его мир
31 августа 2025 г., 12:57
Так никогда с ней ласков не был
Весь мир, кипящий на огне
(Русский Размер — Она лежала на земле)
***
Минхо кутается в темно-зеленый шарф, отдающий запахом сигаретного дыма, тонкая куртка раздувается от осеннего уже не теплого ветра. Дорога, выученная наизусть, стелется под ногами, и даже не важно, что фонари разбиты и не освещают темную улицу. В его районе вообще все такое — обшарпанные столетние дома, с которых сыпется песок и трещины от фундамента до самой крыши светят пустотой и безнадегой. Люди в этих домах живут, но едва ли кого-то за этими стенами можно назвать счастливым и проживающими свою жизнь. Покоцанный носок конверсов загребает кучу песка и Минхо спотыкается, еле удерживая равновесие. Ветер гонит его вперед, пробирая до самых костей, тело дрожит и Минхо устало останавливается передохнуть, потирая ноющую, пульсирующую скулу. Стопудово синяя будет. У мужика матери тяжелая рука. Если его не приспичит к проявлению внезапной нежности, от которой бросает в дрожь отвращения и страха, то он не прочь применить свою силу и по-другому. Как будто бы оставить свой автограф в виде синяка это его первостепенная задача, или наоборот последний штрих в работе, которую он с упоением выполнял, упиваясь слезами и мольбами. Дрожащие онемевшие пальцы удерживают помявшуюся в кармане сигарету, из которой половина табака высыпалась. Курить хочется сильно. Чтобы успокоиться или чтобы отвлечься. Снова этот кусок говна пошатнул равновесие, которое более или менее выстроилось. Хотелось хоть в день рождения переночевать в тепле собственной комнаты. Но как всегда ноги несут туда, где его не сильно-то и ждут, но хотя бы и не гонят прочь. Слабоосвещенная улица сворачивает узкой тропинкой к гаражам, где приличные люди в такое время ходить не станут. — О, Минхо, — губы Енбэ растягиваются в ленивой улыбке и он, тянет руки к вошедшему, — иди ко мне, детка. Судя по его виду, парень уже успел чем-то закинуться, и теперь находиться в приподнятом настроении. Минхо чувствует тепло, обжигающее либо же наоборот холодное, неправильное как будто. Но тем не менее — это тепло. А он замерз. Чертовски сильно замерз. — Почему тебя так давно не было? — Енбэ выдыхает в шею Минхо, обхватывая его руками и заваливая на себя. — Дела были, — говорит он тихо, прикрывая глаза и принимая то тепло, которое ему дают, — можно я останусь здесь сегодня? — Конечно, можно, — растягивая слова и пытаясь сфокусироваться на парне, говорит он, — но за это нужно отплатить, ты же знаешь. Енбэ необычайно добр и этим нужно воспользоваться, чтобы не провести ночь на холоде и морозе. Когда эффект от винта пройдет, ему, конечно же, придется уйти, но пока его принимают, он примет это с благодарностью. Минхо выдыхает через нос, чувствуя тошноту от голода и смотря на симпатичное, но совершенно нетрезвое лицо, кивает. — Я тебя люблю, детка, — хохочет Енбэ, пролезая холодными руками под толстовку, запуская под кожу стаю мурашек. Причина которых то ли холод, то ли отвращение и страх.***
