indulge, push (and pull)

      Джэхён жаждет доброты так же, как растения солнца. Их корни переплетаются в почве, листья тянутся навстречу сияющему свету, отчаянные, полные надежды. Эти же корни удерживают их; если посадить неправильно, далеко друг от друга, зелень не сможет собраться воедино. И, напротив, посади их глубоко в землю, и это остановит вполне вероятную попытку вырасти так близко к солнцу, что его лучи пожелтят и высушат листья. Но солнечные лучи, насколько бы не были опасны, так же желанны и необходимы, как и доброта. Так, как растения распускаются перед солнцем по нужде и желанию, так же и доброта является неотъемлемой частью жизни человека, и, наоборот, воздействие солнца закаляет жизненную силу зелени, а доброта усугубляет жадность и привязанность: ожидание получать всё больше и больше, а эффект от неудовлетворения схож с ломкой от наркотиков.              Разве не удивительно, нередко думает Джэхён, что звёзды встали так ненадёжно; что солнце, настолько нужное, настолько могущественное, может взращивать жизнь с такого расстояния? Даже больше: разве не странно, что на это влияет не только орбитальный путь Земли, что жизнь сама может тосковать по настолько нужному и настолько могущественному солнцу так сильно, что оказывается слишком близко, ослабевает, увядает и умирает?              Точно так же и люди, они созданы для того, чтобы принимать доброту с расстояния вытянутой руки: мама, успокаивающая ребёнка, священник, благословляющий подростка, неоспоримая любовь в искренней дружбе; но поглотившая жадность уничтожает это расстояние и сокращает его до желанного сантиметра, и это, рано или поздно, разрушает доброту или берёт большую плату и разрушает человека. Туго натянутая резинка доброты и её последствия: человек, берущий больше, жаждущий больше, ожидающий больше — тот, чья кожа в итоге покраснеет из-за отпущенной резинки. От контраста становится ещё больнее, когда ты жил лишь в нежных тонах; небо кажется самым ярким, когда ты выходишь из тьмы, а внезапная трещина разломит тебя на части, если ты привык любить предсказуемость.              Джэхён привязывается слишком легко, его начинают любить слишком легко, он сам любит слишком легко. Он — тот, кто всегда получает самые больные удары резинкой, потому что не может не впитывать доброту словно лист, раскрывающийся под солнцем, лелея её и любя так сильно, что во время её отсутствия — или недостатка — он неизбежно ощущает пустоту. Ему проще полностью обнажить себя, чтобы иметь возможность вкусить доброту, и не важно, сколько раз эта уязвимость приводила к изуродованному, спутанному и деформированному эго, сердцу, душе, — Джэхён всё равно продолжает открывать себя каждый раз, потому что это — доброта для человеческого тела — зависимость, наркотик, необходимость.              Иногда Джэхён думает, такие же ли отношения между растениями и солнцем: продолжают ли растения с умирающими, засохшими листьями тянутся к тому, что их и убивает? Ответ, как он думает, можно найти в Икаре и его смерти — как кто-то может быть доволен полётом высоко в небе, если можно достать до солнца? Если бы Икару дали второй шанс, он бы снова и снова грелся на жаре, не важно сколько раз он бы растаял и упал — Джэхён точно такой же.              Но Риу не добрый. Он не скармливает доброту Джэхёну с ложечки по его желанию. Он не признаёт Джэхёна и его готовность быть уязвимым. Даже наоборот, это — мотивация и дальше не давать Джэхёну внимания; Риу смотрит на то, как Джэхён вскрывает себя, и проводит пальцами по краям разорванной кожи, но никогда не залазит дальше — он никогда не потянется к сердцу, чтобы разорвать его на части.              