Любовь, наркотики, Париж

      Пустой бокал приземляется на выдвижной столик. В рот отправляется пластиковая шпажка розового цвета с кусочком сыра на конце. Годжо нажимает на кнопку вызова стюардессы, активно пережевывая еду.  — Повторите сок соседу, а мне шампанского, будьте добры, — он обольстительно улыбается и кивает в сторону попутчика. — Если ты прилетишь в Токио в говно, я не буду помогать, — буркает рядом сидящий брюнет и вновь утыкается в открытую книгу. — Думаешь?        Пару недель назад на почту Годжо пришло письмо, содержавшее в себе приглашение на токийскую неделю моды. Отказывать в таком — непростительный грех, поэтому Годжо решительно сбежал с недели конференций какого-то крутого чувака в Сендае на пару с коллегой, покупая билеты бизнес-класса прямиком в родное Токио. Лететь пару часов, зато каких!        Попутчик был младше Годжо на целых пять лет. Однако, чем больше белобрысый проводил времени с редактором, тем больше понимал, что когда тебе двадцать восемь, эти ничтожные пять лет не играют никакой роли — более того, брюнет чаще всего казался намного серьезнее и ответственнее самого Сатору. Минус ли это? Конечно же нет.       Мегуми был талантливым и трудолюбивым малым, успешно справляющимся со своими обязанностями и вносящий вклад в издательство своим простым, но красивым языком письма. В дуэте с красноречивым и болтливым Годжо работать было одно удовольствие — тот умел разговорить кого-угодно, начиная скромным, быстро набирающим популярность блогером и заканчивая молчаливым директором какой-либо расфуфыренной компании.  — Мегуми, быстро домой, а потом в отель, — Годжо размахивает паспортом, обдавая себя прохладой. — Зачем? — брюнет выгибает бровь, разглядывая довольное лицо старшего, а после поправляет лямку небольшой спортивной сумки черного цвета, висящей на плече. — Глупый вопрос, Мегуми!       Блондин разворачивается в сторону выхода из аэропорта и тычет в телефоне приложение такси. На небесно-голубые глаза спускаются круглые солнцезащитные очки, на душках которых черным блестели аккуратные буквы «MCD» небольшого размера.  — Чтобы по полной прочувствовать атмосферу!  

***

      Шёл четвертый день. Годжо успел измотаться, пребывая то на одной тусовке, то на другой встрече. Сфера брендового люкса была не очень близка журналисту, однако, узнать больше хотелось точно. Знать историю того или иного бренда, чью шмотку оплачиваешь, стоя на кассе, кажется довольно интересным. Чувствуется собственный пафос, который становится вполне обоснованным с каждым новым представителем глянца.        Пребывая второй час на очередном мероприятии, где собрались все сливки гламурного и модного общества, Сатору решает смотаться отсюда, щипая брюнета куда-то в бок.  — Извините, что прерываю, господа, — блондин кивает розоволосому юноше, что стоял напротив Фушигуро, расплываясь в обольстительной и хитрой улыбке, и протягивает руку, кивая в сторону брюнета, — Сатору Годжо, коллега. Мегуми, не хочешь домой?        Сатору не может сдержаться от негромкого смешка, когда бледные щеки слегка розовеют, а сам брюнет отказывается.  — Понял, парни, только вперед! Фушигуро, напоминаю, завтра очень важно проснуться вовремя! — кидает на прощание блондин, отмахивая рукой юношам, а после внимательно осматривает зал, который вскоре покинет.       Его снова нигде нет. Это раздражало и злило столько же, сколько подогревало интерес и подстегивало любопытство журналиста. Почти всю неделю голубые глаза выискивали нелюдимого дизайнера, что появлялся лишь в редких снимках в интернете. Хотелось его поймать, хотя бы пожать руку и, если повезет, пригласить на интервью. Обороты были бы сумасшедшие.        Один из лучших и известных интервьюеров страны и глава одного из самых популярных брендов Японии.  Даже звучит кликбейтно. 