Зима, как ни крути, время тяжелое для всех. Ее любят те, кого что-то греет. Минхо греет разве что мысль о том, что шайка Енбэ расформировалась и теперь можно чуть более свободно передвигаться по улице. Еще его грела вечная куртка, под которую постоянно пролезали щупальца морозного воздуха, обдавая кожу иглами. Больше в общем-то ничего и не грело. Зимой темнеет рано, и бродить по району практически невозможно. Немеющие ноги отказываются передвигать и тело. В подъезде у батареи можно немного отогреться, но сидеть целыми днями так — сомнительное удовольствие. — Эй, ты жив? — чей-то обеспокоенный голос раздается совсем близко. И Минхо, открыв глаза и смотря на того, кто его побеспокоил из-за темно-зеленого шарфа, увидел молодого парня, смотрящего на него внимательно. — Жив, — хрипит он, осипшим голосом. — Оу, хорошо, — он мнется, — просто ты здесь уже несколько дней сидишь, я думал, может, ждешь кого-то или чего случилось, может, помощь нужна? — Все в порядке, я здесь греюсь просто, — неловко говорит он. Этот парень явно его сверстник, возможно немного старше, скорее всего студент, и почему-то неловко оттого, что он как бездомный сидит здесь. — Тебе некуда пойти? Где ты живешь? — Я… эм… на первом этаже, мне есть куда пойти, — говорит он, сильнее кутаясь в шарф, в попытке спрятаться. — Оу, ну ладно, извини, — парень кланяется в извиняющемся жесте и продолжает свой путь, спускаясь с лестницы вниз. Это было странно. Минхо устало смотрит в окно на черный город, напротив виден точно такой же дом. Совсем ничем не отличающийся от его, разве что трещина в фундаменте поменьше.***
Парень с пятого этажа оказывается настойчивым, а еще его зову Чан и он проходя третий раз мимо Минхо, сидящего на подоконнике, останавливается, решительно утаскивая его за собой. Сил сопротивляться нет, как и желания. Если уж в доме этого парня его жизнь закончится — он пожалуй и против-то не будет. — Так, ты Минхо, я правильно услышал? — Да, — тихо говорит он, переминаясь с ноги на ногу в своих околевших кедах. Чан смотрит на него, поджав губы и кивает в сторону кухни, приглашая пройти внутрь. Кухня Чана маленькая, с теплым освещением и каким-то уютом, который когда-то был и в доме Минхо, пока запах сигарет и перегара не пропитали стены. — Чаю? — говорит он, кидая под ноги Минхо меховые тапочки. Теплые, мягкие настолько, что хочется заплакать если честно. После коляных кед и отмерзших до невозможности ног, это ощущается как рай. Минхо кивает, соглашаясь на чай. — Ты можешь снять шарф, у меня тепло. И Минхо поднимает руку, чтобы стянуть его с себя, но ткань трется о счесанную кожу на шее и он безвольно опускает руку обратно. — Мне так теплее. Чай горячий, обжигает язык и горло, будто волнами проникает во все тело, отогревает его и холод покидает тело вместе с неконтролируемой дрожью. Чан болтает что-то, время от времени поглядывая на гостя, но никаких вопросов не задает. За что Минхо ему благодарен безмерно. Говорить совсем не хочется, холод вымотал все силы и теперь, оказавшись в тепле, его неумолимо клонило в сон. — Спасибо, — говорит застенчиво, — что я должен сделать? Хотелось поскорее расплатиться и попробовать незаметно проскользнуть домой. — М? в каком смысле? — Чан удивленно смотрел на него, ожидая какого-то ответа. — За то, что позволил погреться и… за чай. — Ничего, ты мне ничего не должен, — выдыхает Чан. — Я тогда пойду? — нерешительно говорит Минхо. — Если хочешь, — он кивает, — если что, ты можешь приходить в любое время, если я буду дома, конечно же. Минхо смотрит на него в полном непонимании и тревоге. Что он за такое предложение может потребовать? Да и что Минхо может сделать? Он кивает, зная, что никогда в жизни сюда не придет.***