Но несмотря на неприкрытое отрицание и отказ поддаться, Риу далеко не жестокий. Он держит себя на расстоянии вытянутой руки, но обязательно наполняет рот Джэхёна добротой в моменты, когда это нужно. Он не даёт лишнего не просто так, нет, он единственный, кто знает Джэхёна вплоть до его глубинных установок, видит не проходящие следы от резинки; он не добрый, потому что знает, что доброта — последнее, что нужно Джэхёну, если он хочет быть любим как здоровая зелень. Джэхёну нужно получать солнечный свет за закрытым окном и шторами. Риу приминает почву, чтобы убедиться в том, что он никогда не вылезет из керамического горшка, но он же всегда открывает шторы, когда это нужно, и Джэхён ютится в тепле каждый раз.Риу не жестокий. Он знает что нужно Джэхёну, а не чего он желает. Помимо этого, он знает и недостатки Джэхёна. Риу не позволяет себе стать предсказуемым, потому что предсказуемость — самая большая непредсказуемость в жизни Джэхёна; Риу не позволяет себе быть добрым, потому что именно из-за доброты Джэхён считает, что его не любят в момент её отсутствия.              Сначала Джэхён считал, что это — метод пыток. Если Риу так сильно его любит, в чём он не сомневается, почему Риу не даёт ему ту доброту, которую он желал? Он не заслуживает беспричинного внимания от Риу? Должен ли он добиваться его, несмотря на то, что даже сердца Риу ему добиваться не приходилось? Или Риу наслаждается этим, отбиранием у Джэхёна того, в чём он отчаянно нуждается?              Но тот Джэхён никогда не был так далёк от правды. Правда в том, что Риу понимает его лучше, чем он понимает сам себя, и поэтому Риу не позволяет ему ожидать; он даёт Джэхёну то, что нужно для его роста, цветения, но он не позволяет себе быть добрым настолько, чтобы всё, что ждал Джэхён — это долгие прикосновения и сладкие слова. Риу успокаивает его там, где это необходимо, а в других случаях молчит; Риу балует его в том количестве, которое не позволяет расти жадности. Он добрый, потому что не добр; он добрый, потому что понимает, где ему таким быть нельзя.              Джэхён знает, что это, должно быть, нелегко: знать, когда отодвинуться, а когда отдаться. Но Риу отлично справляется — иногда Джэхён думает, что он был рождён, чтобы любить его. Всё-таки…              — Меня тяжело любить? — спрашивает Джэхён, разлёгшись на Риу, пока тот ласково прикасается к его плечам пальцами. Джэхён хочет получить в ответ подтверждение тому, что не тяжело, что любить его не вызывает никакого дискомфорта, что нет ни одной вселенной, где любить его — тяжёлая ноша.              Но Риу не добрый. Он невыносимо честный, так что отвечает:              — Да, Мён Джэхён, — затем продолжает, по-прежнему честный, но добрый, как солнечный свет, который всё ещё отражается даже от звезд на расстоянии, — но я бы не стал ничего менять.              Риу любит Джэхёна; поэтому он не добрый. В расцвете их отношений Джэхён учится жаждать чего-то большего, чем просто доброты; какое-то время он просто жаждет Риу.              (Когда Джэхён сжимает Риу изо всех сил, пытаясь стать ближе, чем физически возможно, он понимает, что всё ещё жаден. Жаден в том смысле, что любит Риу больше, чем тот заслуживает; жаден в том смысле, что хочет быть с Риу ближе, чем на расстоянии вытянутой руки; жаден в том смысле, что тянется к Риу так же, как тянется к доброте, как растения к солнцу, хочет, хочет, хочет больше и больше, пока не завянет.              Но Риу отдирает его пальцы. Он ничего не говорит, но сплетает их с Джэхёном руки и отодвигает от себя, разделяет их так, чтобы Джэхён скучал по его телу и теплу. Затем он целует Джэхёна, нежно и медленно, и в этот момент Джэхён тает; Риу не позволяет ему желать в отчаянии, нет, он позволяет Джэхёну быть любимым без спешки.)