***

      Сатору писался по «manipulate, curse, die!» словно малолетняя девчонка. На протяжении всех дней блондин блестел то буквами бренда на серебренной бляшке ремня, то очки протрет везде, где можно. Не специально, конечно, он действительно фанат, а прийти на показ, увидеть новую коллекцию и самого дизайнера было огромной честью для Годжо. Именно поэтому блондин с самого утра нафуфыривался, как только мог, суетливо бегая по номеру отеля. А когда из соседнего пришел Мегуми, чтобы оповестить о своей готовности, то длинноногий журналист забегал в разы быстрее.  — Мегуми, я точно неотразим? — Годжо поправляет ворот белой накрахмаленной рубашки с закатанными рукавами и в очередной раз отряхивает идеально выглаженные брюки-палаццо иссиня-черного цвета.  — Как на линейку в школу, — говорит Фушигуро, отвлекаясь от переписки в телефоне и быстро осмотрев беловолосого, а после слабо улыбается и одобрительно кивает, — шучу. Ты хорошо выглядишь.  — Я не могу выглядеть просто «хорошо»! — Сатору по-детски обижается, дуя губы, и вновь осматривает себя в зеркало. Точно. Он забыл про ремень.        Годжо тут же спохватился, ныряя куда-то в спальню, оставляя недоумевающего брюнета в прихожей.  — Годжо, у нас есть максимум двадцать минут, если ты хочешь прийти раньше, — уведомляет Мегуми, чтобы было слышно в другой комнате, не отрываясь от телефона и всё так же высиживая на чемодане блондина. — Юд-жи… Юджи. Твой новый парень? — голубоглазый появляется прямо над ухом брюнета, а после того, как тот подпрыгивает и начинает гневную тираду о том, что нельзя смотреть в чужие телефоны и вообще это не его, мать, дело, бла-бла-бла, Сатору заливисто смеётся, сгибаясь пополам.       Смущенный Фушигуро очень смешной. Потешный и неумелый чертенок-новичок.  — Сатору, иди нахуй, — последнее, что буркает Мегуми, выслушав истерику коллеги, и заказывает такси. 

***

— Годжо Сатору и… Мегуми Фушигуро? — охранник вопросительно выгибает бровь, рассматривая редактора с ног до головы.         хочет фыркнуть, но тяжело вздыхает, чтобы сказать: — Да, я Мегу- — Проходите, — грозный мужчина, явно не желающий разбираться, пропускает гостей, лишь краем уха улавливая безнадежное: «Что, Мегуми не может быть мужчиной?».        Журналистов проводят прямиком к местам у края подиума, что позволит рассмотреть лица моделей внимательнее. Помещение было довольно строгим: идеально начищенная дорога из белого мрамора, по которым будут вышагивать ожившие образцы новой коллекции, отражала в себе десятки белых пятен софитов, развешенных под потолком, вокруг бегал персонал, проверяя камеры в очередной раз, пребывали оставшиеся гости, разодетые в тихий и не очень люкс.        Внутри Годжо переворачивалось всё. Органы щекотало неистово, а нога сама по себе начинала дергаться. Предвкушение съедало внутренности, а ликующая радость окутывала голову. Сегодня он увидит его — виновника пустого саторовского кошелька. Закрадывалась мысль о том, что отсутствие Кендзяку на мероприятиях было спланированным, дабы подогреть интерес к столь закрытой персоне.        Годжо сходит с ума от одной лишь мысли, что будет афтепати после показа. Афтепати, лично согласованное Кендзяку.        Он будет там. Чёртов дизайнер будет там же, где и Годжо.        Ладони потели, стоило лишь задуматься о том, что с ним можно было поговорить. Кендзяку — лакомый кусочек для деятельности Годжо.        Который, в общем-то, пока что не понял, почему же он настолько нервничает. 