В человеке есть то, что он хочет получить или то, что он хочет отдать, поделиться с другими. В Минхо было много мечт. Когда-то их было много, но реальность всегда бьет в самые болевые точки и показывает действительность. Реальность Минхо вытекала из него тонкими багровыми нитями, окольцевавшими бледные запястья, реальность стекала по синим округлым следам, напоминающим хватку чужих пальцев. Реальность стекала на пол, капая с глухим звуком, отражающимся от кафельных стен. Реальность штука жестокая и болючая. Еще в Минхо было много любви. Он хотел ее получать, и хотел ей делиться. Он получал ее, правда в какой-то извращенной форме, за такой грубой любовью следовала боль, разочарование и унижение. Минхо такой любви не хотел, но человек не всегда властен делать выбор в подобных вещах. Дарить свою любовь он попросту не знал кому. Никто в ней не нуждался и она копилась в нем, тяжелела и давила, трансформировалась во что-то жуткое и навязчивое. И чтобы не сойти с ума, Минхо снова находит Енбэ. Тот неприветлив, и Минхо не просит у него ночлега, он просит то, что даст ему возможность сбежать от его реальности. Даст выход всему, что накопилось, и позволит забыться хотя бы не надолго. Енбэ берет, что ему нужно так, как ему того хочется. Минхо, если честно, все равно, он принимает ту любовь, которую ему дают. Он не смыкает глаз, запрокинув голову, смотря сквозь потолок и видя бесконечность и целые миры, параллельные вселенные, где он есть, где есть этот мир, который он хочет обнять, выплеснув ему всего себя и все свои чувства, которые топят его, бетонируются внутри, тяжестью оседают. Он протягивает руки к небу, скрытому за облупившейся крышей и раскрошенным потолком. Он несмело обнимает весь мир, раскинув руки, смотря немигающим взглядом абсолютно черных глаз сквозь потолок. Он хочет обнять весь мир.***
Острая боль, пронзающая всю нижнюю часть тела, не дает пошевелиться. Слезы самовольно стекают из уголков глаз, смешиваясь с накрапывающими каплями дождя. Неудивительно, что его просто вот так оставили на улице. Выбросили, — подсказывает голос в голове. Минхо с ним не спорит. Его колотит, неизвестно сколько он вот так пролежал на земле, опереться на руки тяжело, они подкашиваются и не слушаются. Не справившись с собственным телом, он валиться обратно на землю, нащупывая рукой траву и пытаясь осознать границы тела. Глаза держать открытыми сложно, затекающие капли щиплют и мутят взгляд. Тело болит. И чувствует он себя в разы хуже, чем чувствовал до похода к Енбэ. Но он пытается себя успокоить, что те минуты эйфории были счастьем, которые стоят всех его мучений. Не стоят,— ехидно говорит голос в голове. Минхо бессильно мычит, пытаясь подавить всхлип. — Эй, смотрите, там кто-то есть, — голос совсем рядом, вперемешку с шумом шагов. По звуку Минхо понимает, что там несколько человек. Он уже не боится, он настолько устал, что ему все равно, даже если эти ребята запинают его до смерти. — На наркомана смахивает, давайте уйдем, — говорит один из них. Голоса совсем близко, но Минхо не в силах открыть глаза. — Может ему плохо, придурок, — шипит другой голос. — Минхо?.. — третий голос очень знаком. Тем более он знает его имя. — Ты знаешь его? — удивляется первый. — Живет в моем доме, — глухо говорит третий, но голос его совсем близко, — эй, ты живой? Минхо вдруг резко вспоминает этот обеспокоенный тон. Кажется того парня звали Чан, он привел его домой и напоил чаем. Это было несколько месяцев назад, но кажется, будто целая жизнь прошла. — Помогите мне, — говорит Чан кому-то, и тело Минхо поднимается над землей, боль пронзает каждую клетку и он несдержанно стонет, горячие слезы снова обжигают глаза и под неразборчивый шум взволнованных голосов, он исчезает во тьме.***
