Самопознание

Издалека или несведущему показалось бы, что это обычный человек. Но со своим опытом он сразу замечает многочисленные недостатки попыток создать такую иллюзию. Вытянутые мышцы, вытянутые кости. Неправильный пульс. Странный перламутровый оттенок шрамов. (Тревожащая, но неповторимая красота.) Тем более, что это тело он знает особенно хорошо. Двойник с иной судьбой приподнимает голову, чтобы ему было удобнее изучать горло и ключицы — биометаллические, но с виду уязвимо-тонкие, как филигрань, — и он останавливается. (Невозможно. Невыносимо в самом лучшем смысле.) Втягивает стальные когти в безопасный режим, но это кажется недостаточным. Почти дымится от перегрева. — Ты первый, кто так спокоен под моим осмотром. Даже горообразные вышибалы заунских баров и телохранители химбаронов в этой лаборатории начинают нервничать. Не боишься, что я запру тебя здесь для экспериментов или разберу на части для моих творений? (Или что там теперь обо мне рассказывают...) У другого Виктора скорбно-отрешённый взгляд святого, готового принять мученичество хоть прямо здесь, в окружении острых инструментов и зловещих устройств. Это лицо, эти знакомые до боли (буквально — ведь когда-то он резал их на самом себе) части плоти — всё нестерпимо напоминает Механическому Вестнику о своей прошлой слабости. Он отвечает единственным движением руки, легко вырывая одну из металлических скоб из стоящего рядом операционного стола и сгибая её, словно пластилин. Бывшие здесь до него могли лишь незначительно расшатать болты, когда вырывались слишком сильно. (Добровольцы. Просто страх и инстинкты не отпускают своих рабов так скоро.) Ничто не сможет удержать того, кто скорее вывернет вселенную наизнанку, чем сдастся её несправедливости. Даже он сам. Реакцию не увидеть под железной маской. Визоры всё так же немигающе горят в сумраке, и вдруг приходит понимание, что глаза Вестника Аркейна не отражают их, а сверкают собственной золотой искрой. И что его зрачки не реагируют на свет. (Да ты и сам боишься. Необъяснимости и непостижимости? Смерти? Или того, что стремился похоронить в себе ещё при жизни?) — Я готов к любым неудобным вопросам: у меня нет секретов от себя. Но должен заранее разочаровать, что многие ответы я пока не знаю сам. Опыт — это ещё не вывод. Он и сам звучит разочарованно (в этом обстоятельстве, а не в нём, что весьма радует), и слегка виновато, но и заинтересованно, и с гордым вызовом суметь удивить его проницательными теориями, и с любопытством узнать что-то взамен об этом невероятном полумеханическом создании, и с тревогой, потому что выглядеть внушительным и устрашающим тому удаётся очень хорошо, пусть он и догадывается, что это самозащита в жестоком мире, который отвергает его в каждой жизни и не понимает его стремлений. (Столько эмоций. Удалось ли хоть одной версии от них избавиться? И сколько их вообще, если любой Виктор может и в одиночку вмещать такое множество граней?) — Логично было бы идти последовательно и разузнать, что ты сделал с собой. И как. И смогу ли я использовать твои успехи для моей Эволюции. Но больше всего меня тянет спросить, почему ты решил вернуться к человеческой форме. Разве она не напоминает о том, какими мы с тобой были жалкими и беззащитными? (Без презрения в голосе. Как неумолимый равнодушный научный факт. И так только хуже.) — Парадоксы, сплошные парадоксы... Ты же только что, изучая меня, мысленно восхищался моим совершенством. (Взаимно.) Попрошу выбирать не больше одной крайности за раз. А вот это ещё неожиданнее. — Это... работает в обе стороны? Или преимущество лишь у тебя? — Не знаю. Попробуй. Механический Вестник несколько секунд сосредоточенно молчит, если не считать статического рокота хекстека. (Можно ли сойти с ума ещё больше, если тебя уже и так считают безумным учёным?) — Нет, связь разумов для меня слишком иррациональна. Я привык к анализу, который говорит мне, что то, как ты разглядываешь мои улучшения, выдаёт твоё желание исследовать меня в ответ. Что ж, могу позволить. В конце концов, ты-то сможешь по-настоящему оценить мои труды. Благодарно кивнув, другой Виктор касается его брони. Столько изящества в таком простом жесте. Столько скрытой силы в таком тонком запястьи и бледных пальцах. Столько человеческих чувств в том, как золотистый огонь в глазах становится ярче от волнения обсуждения страсти всей своей жизни. Аугментированное сердце нагревает пластины кибер-доспеха изнутри, словно горячий мотор. (Приятный контраст с холодом бескровной кожи... Так, не отвлекайся.) Система его охлаждения, защитные слои, полностью переделанные лёгкие и позвоночник, крепление всего этого вместе — и вот уже не догадаться, что под такой внушительной горой металла скрыто то же некогда хрупкое тело. — Ты так осторожен, будто я стеклянный витраж. Даже обидно. Разве не видно, какой неуязвимости я достиг? Можешь попробовать пронзить меня любым оружием, и я даже не шелохнусь. — Скорее... будто произведение искусства. Сотворённый из самого себя уникальный шедевр. С которым так обращаются не из неверия в прочность, а из уважения. Механический Вестник снова замолкает на минуту, поражённый мудростью своего альтер-эго. (Опасно быть таким философом. Особенно в моменты экзистенциального кризиса, как тот уже знает.) — Ты понимаешь... Но оттого вдвойне странно, почему ты выбрал обратить трансформацию вспять. — Не полностью. Просто у Великой Эволюции больше одного пути, — он показывает нарисованные на коже руны, где-то вправляющие суставы пальцев обратно в привычные людям пропорции, а где-то дополняющие линии магических жестов. — И я найду другой. Поэтому я и наблюдаю за своими версиями. — И как долго ты следил за мной? — Не могу сказать точно. Время потеряло значение. — Значит, в чём-то ты уже победил. Когда я делал первые модификации, моей изначальной отчаянной целью было дать себе хоть немного времени. Прожить дольше. Успеть найти спасение — себя и других. Вестник Аркейна отводит взгляд: — Знакомо. Твоя судьба отличается не так сильно, как я думал. (Но он всё равно смотрит. Из множества осколков несбывшегося, из каждого поворота выборов, из прошлого и будущего, изнутри разума. Миллиарды звёзд — его глаза.)