Это было с Итачи...

Костёр тихо потрескивает в ночной глуши, сверчки поют друг другу песни, а вдалеке одиного ухает сова. Слабый, едва прохладный ветер шелестит в кронах высоких деревьев, между листьев сияют капельки звёзд. Сегодняшняя ночь безлунная и тёплая.  А Саске всё равно мёрзнет. Сегодняшней ночью старые раны вновь загноились. 

В следующий раз...

Какое же отвратительное чувство.

Следующего раза не будет.

Невыносимо. Каждое слово с противным хлюпающим звуком вонзается в его живот и перемалывает внутри все органы. Когда же отпустит?..

Ты действительно надеешься?

Нет, конечно нет. Никогда не надеялся. Всего лишь воспалённый мозг в бреду подкидывает сумасшедшие идеи. Дразнит, водит прямо перед носом неисполнимыми желаниями. 

Это то, чего ты хочешь?

Да если бы я знал... 

Бежняжка Саске уже совсем ничего не знает. Да только по головке некому погладить, правда? Ты остался совсем один. Один в целом мире – разве это возможно вынести? 

– Это ты меня оставил, – шепчет Саске в ночную пустоту севшим голосом – Ты!  Голос срывается на крике, где-то над ним напуганная птица хлопает крыльями. Прикосновение к собственной голове простреливает тело насквозь. Саске резко оборачивается, но ничего не видит, пытается прислушаться, но шум крови в ушах заглушает все остальные звуки. Сердце колотится из последних сил, отчаянно, болезненно. Никого нет, Саске. Тебе просто показалось, глупый мальчишка.  Ты любил гладить меня по голове. Твои руки всегда были большими и тёплыми, как будто бы ты в них держал солнце... 

Ты был моим солнцем, Саске.

Уже столько времени прошло, а я всё не могу забыть твои прикосновения. Я их ни с чьими другими перепутать не могу, ты знаешь? Как бы ни пытался. Никто не касался меня так бережно, как касался ты – ты сжимал мою шею нежнее, чем любой другой держал за руку. Ты потрошил мне сердце осторожнее, чем другие признавались в любви. Ты был восхитительно обходителен в своей жестокости, мой любимый старший брат.  Сознание мутнеет. Находиться здесь и сейчас слишком невыносимо. Слишком сюрреалистично быть живым. Слишком абсурдно, чтобы быть правдой. Этого ты так хотел, нии-сан?  Солнце светит. Ничего не реально. Солнце ласково гладит твои розовые щёки. Ничего не реально. Ты вдыхаешь свежий весенний воздух, а на душе легко, легко... Ничего не существует.  Совершенно ничего не существует.

Т е б я   н е с у щ е с т в у е т  

Но почему тогда так хорошо? Ветер колышет полевые цветы, маленькие ноги утопают в пахучих травах посреди огромного поля. Мальчик лет шести стоит и смотрит на мир, чувствуя босыми ногами дыхание земли, вдыхая в лёгкие шёпот ветра. Он откровенен с миром, мир откровенен с ним. Он смотрит на него решительно, с полной готовностью принять всё, что мир ему преподнесёт, большие глаза открыты широко, точно так же, как открыта и его душа. Чистая и невинная. Прямо за мальчиком стоит его старший брат. А потом подходит ближе и укрывает его своей тенью. 

Мне Тебе нравится, когда старший брат рядом, правда, крошка? 

– Я люблю твою тень, нии-сан, – мальчик поворачивается, заглядывает своими честными искрящимися глазами прямо в душу к брату, – мне в ней уютно. 

Ничего не реально.

– А я люблю тебя, мой глупый младший брат.

Этих слов никогда не существовало.

Порыв ветра подхватывает звонкий детский смех, мальчик широко улыбается и прижимается мягкой щекой к животу старшего брата, крепко его обнимая. Чувствует в своих волосах большую тёплую руку. 

Вас никогда не существовало.

– И я люблю тебя, нии-са...

Не существовало. 

Темнота ночи сгущается, звёзды сияют всё ярче.  Саске хватается руками за пульсирующую болью голову. Взрослый Саске. Бесконечно одинокий Саске.  Из разодранного горла рвётся смех.  – Грызёшь меня, да, нии-сан? Всё не хочешь отпускать, не наелся? Блять, как же больно... – задушенный смех глушит вскрик. Как будто бы Саске и впрямь может быть больно.  Ничего. Ничего не произошло. Всё только у него в голове. 