Когда Минхо пришел в себя, ощущая под пальцами махровую ткань пледа, он растерялся. Он не помнил этого места, незнакомый потолок, незнакомый запах, свет. Незнакомый шум голосов за стенкой. Осмотр себя не привел его в восторг. Одежда на нем была чужая, а это значит, что кто-то его переодел. Либо у тебя отшибло память, — раздается в голове голос. И Минхо с ним не согласен, он начинает вспоминать, как лежал под дождем, потому что Енбэ его там оставил, вспомнил, как кто-то подошел. Чан… Его сосед с пятого этажа. — Ты проснулся, — говорит уже знакомый голос. Минхо вскакивает на месте, болезненно морщась и ловя на себе странный взгляд. Почему-то становится страшно, но не от того, что ему причинят физическую боль, а скажут что-то, что подействует на него иначе. — Привет, — говорит он единственное, что пришло на ум, — почему я здесь? — Тебе стало плохо на улице и мы привели тебя ко мне, — говорит он, — как ты себя чувствуешь? — Нормально, — плохо. — Твоя одежда была мокрая и грязная, поэтому тебя пришлось переодеть, — он сверлит Минхо взглядом и становится тяжело. — Спасибо, я постираю и верну твои вещи. — Минхо, хочу спросить сейчас на берегу, ты что-то запрещенное употребляешь? — Я… — в горле пересыхает, — нет. Вранье, — кричит голос. И Минхо с ним согласен. Но прямо сейчас под тяжелым выпытывающим взглядом Чана, он сам себе дает клятву, что больше не ступит на порог Енбэ. — Хорошо, — выдыхает он, и его взгляд смягчается, — ты можешь встать? — Наверное, — бурчит он. — Как соберешься с силами приходи на кухню, я тебя познакомлю со своими друзьями. Чан странный, его доброта вызывает тревогу.***
На кухне много народу, учитывая ее микроскопические размеры, кажется странным, что там вообще больше трех человек влезает. Что уж говорить о тех семи парнях, которые каким-то образом не сидят друг у друга на коленях. — Да нормальный он, — говорит парень в синей рубашке. — Я видел его в компании Енбэ и его парней, ты же сам знаешь кто эти отморозки, — высокий парень, облокотившись на стол доказывал свою правоту. — Да и выглядит он как типичный торчок, ты уверен, что он нормальный? — выпустив трубочку от банки из рта, говорит парень с острым взглядом, обращенным к Чану. — Посмотрим, — выдыхает он, — но давайте подружелюбнее как-то, — с укором говорит он. Минхо понимает, что вид его не самый презентабельный, он понимает, что все эти незнакомые парни настроены к нему так себе, скорее даже негативно. Оставаться в такой компании совсем не хочется. Решив все-таки, что будет невежливо уйти не попрощавшись, он стучит костяшками по стене, привлекая внимание сразу всех. — Всем привет, — говорит он запинаясь, — Чан, я пойду домой, спасибо за помощь. — Погоди, — Чан смотрит на высокого парня, поджав губы, — оставайся, у нас пицца сейчас приготовится. — Да я не голодный, — врет он, — спасибо. — Минхо, я серьезно, тебе не нужно уходить, ты можешь остаться, — он говорит четко, смотря прямо в глаза, и Минхо неосознанно кивает, сглатывая. Быть одному ему, в общем-то, тоже не сильно хочется.***
Что понимает Минхо о новой компании, в которую он каким-то чудом вписался? Чана он опасается — он пугает его, но вызывает уважение. Хенджин — тот высокий парень, не скрывает своего презрения, и Минхо не раз слышал, как тот называл его торчковой давалкой. Было ли обидно? Разве что немного, но Минхо нравилось, что он не скрывает своего к нему отношения, потому и не вызывает опасений. То же самое можно сказать и о Чонине, они с Хенджином любители разогнать прожарку, от которой у Чана каждый раз вытягивается лицо и он с опасением смотрит на Минхо. А Минхо… он принимает то внимание, которое получает, имея возможность посмеяться с кем-то пусть и над собой. Сынмин парень спокойный, к Минхо не цепляется, но и