Дневник

      Он никогда не был моим любимчиком. Более того, я испытывал к нему больше чувство мерзости, чем чего-либо ещё. Он бесил, вымораживал меня как никто другой. Он не казался умным или трудолюбивым. Я навряд ли смогу перечислить в нём хотя бы одно положительное качество. И лишь потому, что он никогда не был добрым. Я пытался рассмотреть в нём это. Хоть частичку чего-то светлого. Но каждый раз я словно бился об скалы, и вся моя вера в него рассыпалась в прах. Мы дрались. Причём, наверное, слишком часто. До звонка Куромаку несколько дней назад я и не вспоминал, не разбирал на детали свои воспоминания о нём. В наших драках получали оба, но я всегда оставлял на нём следы. Он же бил так, чтобы ничего не оставалось. Может быть, пару раз он и отходил от своего принципа. Пару укусов я точно могу вспомнить, но и те проходили спустя считанные минуты. Я же драл его как кот. Из-за меня и Пика с Куромаку, когда наши новые «создатели» выпускали нас в реальный мир, он всегда ходил ободранным. Вечные царапины и синяки. Мы были как кошка с собакой.       Текст размывается перед глазами. Несколько капель слёз капают на бумагу личного дневника с голубым единорогом на обложке, в котором вырвано несколько листов. Это пятая попытка. Его номинация среди них тоже была пятёркой.       Феликс тяжело дышит. Руки дрожат. От его нормального подчерка не осталось практически ничего. То, что он писал, было корявым, не ровным и практически не читаемым. Он продолжал писать сквозь слёзы. Бумагу начинало разъедать от влаги, чернила размазывались по всей странице. Я бы хотел общаться с ним нормально. Правда, я искренне пытался с ним подружиться. Долго и упорно. Он казался неисправимым. Множество моих тем переводил в шутки, не ставил всерьёз моё мировоззрение. Говорил, что доброта — это глупость, а я лицемер. Вот только лицемером оказался из нас он. Его образ шута, весельчака и «гения» был не более чем его образом. Он мог быть нормальным. Мог быть, но не со всеми нами. Не со мной точно. Честно? Иногда я завидовал тому, какие у него отношения с его одномастником. Он и Пик хоть не ладили, но в особых ситуациях всегда объединялись. Несмотря на все их конфликты и общую жестокость, которая в Вару бушила бурей, так и плескалась из него, словно волны о камни. В Пиковом Короле всё было иначе. Его жестокость в основном была только в его мыслях. Ладно, да, не спорю. Восьмой не раз перегибал палку. Угрожал владельцем карт ножом, был весьма грубым и много ещё по мелочам. В такие моменты, когда он особенно переходил за границу дозволенного, даже такого, как Вару, Пятый встревал перед ним. То оттащит в сторону, как кота за шиворот, то просто встанет прям перед ним и человеком или кем-нибудь из нас, клонов.       Феликс вытирает слёзы и перечёркивает весь текст с «несмотря на все их конфликты» до самого конца.       — Что за бред… — Бормочет бывший правитель Фелиции, вытирая рукавом нос. Он хмурится, пытаясь собраться. Головная боль от плача мешает мыслить и нормально формулировать свои мысли и мнения.       Вару умер. Для Феликса прошло несколько недель неведенья настоящего, прежде чем внезапное осознание реальности болезненно ударило по нему. Осознание смерти жмёт на затылок, будто скручивая мозги. Какая-то доля отрицания всё ещё плотно сидит в его голове.       Они клоны. Неизвестно могут ли они умереть по-настоящему. Этого никогда не случалось.       Но сейчас один из семи исчез. От его тела не осталось даже праха, ведь тот разлетелся по ветру. По всему Карточному миру. Вару теперь везде и нигде.       Феликс шмыгает носом, подбирая сопли и опять вытирая мокрые глаза. Дышать тяжело. Ручку в руке он сжимает сильнее. Эта формулировка его чем-то зацепила. Вару теперь везде и нигде. От него ничего не осталось, кроме очков. Треснутых, согнутых и, насколько помню, в каком-то месте подплавленных. Исчезла его страна. Мы с Куромаку, когда я ещё имел свою Фелицию, разбомбили и сожгли её за год до его смерти. Его жители, насколько мне известно, тоже все мертвы. Кто не погиб — хорошо скрывается. Я хочу верить, что Вару также скрывается от нас. Не знаю зачем, почему и из-за чего. Жаль только, что эта вера пустая. Маленькие частички того, что осталось от него, были найдены на предположительном месте где он погиб и определены учёными Курограда. Он мёртв. Это неоспоримый факт, с которым, как сказал Данте на недавнем собрании, нам надо смириться и жить дальше. Или пытаться это делать. Не знаю, скучаю ли я по нему. Не знаю, насколько больно было сгорать живьём, а после этого стать ничем, кроме праха. Вару везде и нигде. Он с нами и в то же время нет. Может быть, он попал в Пропуск. Мы — карты. Живые карты. Мы не знаем, можем ли умереть взаправду. Но то, что это, наконец, случилось, однозначно выбило нас всех из колеи. Но я знаю одно. Мы могли бы подружиться, не будь он… Таким, каким он был.