, что один из них, например, оно, водит, закрывает глаза и считает до миллиона, а в это время остальные прячутся. Тот, кто будет найден последним, станет водить в следующий раз — и так далее. Почти все согласились. Энтузиазм затанцевал с эйфорией, радость так прыгала, что убедила сомнение, и только апатия, которую никогда ничего не интересовало, отказалась играть. Правда предпочла не прятаться, потому что в конце концов её всегда находят, гордость сказала, что это совершенно дурацкая игра (её ничего, кроме себя самой, не волновало), а трусости не хотелось рисковать. И вот — сумасшествие начало счёт: «Раз, два, три…» «И где только этот великий сочинитель всё это находит…», — думала Ирина, поглядывая на увлечённого мужа. Эти минуты невольно напомнили ей жизнь несколькими годами ранее: её травму, её слабость перед самыми мелкими бытовыми делами, её бессилие и беспросветность — если бы не он. Если бы не его сказки. Если бы не его неустанные утешения и заразительная вера в глупое «всё будет хорошо». В той жизни так же мучилась бессонницей и мучила его, так же огрызалась на любую заботливую попытку узнать, что происходит, и так же постыдно для собственного характера отдавалась меланхолии. И ничего не могла сделать, и злилась больше на себя — за невозможность исправить ненавистное положение. Помнила всё, что он ей тогда сочинял и рассказывал. Как вместе не спал, как делил все тревоги, как держал в объятиях, хотя… Не должен был? Не был обязан. Но единственный был с ней. И рукой с нежностью сплетённых пальцев, и надёжным плечом, и беспокойным сердцем — каждой клеткой, из которой состоял. Из тех мрачных, не обещающих светлого будущего дней Павлова помнила все их сказки о бессоннице напополам. Надо же — прятки… Как долго они с Геной играли в них, прежде чем он услышал от неё «люблю». Раз, два, три… Раз. Ей страшно, обидно и больно. Нет чувствительности, а эти чувства разрывают изнутри, опустошают и душат. Гене достаётся за каждый неровный шаг и не тот взгляд: за чрезмерную опеку, за недосказанности о происшествиях в отделении, за таблетки — единственное облегчение, — которые не даёт пить. За колкостями Ирина прятала свою постыдную слабость. Два. Ей не хочется, чтобы Гене было плохо — плохо от каждого дня, в котором он вынужден жить за них двоих. Его помощь нужна ей как воздух, но унизительна. За неловкими улыбками и периодическими упрёками Ирина прятала свою вину. Три. Ей до готового выпрыгнуть из груди сердца радостно ответить Гене «да» на предложение стать его женой. Но там, откуда слова не вырвались на волю, она оставляет тайну: возможно, операция ничего не изменит в её незавидном положении… Тогда зачем ему такая жена? А он, глупый, твердит, что его предложение, его решение, его чувства к ней неизменны — не зависят от исхода операции. За смехом и беспорядочными поцелуями Ирина прятала самое страшное сомнение. Но Гена находил её и все её сокрытые чувства. Находил всякий раз... Кривицкий заметил, что жена совсем замечталась и невесомо коснулся её руки. Чашка чая в другой её руке едва приметно дрогнула — миражи о былом растворились. — Ира? — Я слушаю, слушаю! — Слушай… Первой спряталась лень: за ближайшим камнем на дороге. Вера поднялась на небо, зависть укрылась в тени триумфа, который собственными усилиями умудрился забраться на верхушку самого высокого дерева. Благородство очень долго не могло спрятаться, так как каждое место, которое оно находило, казалось ему идеальным для его друзей: кристально чистое озеро — для красоты, трещина в дереве — для страха, крыло бабочки — для сладострастия, а дуновение ветра — ведь точно для свободы! И всё-таки оно замаскировалось в солнечном луче. Эгоизм, наоборот, нашёл тёплое и уютное местечко только для себя. Ложь спряталась на глубине океана (на самом деле она скрылась в радуге), а страсть и желание вместе затаились в жерле вулкана. Что было с остальными, я, правда, плохо помню… Как забывчивость, которая даже не запомнила, где спряталась, но это не важно! Слово за слово — опустели и их чашки и блюдца. Геннадий метнулся на кухню, убрал посуду и вернулся к жене. Подложив ладонь под щёку, она лежала на боку в ожидании разрешения интриги, которую он успел сплести. Джордж — и тот мирно притаился рядом, в блаженстве прикрывая глаза под лаской хозяйкиной руки. Выключив лишний свет, оставив лишь неяркий ночник, освещающий ему главное — любимое лицо с морщинками вокруг глаз от лёгкой улыбки, Кривицкий устроился на кровати почти в той же позе. Теперь Джорджа, время от времени соприкасаясь, гладили две руки. — Когда сумасшествие досчитало до предпоследнего числа, любовь всё ещё искала, где бы ей спрятаться, но все места уже были заняты, — Геннадий, перейдя к особой выразительности, вёл своё повествование дальше. — Подожди, я угадаю, — вдруг перебила его Ирина. — Она спряталась в сердце какого-нибудь