дружелюбием от него не разит. Чанбин смеется с жестоких шуток, но своих не подкидывает. Енбок выглядит дружелюбно и несколько раз даже начинал разговор с Минхо, но он обычно скатывался в неловкое молчание. Все они понятны для Минхо, разве что кроме Чана. Эти люди не скрывают к нему своего отношения, но все же они в тысячи раз лучше того, что был у Минхо раньше. Он бы даже сказал, что чувствует себя хорошо с ними, ведь они не гонят его и принимают, говорят с ним и слушают. Кроме того, в той компании был еще один парень, тоже не сильно понятный. Джисон относился к нему ровно, спокойно, скорее никак. Он не издевался, но и не смеялся с шуток. Его отношение к Минхо было непонятным. И Минхо решил, что тому просто напросто плевать на него — он не принял его в компанию и выбрал игнорировать его существование.***
Вероятно лето, когда Минхо нашли, стало для него самым значимым эпизодом жизни. Тем летом он видел, что такое привязанность и любовь. Он наконец стал понимать Чана. Сидя на бордюре, попивая вишневое пиво, он наблюдал, как шестеро парней учат Чана кататься на роликах, а тот совершенно не умеет держать равновесие, то и дело заваливается назад, приземляясь на задницу. Улыбка сама собой расплылась по лицу. Он видел, как семеро парней действительно любили друг друга, заботились. Зависть грызла сильнее, чем он думал. Видеть такое тепло вблизи, зная, что тебя никогда не примут, это не то же самое, что воображать себе эту любовь. Смотря на них он понимает, что все то, что он раньше ошибочно принимал за любовь ею не было. Никто никогда тебя не любил, — ехидничает голос. И Минхо вынужден с ним согласиться. Пиво встает комом в горле, проглотить его становится невозможно. Он уходит не попрощавшись. Все равно здесь на него всем плевать, может быть, кроме Чана. А к Чану он может зайти позже и извиниться.***
— Почему не сказал, что уходишь? — говорит Чан, сидя напротив с кружкой чая. — Голова заболела, извини, — Минхо крутит в руках остывшую чашку, не поднимая глаз на Чана. Чан вздыхает, и Минхо уверен почти на сто процентов, что тот все понимает. — Мы сегодня ночь кино устраиваем, — говорит он, — оставайся. — Хорошо, — Минхо соглашается, потому что ему не нравится расстраивать Чана и вот такие разговоры с ним, ему тоже не нравятся. Он думает, что посидит тихо в углу, не высовываясь и уйдет к себе, сославшись на сонливость. Народ подтягивается быстро, принося с собой шуршащие пакеты и гремящие бутылки. Минхо не принес ничего, он вообще пол дня у Чана просидел, истребляя его запасы чая. Голосованием был выбран «Властелин Колец», Минхо не против, он любит эти фильмы. Там в конце все хорошо заканчивается. В маленьком зале квартиры Чана места так же мало, как и на кухне. На диване помещается не больше четырех человек, еще двое на креслах и еще двоим остается либо сидеть на холодном полу, впритык, почти утыкаясь носом в экран телевизора, либо стоять где-то в углу. Минхо, сидевший на кресле видит, как Хенджин заваливается на колени тех, кто сидит на диване, удобно развалившись и единственным, кто не находит себе места — Джисон. Минхо смотрит на него, чувствуя неприятный ком в горле, тот на него даже не смотрит. Зачем ты сел на большое кресло? – укоризненно говорит голос в голове и Минхо чувствует как волна стыда ползет по щекам, дышать становится трудно, легкие отказываются принимать новые порции воздуха. — Садись сюда, — говорит он дрожащим голосом и надеется, что это дребезжание слышит только он. Джисон оборачивается к нему, смотря в упор. Он улыбается. И Минхо виснет, потому что эта