Дорога домой

      — Говорит Х10, до запуска шестьдесят… пятьдесят девять… пятьдесят восемь…       Собранный, сосредоточенный голос Лебедева чётко проговаривал цифры. Представить его у интеркома бункера не стоило никакого труда; Каланча с Сусловым, конечно, занимались приборами и не могли вести отсчёт. Весь персонал лаборатории, должно быть, сейчас не сводил глаз с растущих показателей нагрузки: над бетонными этажами лаборатории над их головами готовилась вот-вот вспыхнуть пятёрка антенн «Радуги».       Кайманов был в ярости, когда узнал о санкционированном запуске, назвал её «оружием массового поражения». Далин до сих пор усмехался себе под нос, вспоминая об этом.       Не будет больше войн, чтобы для них потребовалось оружие. Даже «Радуга», со всеми её возможностями массового контроля, никогда им не станет.       — Двадцать четыре… двадцать три… — динамик неразборчиво зашипел: кто-то из команды прервал Лебедева, но слова остались неразличимы. Тот, впрочем, скоро подхватил свой отсчёт, словно ничего не случилось: — Пятнадцать… четырнадцать…       Им в самом деле дали разрешение на запуск. Набсовет хотел убедиться в работоспособности своего нового инструмента, поэтому включение «Радуги» санкционировали, едва только Далин предоставил убедительные доказательства об отсутствии лишних свидетелей.       — Пуск, — сказал Лебедев.       Интерком затрещал — пси-интерференция. Связь едва справлялась.       — …системы… штатном режиме. Прекратите… хлопать, в конце концов, у нас ещё уйма работы. Х19 — нас ещё слышно?       Далин, с трудом сдерживая улыбку, наклонился к микрофону.       — Слышно, как вам аплодируют. Весьма заслуженно! Поздравляю с успешным запуском.       — …п…сибо. Х19, подтвердите контакт «Радуга» — «Монолит».       Чубко, работавший у приборной панели, обернулся.       — Подтверждаю контакт, — сказал он. После громогласного голоса Лебедева его собственный, уже с нотками старческого дребезжания, казался ещё тише обычного.       — Х19, вас не слышно. Под…твердите контакт.       Чубко кисло поджал губы. Далин повторил вместо него:       — Подтверждаю.       Единственное, о чём не знал Набсовет — так это о том, что предоставленный к рассмотрению план запуска был фальшивым. «Радуга» получала и транслировала в Ноосферу совсем не те команды, о которых докладывался начальству Далин. Маленькая ложь во имя большого блага, маленькая жертва во имя большого мира — уговорить себя пойти на это было легко. Один только Кайманов не сумел так. Отказался решать за всех.       Есть истины, единые для всего человечества, сказал ему тогда Далин; столетиями люди гибли, чтобы суметь облечь их в слова, понятные всякому народу, но больше не нужно будет слов.       Все, кто пройдут через барьер Радара, станут друг другу как братья и забудут, что когда-то умели замышлять зло. Не будет больше ни лжи, ни ненависти. Они будут поднимать оружие против оставшихся по другую сторону «Радуги», зная, что ни одна пуля больше не покинет дула напрасно; счастливые от того, что могут служить последней и единственно важной цели — изгнать из человечества каждую его тень. Впервые в истории это было по-настоящему возможным. Впервые в руках Группы был подлинный, не иллюзорный шанс предотвратить катастрофы будущего; какое право у них было отказаться от этого шанса?       Далин знал всё о малых и больших жертвах. Он поставил свою подпись под очень многими из них, как и Чубко, как и Лебедев; как и все прочие, кто остался безликими фамилиями в засекреченных документах — подарившие жизнь Проекту.       И потому ему пора было торопиться в Х7. Он подхватил со стола свой планшет по старой привычке, уже не мог без него, хотя казалось бы — ну куда его там? Разве что оставить со всеми прочими вещами, в наследство.       Димка обязательно придёт за ним. Не сейчас, конечно же, не сейчас; и поймёт — не сейчас, но когда-нибудь — непременно. И простит — за то, что они были последними плохими людьми на Земле.       Оставалось всего два часа до запуска ОКТА.