случайного прохожего? — Интересная версия, но мимо, — Кривицкий усмехнулся, отмечая скромную психологическую победу: если супруга не слушала его только потому, что он её заставил, а сама была вовлечена настолько, что нетерпеливо предлагала своё развитие событий, следила за каждой новой деталью, он делал всё правильно. — Любовь в последний момент увидела прекрасный розовый куст и решила укрыться среди его цветов. — Вот как… А мне моя версия больше нравится! — И мне, — согласился Геннадий и поднёс её ладонь к своим губам, отпечатывая на ней долгий поцелуй. — Но из песни, как говорится, слов не выкинешь. «Миллион», — досчитало сумасшествие и принялось всех искать. Первой оно, конечно, нашло нашу лень. Потом услышало, как вера спорит с Богом, а о страсти и желании оно узнало по тому, как дрожал вулкан. Затем сумасшествие увидело зависть и догадалось, где прячется триумф. Эгоизм не нужно было и искать, потому что местом, где он прятался, оказался пчелиный улей, из которого выгнали непрошеного гостя. В поисках сумасшествие подошло напиться к озеру и увидело красоту; сомнение сидело у забора, решая, с какой стороны ему лучше спрятаться. И скоро все были найдены: талант —в свежей, сочной траве, печаль — в тёмной пещере, ложь — в радуге (если совсем честно, то она пряталась на дне океана). Вот только любовь никак не могли найти. — Поучительная история о том, что от любви вечно одни проблемы? — засмеявшись, Павлова перевернулась на спину. Теперь над ней нависал потолок с простенькими обоями, но, закрывая глаза, она представляла звёздное небо, бескрайние просторы и все-все разбросанные по миру, известные ей чувства. Так бархатный, проникающий в саму душу голос Гены умел рисовать любую реальность. — Ирка! — так же смеясь, взмолился Кривицкий. — Не убивай романтику. Дослушай! — Ну-ну, романтик… — Сумасшествие искало за каждым деревом, в каждом ручье, на вершине каждой горы, и, наконец, оно решило посмотреть в розовых кустах, но, когда раздвигало ветки, услышало крик. Острые шипы роз поранили любви глаза. Улыбка медленно сошла с женского лица — Ирина насторожилась, не понимая, как милая, даже шуточная история приобрела какой-то безжалостный поворот. — Сумасшествие не знало, что и делать, оно принялось извиняться, плакало, молило, просило прощения… — выдержав паузу для большего драматизма, как и полагалось, продолжил Геннадий. — И в искупление своей вины пообещало любви стать её поводырём. Вот так — с тех пор, когда на Земле впервые играли в прятки, любовь слепа, а сумасшествие водит её за руку… На комнату тяжёлой печатью легло молчание. И что-то совсем уже не хотелось шутить. — Красиво, — только и смогла проговорить Ирина, голос которой отчего-то сорвался на шёпот. Она смахнула непрошеную слезу, сделав вид, что поправила упавшую на лицо прядь волос. Поверила, что Кривицкий не увидел её сентиментальности. — Да, красиво. Мне тоже очень понравилось, когда впервые услышал. И, представляешь, как-то всё само собой запомнилось. Может, приврал в деталях, но смысл… Он так и оставил это многоточие, возвращая спальне тишину, в которой можно было услышать биение двух сердец — может быть, как парный танец, а может быть, как очередное сражение… За шанс жить, друг за друга, за свою слепую и единственно нужную жизни любовь. Обсуждение на том и закончилось. Только через какую-то минуту Геннадий протянул жене свою раскрытую ладонь в жесте, который можно было интерпретировать лишь однозначно. Она робко вложила свою руку в его, и он сразу переплёл их пальцы; снова оставил на её коже тёплый поцелуй и вернул в прежнюю позицию, чтобы любоваться этим сплетением… Самым красивым симбиозом, который только сочинили жизнь и судьба. Вот так — рука в руке, — пока будет биться сердце, а может, и после, в другом мире. Кривицкий и не задумывал определять роли, кто в их паре был любовью, а кто — сумасшествием, но точно знал, что, пока будет рядом, проведёт свою жену любыми жизненными дорогами, будут ли они устланы пышными цветами или острыми камнями. И Павлова знала. Знала, что его рука — ведущая, но безумным нравом в их семье обладал отнюдь не он. Гена был любовью — не слепой, но закрывающей глаза на все её бесчисленные недостатки. Гена был её последним шагом к сумасшествию, когда вдруг позволил себе эту дерзость, ещё саднящую незажившей раной, — дерзость дать ей представить, что его не будет, не будет совсем, навсегда, безвозвратно. И одновременно был спасением. Ирина догадывалась, что ни мозгоправы, ни лекарства, ни что бы то ни было на самом деле не искоренят её недуга. Ей поможет её любовь — поднимающаяся за ней в два часа ночи, заваривающая ромашковый чай, убаюкивающая сказками. Снова и, видимо, каждый возможный раз. Прежде чем уснуть до самого будильника, Павлова вспомнила, что слаще вкуса шоколадных эклеров на губах были лишь поцелуи любимого мужчины.