улыбка никогда не была еще обращена к нему. Приподнимаясь на дрожащих руках, он собирается встать, чтобы сесть на пол, но чужая ладонь, ложится на плечо, мягко толкая его обратно. Джисон садится на широкую ручку кресла, слегка опираясь на Минхо. С дивана было слышно шуршание пачек из-под чипсов, звон жестяных и стеклянных бутылок. Джисон совсем рядом пил цитрусовое пиво. Запах чего-то лимонного долетал до носа Минхо. — Почему не пьешь? — раздается его голос почти у самого уха. — Не хочу, — говорит он, упамянать, что он не скинулся и ничего не принес было как-то жалко. — Попробуй, — он протягивает ему свою банку, — прикольное. Минхо берет из его рук пиво, чувствуя себя странно. Он вроде как уже знаком с этим человеком, но будто бы и не знал его совсем. Он делает глоток, челюсть тут же сводит от кислоты. Но вкус и правда прикольный. Лучше вишневого уж точно. — Вкусно, — говорит он, протягивая назад. Джисон усмехается, допивая свою банку в два глотка и забирая из холодильника две новые, одну из которых протягивает Минхо. — Э? — Пей, — говорит он, — мы всегда много набираем, еще останется, так что не бойся. — Я не боюсь, — Минхо чувствует головокружение, на этот раз дышать тяжело, потому что воздух в легких застревает, не успевая выйти наружу. Он краснеет, радуясь, что в комнате полумрак, и никто не видит его страданий. — Спасибо.***
В Джисоне Минхо чувствует крупицы тепла, похожие на те, которые исходят от Чана, но все же другие. Джисон, как ранее предполагал Минхо, не игнорирует его существование, он в целом отстранен и что называется — сам себе на уме. По большей части витает в облаках, смотрит пустым невидящим взглядом в пространство, время от времени отвлекаясь от своих размышлений и вклиниваясь в общий разговор. Часто нить разговора терялась и потому он был как бы не в теме. От чего Минхо и решил, что тому на него все равно. Джисону все равно на всех, когда он теряется в мыслях. И как же сильно ему хотелось узнать — что у него на уме, о чем он думает. В целом Джисон к себе располагал больше остальных и Минхо не хочет думать, что это все из-за какой-то банки пива. Тупо, глупо и нелепо. Но похоже на правду. Минхо всем нутром тянется к новому человеку, от которого не веет холодом. Он смотрит на него, когда есть возможность, он ищет место рядом с ним, чтобы быть ближе, чтобы погреться. Их взгляды редко пересекаются, но когда это происходит Минхо задерживает дыхание, одергивает себя каждый раз, когда руки непроизвольно тянуться для касания. Вообще его безумно пугает и волнует то, что он хочет чувствовать под пальцами чужое тепло, страшнее только то, что он хочет, чтобы эти руки прикасались к нему. Чтобы чужие ладони смыкались на животе, пока горячее сердце стучит у лопаток. Он хочет чтобы Джисон его обнял. Сильно и крепко, как обнимают самое ценное и нужное. Может быть, если бы это произошло, он бы выдохнул, ощутил принадлежность к чему-то большему. Может быть, он узнал бы что это такое, когда от тепла приятно, а не обжигающе жарко или приторно, когда все только делают вид, что им тепло, а на деле каждый чувствует лишь холод. Хотя, может быть, все это время холод чувствовал только один Минхо? Кто знает… Он бы хотел узнать каково это, когда тепло настолько, что в ответ на это он сам начинает греть. Но прошлое не стереть и репутация Минхо не самая лучшая, о чем между делом напоминает Хенджин. Напоминает он это Джисону не громко, как обычно бывало, когда он хотел задеть его, а едва слышно. Он напоминает кто такой Минхо и в какой грязи он был, а следовательно, и сам замызгался