***

      Выброс настиг их почти на самом пороге Радара — в перелеске, за которым лежала основная дорога к антеннам; от центра Зоны было далеко, но здесь что-то было иначе. Что-то осталось в воздухе, может быть, или в земле. Мёртвый яд Выжигателя.       Красное небо придавило их к земле так, что даже идти стало тяжело, словно брести через болото по пояс в воде. Бродяга бросил короткий взгляд на человека рядом с собой — но тот продолжал идти, пусть и медленно, и не было нужды останавливаться.       — Ты помнишь эту дорогу? — спросил он, когда гроза, полыхающая багровым над их головами, наконец начала выцветать в яркую рыжину, и в груди чуть приотпустило.       Фауст не без труда качнул головой.       — Я здесь никогда не был.       У выхода на дорогу стояли стальные шесты понатасканной откуда-то арматуры, покрывшиеся ржавчиной за годы, но всё ещё целые. От голов, нанизанных на них, остались только черепа и, порой, лохмотья сталкерских противогазов.       Одной из немногих вещей, которые помнил Бродяга о мире, был факт о противогазах: они не защищают ни от пуль, ни от пси.       — Звери, — тихо сказал Фауст, и Бродяга не сразу понял — говорит он о мертвецах, об убийцах, или о настоящих зверях. — Впереди, на холме.       Бродяга скинул с плеча ремень винтовки, прицелился, чтобы разглядеть получше стайку плотей, пересекающих дорогу. Старая «Рысь» заменяла ему бинокль.       — Пропустим их.       Их тоже гнал Выброс. Мелкие мутанты боялись красных гроз немногим меньше, чем люди.       Здесь не осталось людей — военные, пришедшие в Зону, заняли Выжигатель только на пару месяцев, а затем ушли к Припяти. Должно быть, после них и сталкеров в бункере не осталось ничего ценного, но надо было где-то начинать. К Генераторам и ЧАЭС сейчас было не пробиться.       Бродяга всмотрелся в высокие шпили антенн, видимые впереди. Четыре ровных, точно иглы, и одна — покосившаяся, они глухо гудели трущимся о металл ветром, и от этого гула — низкого, тоскливого воя на самой грани слышимости — ему становилось не по себе. Зверям тоже: когда они наконец подошли к территории Радара, обнесённой защитным заграждением, от плотей здесь уже не осталось и следа.       Счётчик потрескивал всё чаще. У них на двоих было всего две инъекции антирада, больше забирать с базы Бродяга не стал, обойдутся и так, их тела всё ещё вытравливали радиацию сами по себе. Фауст говорил: это дар Монолита. То, что осталось от него.       Он попытался вспомнить — в который раз за свои неполные два года — светлый голос, прозрачный и ясный, как ледяной космос, и в который раз едва сумел. Слова, которые говорил ему Монолит, ускользали из памяти. Смысл, которым был когда-то этот единственный свет, не возвращался. На его месте ныла глухой болью большая пустота.       «Одиночество», называл её Фауст.       Бродяга снова взглянул на воющие антенны Выжигателя и подумал: когда-то я прошёл под ними к Исполнителю Желаний и не вернулся назад.       У него ушло очень много времени на то, чтобы впервые придумать этот простой вопрос: «кто я». Сколько уйдёт на то, чтобы придумать ответ, он и вовсе не знал. Порой казалось — целая вечность; его выело, выжгло изнутри здесь, под Радаром, и он так и будет бродить по Зоне, как бродил по Припяти, ища, словно дурная собака, сам не зная что.       — Дом, который мы потеряли, — негромко сказал Фауст.       Бродяга оглянулся на него. Он давно уже знал проповедника — по меркам неполных двух лет — и до сих пор удивлялся, как точно тот порой находил слова.       — Побудем здесь немного, — попросил Фауст. — Монолит… его эхо ещё остаётся в этом месте.       — Я ничего не слышу, — честно признался Бродяга.       