Как же я отпущу тебя, Саске? Я ведь уже давно стал частью тебя. Ты разве не чувствуешь? 

Конечно же я чувствую. Ты пустил в меня корни и умер. Теперь они выели половину моих внутренностей и гниют внутри. Конечно же я всё чувствую.  Конечно же...  Он подползает к ближайшему дереву и опирается о него. Не может больше держать спину ровно, боится, что она не выдержит и сломается. Перед глазами горит костёр. Нужно сосредоточить внимание на костре, нужно вернуть свою изорванную душу обратно в тело.  Больно, больно, как же больно ощущать себя в реальности... Кровь разъедает вены, кожу хочется с себя содрать, живот – вспороть. Чтобы наконец-то суметь вдохнуть воздух. Чтобы рёбра не мешали, чтобы мышцы не душили. В животе крутится что-то скользкое и ядовитое, горло сжимает спазм.  – Я не могу... – признание даётся непосильным трудом, – не могу больше, нии-сан.  Челюсть ноет от того, с какой силой он сжимает зубы, но он уже привык. Он ко всему привык. Абсолютно ко всему, кроме его отсутствия.  Находиться в реальности невыносимо. Осознавать себя живым в этой реальности – ещё невыносимее.  Но ты же спасёшь меня от реальности, правда, нии-сан?  Всегда спасал...  Ты любил целовать мои щёки. А я любил абсолютно всё, что ты делаешь.  Мальчик снова смеётся, сидя на руках старшего брата. Щёки болят от улыбки, но ему всё равно. Ему безразлично всё, кроме любимого брата – его чувства давно расставили приоритеты. Мягкие поцелуи щекотно порхают по его розовым щекам, а он только млеет, всё больше подставляется приятным прикосновениям.  – Твои волосы лезут мне в лицо, нии-сан, – говорит мальчик, прерываясь на уже утихающий смех.  – Так убери их, если мешают, – его голос тихий, как всегда спокойный.  Мальчик фыркает, но тянется пальцами к выбившимся из хвоста прядкам и аккуратно заправляет их за уши. Его руки где-то там и замирают, запутавшись в мягких волосах. Он смотрит широко раскрытыми глазами в глаза старшего брата, и весь мир замирает, чтобы пережить это мгновение. В груди просыпается странное, тянущее чувство. Словно всё это... 

Словно всё это не реально.

– Саске, – тёплая рука путается в его волосах, и мальчик вспоминает своё имя.  Саске... нет, нет, не называй меня так!  Горло душат подступающие рыдания, но из него не вырывается ни звука. Почему же так больно? Почему в этом имени так много боли? Почему он не может остаться просто безымянным мальчиком? Почему ему так важно обретать личность?.. Голову простреливают смутные образы-воспоминания, он совсем ничего в них не понимает, но от каждого почему-то становится больно-больно-больно...  – Саске, – зовёт его успокаивающий голос, обрывая поток мыслей.  Саске смотрит на старшего брата вновь прояснившимся взглядом. И ждёт. Как ждал всегда. Теперь лицо напротив приобретает более чёткие очертания. Теперь лицо напротив кажется ещё более знакомым, и вместе с тем ещё более чужим. Каждая проступающая морщинка – осколок в сердце. Почему же собственное сознание так сложно выносить?..  А потом брат склоняется над ним, и Саске пугается, сам не зная, почему. Ко лбу медленно прижимается чужой лоб, в груди в тот же миг становится горячо. Глаза всё так же смотрят в глаза напротив. Всё так же открыто, всё так же честно.  – Ты самый особенный ребёнок, Саске. 

Это всё неправда.

– Мой любимый младший брат.

Хватит врать!

– Мы с тобой особенные. 

Я так хочу верить...

Лоб прикасается ко лбу, глаза смотрят в глаза. В месте, где их души соединяются, где тысяча жизней до и тысяча жизней после обретают смысл, даже время послушно замирает. Кончики пальцев немеют, а после наливаются свинцовой тяжестью.

Ничего не...

– Я знаю! – кулак вонзается в шершавую кору дерева.  Костёр мерно трещит. Сверчки одиноко поют. Сова давно улетела.  Всё слишком реально.  Голова трещит от боли, вот-вот расколется пополам. Мелькает совершенно неуместная мысль о том, что в сумке лежит наверняка уже зачерствевший хлеб. Купил, потому что надо, не съел, потому что... 