так, что не ототрешь. Минхо поджав губы и стиснув челюсти смотрел в пол, непроизвольно вслушиваясь. Хенджин звучал взволновано, он правда переживал за своего друга. — Зачем ты мне это говоришь? — низким голосом говорит Джисон, сведя брови у переносицы. — Он тебе чуть ли не в рот заглядывает, я, между прочим, за тебя волнуюсь. — О чем ты? — Не хочу, чтобы ты от него подцепил чего. — Тебе не надоело? — он звучит устало. Хенджин закатывает глаза, не сильно обрадованный тоном друга. Минхо нервно чешет запястья, это неприятно. Хоть и справедливо. Это ведь называется заботой?***
Вообще в открытые конфликты Минхо не вступал обычно. Обычно он был слабее тех, кто доказывал ему свою правоту. В конце концов, это вошло в привычку — молчать или пытаться вылить все в шутку. Сейчас происходит точно такая ситуация. Глупый конфликт, где и виноватых-то нет, и он сначала не понимает, что происходит, пока в его сторону не начинают сыпаться обидные слова и обвинения. Он молчит, как привык, чтобы быстрее все закончилось, но судя по всему, его молчание лишь подливало масло в огонь, потому что уже не только Чонин считал его виноватым, но, кажется, и остальные тоже. Неприятный горький ком в горле застревает и он уже открывает рот, чтобы сказать что-то в свое оправдание. — Твой телефон раздолбанный с тех пор, как ты его купил, то, что Минхо прошел мимо ему трещин не добавило, — четко слышится голос Джисона. Неожиданно для всех. Минхо захлопывает рот, так и не успев сказать, что в общем-то даже мимо не проходил. Теплая ладонь хватает его за запястье, утаскивая на кухню, оставив всех остальных молча стоять в зале. — Прости, что утащил, — он отпускает руку, — оно само как-то. Он достает сигарету, закуривая ее прямо там, пуская сизый дым из легких. — Зачем ты заступился, он ведь твой друг. — Ты тоже, — он пожимает плечами. Минхо совершенно обескуражен. Ему кажется, что у него слуховые галлюцинации. Он чувствует этот проклятый ком, давящий влагу из глаз. Джисон размывается и становится нечетким. Его силуэт расплывается, и когда Минхо смаргивает слезы, Джисон оказывается слишком близко. Он обнимает его, похлопывая по спине. — Спасибо, — задушено тихо шепчет Минхо, чувствуя, как похлопывания на миг прекратились, прежде чем его притянули ближе, и чужие теплые ладони мягко стали поглаживать дрожащую спину.***
Дом для Минхо никогда не был домом, о котором пишут поэты и писатели. Дом это то место, где тебя ждут, место, где тебе рады, место, куда ты стремишься, чтобы побыть одному. Для Минхо его дом был страшным местом. В особенности в те дни, когда запах перегара чувствовался на лестничной клетке, когда сизый дым сигарет витал в воздухе словно густой туман. Из этого дома хотелось сбежать, пусть даже под дождь. Мокрая трава ощущалась под спиной мягко, лежать вот так на земле неправильно, но в этом чувствуется, что-то простое и первобытно-родное. Капли дождя будто обнимают его, будто серое низкое небо тянет к нему свои руки и он протягивает свои в ответ, раскидывает широко, чтобы охватить все. Но не чувствует ничего. Весь мир в руках не поместить. Весь мир стекает вниз, минуя его и не давая тепла. — Тебе некуда пойти или ты любишь под дождем валяться? Минхо открывает глаза, размыкая посиневшие дрожащие губы в полуулыбке. — Нет. — К Чану бы пошел. — Он уехал. Джисон шумно выпускает воздух из рта. — Вставай. Минхо встает. Молчит и просто плетется за Джисоном. Вздрагивая, когда ветер касается мокрой кожи, когда толстовка прилипает к телу, в кедах неприятно чавкает. Квартира Джисона одна из тех вторичек, в