Ничего, кроме гулкого воя ветра, пробирающего до самого нутра. Фауст не стал ему отвечать, молча двинулся вперёд, к основаниям высоких антенн. У подножия центральной он сбросил рюкзак, сам опустился на колени — движением, от которого память загудела в висках; такая же дурная, собачья, механическая память. Бродяга опустился на землю следом за ним: тело само приняло правильную позу, только благословенный холодный свет остался всё таким же тусклым обрывком воспоминаний. Теперь он даже не мог понять то, что осталось ему от этих воспоминаний после Монолита.       — Мы помним Тебя, — тихо произнёс проповедник.       Бродяга вслушался в тишину, но не услышал ничего, кроме глухого свиста ветра над их головами. Фауст упёрся ладонями в колени; только напряжение, превратившее его тело в натянутую струну, выдавало такое же глухое отчаяние.       — Однажды мы услышим Тебя снова, — горячо прошептал он, — клянусь.       Когда-то давно Бродяга спросил его: что значит для него эта клятва, и Фауст ответил — это значит, что я выполню свой долг или умру. Тогда Бродяга спросил его о долге. Долг, сказал Фауст, в служении; вся моя жизнь — служение, как и для каждого из нас, и за пределом этого долга в ней нет никакого смысла.       Бродяга тогда не понял его, а недавно, вспоминая оставленный позади Дикий остров, вспомнил и эти слова — и они вдруг легли на сердце так складно и легко, как будто там всегда было их место.       Он не хотел уходить. Не хотел оставлять людей: своих людей. Но на Дикий добрались известия о том, что на Выжигатель теперь легко попасть, тут не осталось ни военных, ни сталкеров, и пока он ещё сомневался, Фауст сказал — если где-то и найдётся наше прошлое, то только в старых лабораториях, спрятанных под землёй. Одна такая должна быть под Выжигателем.       Фауст пошёл бы один, если бы пришлось, но отпустить его в одночку Бродяга не мог; у проповедника было нечеловеческое чутьё, во многом заменявшее ему глаза — «дар Монолита» — но этого было недостаточно. Он был слишком плохим стрелком, чтобы дойти до Выжигателя и вернуться живым.       Когда-то Бродяга обещал ему, что они вернут Монолиту голос. Он не мог нарушить слово.       Монолит, мысленно позвал он, сам не зная, к чему и кому обращается — к свету или к памяти о нём. Если Ты есть, ответь, прошу.       Потом подумал: за что ему божья милость, он ведь ничего не сделал, не заслужил ещё этого светлого голоса; и исправился: ответь ему. Хотя бы ему.       Бродяга не знал, о чём ещё просить. Для себя никогда не мог, от фальши даже в собственных мыслях коробило — точно железом вести по стеклу. У него не получалось молиться, как Фауст. Решил бы, что был неправильным монолитовцем, если бы не все те, кого он оставил на базе, такие же растерянные и непохожие на других людей. Забывшие дорогу домой.       Тусклые тучи потихоньку сбегали за горизонт, обнажая ласковую голубую полосу неба, потерявшую пополудни прежнюю пронзительную глубину. Близился вечер. Бродяга поднялся на ноги первым; они привыкли спать реже, чем сталкеры, но в темноте искать бункер под Выжигателем было бы трудно. Фауст понял его без слов и поднялся следом. В прежнем ясном молчании они методично принялись обходить дома комплекса, выстроенного вокруг антенн.       — О чём ты просишь Монолит? — спросил Бродяга спустя несколько минут, нарушаемых только шорохом их шагов.       Год назад он знал ответ — Фауст молил Монолит о том, чтобы тот ответил ему; чтобы не было больше одиночества и тишины. Потом перестал. Ни к чему было просить о том, что не могло сбыться.       — Я давно уже ни о чём Его не просил, — откликнулся брат. Бродяга нахмурился: он не понимал. Не дожидаясь вопроса, Фауст криво усмехнулся уголком рта; Бродяга уже знал — это значило боль. — Разве я заслужил хотя бы прощение? Я не защитил Его. Мне не о чем просить.       Бродяга молчал, пока они не закончили с ещё одним подвалом — тот окончился тупиком. Выбравшись наружу, он заприметил в отдалении подземный тоннель, где ещё стоял на рельсах старый проржавевший вагон, и, забывшись, махнул Фаусту рукой. Тот всё равно различил, где он, и тихо, как кошка, нагнал его через пару шагов.       