Хочешь себя довести? 

А если и так, то что? 

Ничего. Просто выглядишь жалко. 

Горький смешок разрезает ночную тишину. За это время мог бы придумать что-нибудь пооригинальнее, нии-сан.

Зачем? На тебя ведь каждый раз действует. 

Ауч. Засчитано. Может быть, мне ещё и ненависти не хватает? 

Твоя печаль выжгла ненависть под корень. Её больше не из чего воскрешать. 

Как прискорбно. 

Ты и раньше не был способен ненавидеть. Чистая душа. 

Я мечтаю забыть твой голос. 

В самом деле? 

Пока я его помню, мне есть за что держаться. Пока я его помню, он будет выводить меня из самого глубокого отчаяния. А потом заводить в отчаяние ещё дальше и ещё глубже. Я устал давать себе тебе шанс.  Глаза почему-то покалывает, но Саске совсем не хочет плакать. Пересохли, наверное, от тепла костра, от порывов ветра. Саске давно уже не плачет. Он забыл, как это делать. Он забыл, зачем это делать.  Всё так бессмысленно... Ты ведь не любил, когда я плачу, нии-сан. Всегда смотрел на меня так печально и тоскливо, словно тебе самому больно. Знаешь, я думаю, что уже тогда ненавидел этот твой взгляд, до того пронзительным он был. И вместе с тем я любил его всем сердцем. Ведь он значил, что тебе невыносимо смотреть на мою боль, значил, что переживаешь о ней больше, чем я сам, значил, что и ты меня лю...

любишь?

Нет... тогда что же он значил? Я не помню, нии-сан... я ничего не понимаю...  Ты сцеловывал слёзы с моих ресниц.  Ультрамариновое небо нависает над головами братьев, пятна ярких полевых цветов режут сетчатку глаза, солнечные лучи злые, жгучие, под ними становится только холоднее.  – Ты меня бросил... – детский голос дрожит, большие глаза широко распахнуты в ужасе, – Бросил! 

Это правда.

– Ну что ты, маленький, – старший брат примирительно разводит руки. 

Не верь ему.

– Я тебя... 

Не верь. 

– ... никогда бы не бросил.  Саске хочет закричать, но голос почему-то застревает в горле. Из него даже хрип не может вырваться, лёгкие слиплись, он задыхается и пятится назад, не зная, куда деть трясущиеся руки. А старший брат подходит ближе. Старший брат его пугает.  – Не подходи, – слова вырываются против его воли. Он не хотел говорить, но говорит, не может пойти против сценария?

Его не существует.

Кого не существует? – Ты не Итачи.  Итачи? Кто такой Итачи? 

Глупый, тебе нельзя задавать вопросы.

Череп дробит боль настолько сильная, что колени подкашиваются и Саске падает в траву, скручиваясь до ломоты в костях.  – Чш-ш, маленький, ну чего ты?  На голову опускается рука – большая и тёплая. Прямо как у его брата... Получается, это и есть его брат?  Саске смотрит на него вновь прояснившимся взглядом, вглядывается в лицо, в знакомое, родное, любимое лицо. И вправду его старший брат.  – У тебя красивое имя, Итачи.  Итачи по-доброму смеётся, не переставая гладить его по волосам. И становится так хорошо, так приятно... И целый мир вокруг перестаёт быть важен.  Небо вновь становится нежно голубым, полевые цветы теряют свою яркость, а солнце ласково гладит лучами его щёки. Всё стало так, как было прежде. А на душе легко-легко.  Саске знает, что ничего не реально. – А ты весь красивый, – Итачи смотрит на него, глаза в глаза, душа в душу, – Не нужно больше плакать.  Плакать? Разве он плачет?  Чей-то всхлип он слышит словно со стороны. И что-то влажное он чувствует на чужих – не своих – щеках. Не может быть, чтобы на своих.  А потом к ресницам прикасаются губы. К его ресницам, это он знает точно. Потому что чувствует – чувствует, как электрические разряды покалывают всё его лицо, чувствует, как сердце начинает биться чаще, чувствует, что душа вот-вот возьмёт и покинет его тело. И потому что ради этого приходится прикрыть глаз. Итачи целует его ресницы, и его губы становятся влажными от слёз. От его слёз. Видимо, он всё-таки плачет.  – Всё хорошо, милый, – тёплое дыхание опаляет его лицо, и Саске дрожаще улыбается, вновь всхлипывая. Красивая ложь. Приятная. Саске в неё верит.  – Мне кажется, небо скоро обрушится, нии-сан, – и ему от этих мыслей совсем не страшно. 