стенах которой жило не одно поколение и, вероятно, там же и умирало. — Ты один живешь? — Минхо мнется на пороге, боясь оставить мокрые следы, коврик уже впитал ручейки, которые с него стекали. — С бабушкой, она у себя в комнате. — Ругаться не будет? — Не будет. Джисон дает ему свои вещи, бросая одежду Минхо в стиралку и кивая в сторону ванной. — Грейся, потом на кухню придешь. Джисон заварил чай с лимоном, достал мед и ждал его. Минхо боялся выходить, потому что чувствовал себя странно от всего этого. Запах лимона ударил в нос и он сел напротив. — Пей. — Угу. Минхо боится брать в руки кружку, футболка Джисона ему нравится, но есть в ней минус. Она без рукавов. — Я видел их, — он кивает на руки Минхо, заметив его заминку. Наверное сложно было бы совсем не заметить бледно розовые бугристые полоски. Но Минхо считал, что мастерски их прячет. — Почему? — Что? — Почему ты это все делаешь? Он пожимает плечами. Ответить в двух словах сложно. Потому что жизнь такая, потому что не нашел другого выхода. Потому что хотел жить и любить и быть любимым хоть кем-то. — Так вышло. — Тебя в нашей компании недолюбливают, знаешь? — Знаю. — И тебе нормально? — Это лучше, чем быть одному. Джисон задумчиво мычит, делая глоток. Минхо следует за ним, хлюпая носом. Лишь бы не заболеть. — Итак, почему ты был там, на земле. — Потому что Чан уехал. — Ты живешь у него? — он приподнимает бровь. — Нет, я прихожу к нему, когда дома тяжело. Джисон кивает. — Сейчас тяжело? — Да. — Оставайся у меня сегодня, если там совсем хреново, можешь и завтра тоже. Минхо замирает с ложкой в руках. Джисон встает и идет в комнату. Комната у него маленькая, узкая кровать, стул, заваленный вещами и стол, заваленный книгами. На полу было расстеленно одеяло, на котором уже в позе лотоса сидел Джисон, капаясь в телефоне. Он поднял взгляд, когда Минхо зашел, непонимающе смотря на него и топчась на месте. — Твоя кровать, как хозяин дома — уступаю. — Пожалуйста, не надо, я не смогу спать, если ты на полу будешь. — Предлагаешь вдвоем на кровати? — он ухмыляется и Минхо в ужасе машет руками. — Нет-нет, я не то имел ввиду, просто… я… давай на полу, а так как кровать твоя — ты на ней. — Хм, уверен? — Да, — Минхо со всем энтузиазмом кивает головой. Джисон пожимает плечами снова, прыгает на кровать, от чего она жалобно скрипит. Минхо укладывается. В комнате темно, они лежат молча. По потолку ползут тени от деревьев, на которые попал свет фар. Джисон ровно дышит, а Минхо не может заснуть, потому что он так сильно чувствует себя паршиво. Ему так нравится Джисон, но это все так неправильно и странно, и сам он неправильный и раз его никогда не любили, то он, должно быть, и не заслуживает ее. Непроизвольно всхлипнув он чувствует, как веки обжигает, только бы не реветь, только бы Джисон спал. Джисон поворачивается, скрипя кроватью, за стеной шумит телевизор, Минхо поворачивается набок, обнимая себя за плечи и закусывая нижнюю губу. Кровать снова скрипит. Джисон возится в ней, внезапно падая на пол и обнимает Минхо, накрывая сверху еще и своим одеялом. Он не сдерживается пряча лицо в подушку чувствуя, как крепко чужие руки сжимают его, в собственном теле отдается дрожь чужого сердца. Джисон лбом упирается в макушку. И Минхо разворачивается, чтобы обнять его в ответ, потому что чувствует такую потребность, он хочет дать это тепло Джисону. Хочет дать его столько сколько в нем есть. Он хочет обнять всего лишь одного человека. Маленькую часть всего мира. Он понимает, что и не нужен ему весь этот мир, ему и малой части хватит с лихвой.