Они знали, что делать с долгом. Но что было делать с виной?       Во внутреннем кармане куртки грела бок пустая металлическая гильза от трёхлинейного патрона, точно такого же, как патроны, которые только ждали своего выстрела в магазине «Рыси». Тот, от которого осталась гильза, уже дождался.       Когда-то Бродяга надеялся, что его руки тогда дрогнули, что пуля прошла легко и не насмерть. А потом вспомнил, как брёл по серой пустоши ЧАЭС среди живых мертвецов, искалеченных Выбросом, и старая надежда вспыхнула и выжглась в сухой пепел. Как тот, что падал невесомой пылью на растрескавшийся бетон — мелкая позёмка, которую он зачерпнул пальцами и не понял, почему снег остаётся на пальцах тёплым и чёрным.       Торцевая дверь вагона была распахнута настежь. Бродяга спрыгнул первым в уходящий вниз тоннель, привычно отмечая укрытия для оборонявших проход стрелков; теперь здесь не было никого — даже тел не осталось.       Фауст придержал его за плечо, и Бродяга, остановившись, обернулся. Лицо брата было спокойным, но сосредоточенным.       — Будь осторожней, — тихо сказал проповедник, — здесь больше нет света Его.       Бродяга не стал переспрашивать — кивнул, отмечая принятое к сведению предупреждение, и двинулся вперёд.       Старый бункер был пуст, обчищен побывавшими здесь военными и сталкерами. На стене одной из комнат, где были проложены огромные трубы — охлаждение комплекса, подсказал Фауст — осталось едва различимое, выцарапанное чьим-то ножом слово: «Монолит». Тем, кто служил Ему здесь, оно заменяло молитву.       Они обходили комнату за комнатой, спускаясь всё ниже; на опустевшем складе Бродяга нашёл бумажную папку с черновиками отчётов, видимо, забытую кем-то из зачищавших лабораторию. Папка была толстой. Зачитывал, усевшись на полу под тусклой настенной лампой — вслух, стараясь описать подробней зарисованные схемы помещений и рабочих систем комплекса, силясь разобрать даже вымаранные записи.       — «Обнаружены свидетельства, подтверждающие связь пси-воздействия установки «Радуга-1» с галлюцинациями, вызываемыми установкой «Монолит» в тау-диапазоне». — Бродяга сделал паузу, пытаясь осмыслить прочитанное. — Монолит — это?..       Исполинский камень, сияющий неземным светом, от которого в крови разливалась блаженная уверенность; Исполнитель Желаний, который они стерегли от неверных; Монолит, ведающий всё — пси-установка?.. Антенна, наводящая иллюзии?       Он поднял глаза от истрёпанных отчётов.       — Это правда? — спросил Бродяга. Спросил искренне, потому что верить брату казалось правильней, чем верить найденной бумаге.       — Разве природа Монолита меняет то, кем Он был для нас? — вопросом на вопрос ответил Фауст, как часто делал во время проповедей, и Бродяга понял с предельной ясностью: прочитанное в отчёте военных было давно ему известно.       — Почему ты не говорил? — Бродяга перелистнул ещё страницу. Здесь значились имена, найденные военными в сохранившихся со времён Проекта-Х документах: Далин, Кайманов, Лебедев, Каланча. О последнем в отчёте была заметка — Каланча являлся идейным вдохновителем разработки «Радуги» как излучателя, подавляющего ключевые черты индивидуальной личности в человеческом сознании.       Ярко выраженная индивидуальность, говорил Фауст в проповедях, тесно связана с одиночеством; солдат, покинувший строй, считается дезертиром точно так же, как человек, покинувший общность братьев, считается неверным. Монолит велел нам карать смертью их отступничество. Несчастье одного — цена счастья многих; меньшее зло.       Фауст обещал ему наедине: Монолит заберёт твою вину.       