Какой догадливый. 

– Тебе не кажется, – говорит Итачи, сцеловывая слёзы с его второй щеки.  И небо рушится.  И к его щеке теперь прижимается кто-то. Кто-то, кто больше не Итачи. Саске осторожно поднимает на него глаза и равнодушно осматривает маску. Очень правдоподобную маску. Он бы поверил, если бы Итачи не был частью его души. Душа не откликается, душа затаилась и сидит смирно. Это не Итачи.  Не-Итачи улыбается холодно и жестоко. Так, как Итачи никогда бы не улыбнулся. 

Ты настолько в этом уверен?

Почему я должен в этом сомневаться? Итачи ведь никогда... никогда бы не...

Ты в этом уверен? 

Итачи меня л.. л-лю...

Он никогда тебя не любил.

– Это неправда! – маленький Саске надрывно кричит, смотря прямо в мёртвые глаза не-Итачи.  Мёртвые глаза, мёртвая улыбка. Саске стискивает зубы и с силой хватает не-Итачи за щёки.  – Убирайся из моей головы!  Пласт неба разбился о землю где-то совсем рядом. Мёртвая кожа разлезлась под пальцами, оголяя скользкие мышцы и налипший на них подкожный жир. Это не Итачи. Не Итачи не итачи неитачи неитачине-и...

Как хорошо, что вас никогда не существовало.

Никогда...

Выныривать больно. Выныривать с каждым разом всё невыносимее. Яркие всполохи огня разъедают чувствительные глаза. Костёр хочется затушить, залить водой, засыпать землёй, сунуть в него своё лицо и сгореть заживо. 

Но тебе нельзя.

И без тебя знаю.  Тело Саске не принадлежит самому Саске. Его тело – безвольная машина, давно ещё заведённая умелыми руками и живущая по установленным в ней правилам. Механизм самоуничтожения в эту машину не встроен. Старший брат позаботился даже об этом. Как мило с его стороны.  Его тело слишком тяжёлое для того, чтобы в нём возможно было существовать. Его тело уже по горло в земле, но зачем-то продолжает вставать и куда-то идти. Зачем-то...  Он выдыхает воздух с тихим хрипом. Кажется, что скоро из его лёгких посыпется пепел.  Тяжело... – Мне так тяжело без тебя, нии-сан, – его голос ломается, рассыпается в ночной тишине, – так тяжело...  Он ударяет голову о дерево за спиной. И ещё раз, и ещё, пока грубая кора не счёсывает кожу до крови. Теперь затылок простреливает физическая боль, но легче всё равно не становится. Как же всё бессмысленно. На колени опускается вес чьей-то головы. Саске не хочет опускать взгляд на колени. Саске знает, что ничего не увидит.

Всё-таки добиваешься того, чтобы тебя по голове погладили, да, бедняжка-Саске? 

Было бы так хорошо... 

Всё уже совсем плохо, да? 

Саске не отвечает. Отворачивает голову и вглядывается в темноту леса. Темнота вглядывается в него в ответ. Тёплая голова на коленях прибивает его к земле – словно он до этого собирался куда-то уходить. Ему всего лишь нужно пережить эту ночь. Перетерпеть издевательства своего воспалённого мозга. Проще простого. 

Я хотел бы тебя пожалеть, моя любовь. Но не могу. 

А в следующий раз? Сможешь? 

Следующего раза не будет, Саске. Ты это и сам знаешь. 

Сам ведь не даёшь мне умереть... Так боишься снова посмотреть мне в глаза?  Вес на коленях становится тяжелее, но голос из головы ему не отвечает. Вполне в стиле Итачи. Грустная усмешка разрезает тонкие губы.  Чем больше мутнеет его сознание, тем тяжелее становится вес чужой головы на коленях. Саске знает, что должно сейчас произойти. Он готовится сделать глубокий вдох, и... И сбивается. Потому что чувствует ласковый поцелуй на разбитом затылке. Поцелуй, в который вложено столько любви, что ему становится плохо. Хочется вырвать своё сердце, чтобы не чувствовать больше ничего. 

Но ты обречён чувствовать. 

Ты любил целовать мои раны, нии-сан. Всегда говорил, что так боль быстрее пройдёт, но почему-то ни разу не целовал моё сердце.  Ты говорил, нии-сан, что поцелуй это сакрально. Но ты никогда не целовал меня в губы. Вместо поля – выжженный пепел. Ветер кружит его, закручивает, забивает им горло, чтобы задушить. Пепел милосерден. Итачи – нет.  Как прискорбно.  Саске – теперь уже не маленький – лающе кашляет, схватившись за собственное горло. Глотку раздирает, отравляет пепел, липнет к стенкам слизистой и нехотя выталкивается наружу.  Рядом стоит его старший брат. Холодный и отстранённый, но всё ещё его. В этом у Саске нет никаких сомнений.  – Достаточно, Саске, – Итачи приподнимает пальцами его за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.  Саске давится новым приступом кашля, но отвести взгляд не может.  – Ты уже и так достаточно настрадался, не думаешь? – холодная рука оглаживает его лихорадочно горящую щёку.  Разве бывает достаточно?..  Холодные губы прижимаются к его губам. Холодные, но такие же мягкие, какими они остались в его памяти.  Сердце замирает, парализованное, всё тело немеет, а мерзкий вкус пепла исчезает изо рта. И Саске боязливо целует Итачи в ответ, пока он не исчез, пока он всё ещё с ним... 

Этого никогда не происходило. 

Плевать.  Саске вплетает пальцы в волосы Итачи и привстаёт на носочках. Внутри всё только больше разрушается с каждой секундой поцелуя. 

Потом тебе будет очень больно.

Саске часто-часто дышит, пока Итачи гладит его щёку, пока нежит его губы в своих. Холодный ветер закрадывается под одежду. В теле разгорается жар, полыхает пламя, сжирающее всё, что попадётся ему на пути.  – Я люблю тебя, Саске, – говорит Итачи, отстранившись от него. Говорит абсолютно серьёзно, через глаза заглядывая в самую душу.  Саске сам жмётся своим лбом ко лбу Итачи, дрожит весь, трясётся, словно вот-вот не выдержит и рассыпется.  – Не уходи, – он просит надломленно, совсем без надежды, – я больше не вынесу жизни без тебя, я не смогу, не смогу!  – Ты сильный мальчик, Саске, – говорит Итачи с мягкой улыбкой.  – Не бросай меня! – он надрывно кричит, вцепляется в плечи брата, боясь, что они рассыпятся под его пальцами. Не рассыпаются. Легче не становится.  – Не могу, – Итачи больше не хмурится. Улыбается так тепло, как умел улыбаться когда-то совсем давно...  – Я не справлюсь без тебя, – каждое слово раздирает горло, каждое слово кровоточит ровно так же, как кровоточит его сердце, – мне невыносимо... невыносимо одному... мне так одиноко, нии-сан. Я совершенно один! – Я с тобой, – Итачи напоминает ему в очередной раз. Ему от напоминания совсем не становится легче. 

Он лжёт.

– Я всегда с тобой, – его голос спокойный, умиротворяющий. Касание ко лбу становится всё более горячим. 

Вас не существует.

Саске хочется выть от отчаяния. Он резко прижимается к губам Итачи снова, прижимается, и... И спустя мгновение не чувствует ничего. 

Вас никогда не существовало.

Саске озирается по сторонам, вокруг лишь бескрайние пепельные поля. Итачи здесь словно и не было. Словно его здесь никогда не... 

. . .

Черепная коробка распорота очередной вспышкой боли. Саске хватается за волосы и тихо, надломленно скулит.  – Ты меня бросил, – он шепчет еле слышно, – снова бросил, снова, снова, снова... 

Я с тобой. Я всегда с тобой, всегда в тебе, всегда вокруг тебя. 

– Ты бросил... – Саске повторяет, словно заведенный. Не может остановиться, не может сказать ничего другого. 

Скоро мы снова будем вместе, моя любовь. 

– Бросил... бро-си... 

В твоей сумке лежит катана, помнишь? 

Саске ничего не отвечает. Лишь слабо кивает. 

Вот и умница, Саске. Я разрешаю.