Тогда он кивал, не находя слов для ответа. Его вина измерялась весом одного отстрелянного патрона, и это было совсем немного по сравнению с тем, что рассказывал проповедник об обороне Припяти и ЧАЭС — десятки жизней, гаснущих в считанные часы; он думал: он принесёт гильзу в дар Монолиту, и тот отпустит ему грехи. Простит ему тот выстрел. И снова будет легко и счастливо, как когда-то давно, наверное, было.       «Галлюцинации, вызываемые пси-излучением в тау-диапазоне…»       «Пси-воздействие тщательно изучалось персоналом Проекта-Х в лабораториях под номерами 5, 11, 16, 19, а также ещё не найденных центрах…»       «Задача установки «Радуга-1» — подавить собственную волю попавших под её воздействие с целью подчинить их умственную деятельность приказам Группы, передаваемым через излучение установки «Монолит»…»       «Риски, сопряженные с пси-воздействием подобной мощности, были рассмотрены и приняты Группой…»       Меньшее зло.       Он вспоминал зомбированных Выбросом у ЧАЭС: с пустыми глазами, с оружием, ходящим ходуном в их руках. Бродяга не мог представить себе пси, полыхающее над антеннами излучателей, поэтому в его мыслях над Радаром вставала огромная невидимая радуга: каждый, кто пройдёт, придёт к Монолиту или к верной смерти после зомбирования. Выжигатель Мозгов не пропускал никого даром.       Эта буква, пси, повторялась так много раз по всей лаборатории, что сама точно выжглась у него в голове. Счётчик дозиметра потрескивал. Они нашли компьютеры, которые удалось включить и отыскать старое подключение к базам данных «Монолита», но подключение требовало допуска, которого у них не было. Фауст провёл за экранами битый час, но в итоге сдался: должно быть, военные, занимавшие бункер раньше, переписали прежние настройки доступа на себя. Получить доступ от военных или «Варты» было невозможно, это понимал даже Бродяга; бывшим монолитовцам не доверяли даже сталкеры, что говорить о тех, чьи люди штурмовали ЧАЭС.       Они сидели в опустевшем зале среди гудевших машин. Предзаписанный голос сообщал через динамик, что системы «Радуги» повреждены и пси-программа не может быть запущена. Фауст уже не слушал, привалившись к стене и закрыв глаза; впервые с момента их первой встречи Бродяге казалось, что он мог бы сидеть так в неподвижности до тех пор, пока не умрёт. Для проповедника не стоило жизни ничего, кроме Монолита.       Для него самого — что ещё оставалось?..       — Пойдём домой, — наконец сказал Бродяга. Он не знал, что ещё им делать в этом месте, где одни люди подчиняли себе других с помощью секретных пси-установок. Братья на базе ждали их возвращения.       — «Монолит» был мне домом, — отозвался Фауст. Он казался очень уставшим. — Для нас нет другого, Бродяга.       — Есть Дикий.       — Это не дом. Ты сам это чувствуешь: тебе неспокойно в его стенах. Поэтому тебе приходится выматывать себя работой, чтобы засыпать быстро. — Фауст говорил без капли удивления, словно знал уже давно всё то, что Бродяга ни единого разу не доверил ни одной живой душе. — Это хорошее место, чтобы собрать там братьев — вдали от вольных, среди болот… легко оборонять, легко спрятаться. Но Дикий никогда не станет домом ни для тебя, ни для меня.       Правда в его словах горчила, как та чёрная пыль в бетонных лёгких электростанции. Бродяга узнал её легко и поверил — так же легко и горько, как можно было поверить только в правду.       Не было и нужды спрашивать — откуда ты знаешь. Фауст чуял такие вещи нутром.       — Тогда мы уйдём к вольным, — предложил Бродяга. Собственные слова резанули слух: он был среди вольных, был и сбежал — ушёл с Дегтярёвым прорываться в Припять, а потом ушёл и от его припятских людей. Ушёл… искать правду о собственном прошлом.       Правда нависала над ним тёмными этажами подземного бункера, чудовищной аркой пси-радуги. Её было так много, что трудно становилось дышать.       Но ведь был ещё Тихий, оставшийся с вольными сталкерами, он сумел прижиться, значит — можно было?       — Они не люди, — сказал Фауст. И засмеялся, неожиданно горько, собственным словам. — Они… слишком люди. Мы называем братьев — братьями, потому что Монолит взрастил нас, воспитал, как детей, заставил нас забыть о ненависти и жадности, о зависти и лжи. Да, нас пришлось заставить забыть о них, потому что такова природа людей — Выжигатель был скальпелем в руках хирурга, а мы… были больны.       — Это несправедливо, — произнёс Бродяга в наступившей тишине. — Вольный спас мне жизнь. Он был со мной честен.       — Тогда почему ты ушёл от них? — Фауст открыл глаза, сверкнул в полумраке слепыми бельмами, яркими, точно у зверей.       Бродяга долго молчал, но не потому, что не хотел ответить — просто не мог найти подходящих слов.       — Они были другими.       Не хорошими и не дурными, но эта крохотная разница, эта огромная пропасть между ними ощущалась остро и ярко каждый день, что он провёл на станции Янов. Даже профессор Лодочка, что помогал им обустроить Дикий остров, был другим. Другим — и всё.       — Тогда ты знаешь, что я говорю правду, — сказал Фауст.       Гильза во внутреннем кармане казалась тяжелей огромной горы бетона и стали над их головами. Бродяге никогда не удавалось поймать Фауста на лжи или хотя бы фальши, тот говорил только правду и молчал о том, о чём не хотел говорить — так уверенно и так складно, что ему хотелось поверить. Ему всегда хотелось поверить.       Но в этот раз он не мог.       Бродяга вытащил гильзу на свет — на тусклый, холодный свет бункерных ламп. Та ещё хранила тепло его тела; почти такой же она была, когда он подобрал её на ЧАЭС. Тёплой от недавнего выстрела.       Так выглядела правда, и никто не заслуживал её такой.       — Я знаю, что я не хочу убивать, — наконец сказал он, и внутри словно отозвалась гулкая струна: вот, вот оно; настоящее, цельное, его. Он вдумался в собственные слова и добавил, поправив сам себя: — Я не хочу убивать зря.       По чужой указке и против собственной воли, без внутреннего решения, что заставило бы его нажать на спусковой крючок. Не ради Монолита, оказавшегося выдумкой чужих и странных людей, исчезнувших без следа. На миг Бродяга подумал: если бы только Стрелок встретился ему хоть раз, он поблагодарил бы его так искренне, как только мог, и простил бы ему каждого убитого брата — за свободу, которая досталась выжившим.       Бродяга повернул голову к Фаусту с немым невысказанным вопросом, и тот, после долгой паузы, кивнул. Он понимал.       — Монолит должен быть для всех, — тихо сказал проповедник, отвернувшись и уставившись слепыми глазами в пустоту. — Тогда никому больше не придётся убивать.       Для всех или ни для кого.       Бродяга спрятал гильзу обратно в карман; теперь он точно знал, что носил её не зря. Он только надеялся, что потом, месяцы или годы спустя, сумеет вспомнить об этом вовремя.       Это тоже ещё не вошло в привычку — мерять время годами. В годах измерялась жизнь мира, а его, коротенькая, могла и обойтись. Двадцать восемь месяцев, когда-то сказал он о себе, и сталкер из вольных поправил его: нет, это было давным-давно, так давно, что ты бы и безо всякого Монолита не вспомнил. Тебе двадцать восемь лет.       Он поднялся с холодного пола, забросив на плечо ремень «Рыси».       — Пойдём домой, — повторил Бродяга. Фауст, ухватившись за его протянутую ладонь, поднялся следом; задерживаться было нельзя, без рабочих монолитовских регенераторов им могло не хватить антирада.       — Это будет очень долгая дорога, Бродяга, — негромко сказал он.       Долгая и тяжёлая, и неясно, будет ли что-то стоящее в её конце. Бродяга ещё сам толком не знал, насколько трудной она окажется, но как он мог только поэтому от неё отказаться?       Братья ждали их на Диком острове.       Услышав ответ без единого слова одним только чутьём, Фауст понял его, как понимал всегда; кивнул и отозвался:       — Пойдём.