***

      Коллекция была вдохновлена традиционными японскими одеяниями. Идея заключалась в смешении элементов народной культуры и современных трендов. Задумка не очень новая, но каждый преподносит её так, как чувствует лично. И то, как чувствует Кендзяку, приводило в восторг. Конечно, Сатору что-то могло не понравиться, но в целом дух, которым преобладает коллекция, восхищал и вдохновлял.        По подиуму особо строгой, выверенной походкой вышагивает девушка, чьи черные волосы, завязанные в высокий хвост, отдавали зелёным. Её лицо сосредоточенно, строго, недовольно, словно она кидает вызов каждому в зале. Она останавливается на краю подиума, облокачиваясь то на одну ногу, то на вторую, демонстрируя публике темно-синий костюм из юбки-карандаша и верхом с широкими рукавами накрахмаленным воротом, что чуть прикрывал подбородок, но тут её задевает плечом догнавшая её модель. Её походка кошачья, грациозная, даже хитрая. Её волосы оттенком точь-в-точь, как у девушки справа от неё, но достигают лишь шеи. Её плотный кафтан приталенный, а юбка с лихвой прикрывает колени, достигая середины икр. Она по-кошачьи ухмыляется в зал, а после переводит взгляд на коллегу-близняшку, что выжидающе на неё смотрела. Короткостриженная элегантно протягивает ей руку, с вызовом смотря вглубь девичьих серьезных глаз, а после близнецы в уверенную и по-своему дерзкую ногу вышагивают к началу подиума. Игра, но какая органичная.        Годжо слышал о семье Зенин. Известные и влиятельные люди в сфере моделинга. Симпатичные девчонки.        За ними выходит розоволосый юноша, чьё лицо было уже знакомо.        Вот оно что.  — Твой? — Годжо обращается к брюнету, сидящему слева, и нагло ухмыляется. — Да не мой он, угомонись, — громко шепчет Фушигуро, возмущенно вскидывая брови, — потом поговорим.        Юджи демонстрирует одно из новых кимоно бренда, выполненную в том же цвете, что и костюмы прошлых дам, но его отличительной чертой были красные вставки по бокам. За ним выходит шатен, одетый в белёсое кимоно с сиреневым жилетом и бордово-красными разводами на рукавах. У модели завязаны короткие хвостики цвета темного шоколада на макушке, глаза выделяются темно-фиолетовым смоки, а поперек переносицы нарисована жирная черная линия, что мигом выстраивает картину в голове.       Чосо Камо. Не такой популярный, как Зенины, но тоже вполне успешный.        Модель равнодушно осматривает зал, а после расслабленно покидает подиум.        Через некоторое время вновь возвращается Зенин с высоким хвостом. Маки. В её руках посох, а сама она в легкой юкате цвета глубокой ночи. За ней следует девушка, которую Годжо видит впервые. Русое каре идеально выпрямлено, широкие и свободные брюки красиво колышутся при каждом шаге, а уже знакомый ремень блестит в фонарях. Однако, бляшка была уже более массивная и вычурная, чем на ремне у Сатору.        Спустя мгновение на дорогу встаёт модель с идеально белыми волосами. Казалось, что она и вовсе альбинос. Её шаг твердый и уверенный, но лицо отрешенное, а руки спрятаны в рукава красного харадзюку. Через какое-то время она выходит вновь, кидая взгляд на Годжо, а после отстраненно устремляет его прямо, снимая с воротника белоснежного кимоно очки с круглой оправой.        Сатору мысленно ликует: какой же он счастливчик, ведь у него есть такие же очки! Был бы у него собачий хвост, завилял дай Боже!        Проходит ещё где-то час демонстрации образов перед тем, как подиум становится пустым.        Момент икс. То, чего так же сильно, как и новой коллекции, ждал Годжо.       Он выходит облаченный в пышное и плотное кимоно цвета асфальта с разноцветной вставкой. Его густая смольная шевелюра блестит, волосы с макушки убраны в небрежный, но красивый пучок, а торчащая челка придаёт отличительной изюминки. На ногах были традиционные сандали поверх белых носков.        Кендзяку выглядит сногсшибательно.        Он улыбается так же невероятно, как выглядит, а после протягивает ладони в стороны, встречая неспешно выходящих с двух сторон моделей. Обе Зенин кладут ладони поверх рук брюнета. Дизайнер направляется вперед, направляя за собой моделей, под восклицания и ликования. Аплодисменты яркие, громкие. Определенно заслуженные. Кендзяку кланяется, придерживая подол кимоно, а после ему вручают пышный букет из белых и выкрашенных в черный роз. Он благодарно кивает многочисленное количество раз.        Годжо почти пустил слезу. 

***

      Помещение, арендованное для продолжения вечера, было довольно светлым и просторным. Какой-то приватный клуб, что ли. Сатору не вдавался в подробности, ведь главная его подробность была в нескольких метрах от него.        Невероятный, одурманивающий, великолепный.        Ясен хуй скрывается и не фоткается. Чтоб люди не давились слюной и не умирали лишний раз.        Мегуми, только переступив порог, тут же пропадает где-то в компании Юджи, тут же становясь окруженным близняшками Зенин, самим Итадори и откуда-то взявшимся татуированным близнецом того же Юджи.       Какая-то сходка родственников тут или что?        А потом Годжо слышит, как Юджи смешливо называет Чосо Камо «Они-чан» и последующий нагоняй от того же Чосо, мол, не смейся над родственными связями. Сатору невольно дергает плечами.        То есть, внатуре сходка?        Это было неважно. Важно было то, что их, во-первых, пустили на это закрытое афтепати, а во-вторых то, что Кендзяку стоит буквально напротив, держа бокал белого вина меж пальцев и разговаривая с каким-то длинноволосым юношей. А ещё дизайнер успел переодеться в легкую повседневную юкату того же асфальтового цвета. Сидела отлично. Выглядела дорого.        Годжо не был бы Годжо, если бы не вмешался. Всё-таки, какой-никакой фейм у него был, а значит, он тоже имеет право заявить о себе.  — Сатору Годжо, рад видеть, — брюнет тут же отвлекается от собеседника, что моментально испаряется, а после обольстительно, но сдержанно улыбается, протягивая руку, — думал, не придёте.        Сбил с толку, Кендзяка чертяка! Напал первым! — Доброго вечера, Кендзяку! Это взаимно, — Сатору принимает руку, учтиво пожимая и сдержанно кивая, а после снимает солнцезащитные очки, оставляя их на белоснежной макушке, и ответно расплывается в улыбке, — для меня честь быть здесь. — Сугуру Гето. Называйте меня так, — Гето прячет руку в рукавах одеяния, а после делает глоток из бокала, — Вы уже выпили?        Какой, нахуй, Сугуру Гето.        Отвечать вопросом на вопрос не принято, поэтому остаётся лишь изумленно дернуть бровями. — Пока не успел, но надеюсь наверстать.       И ярко улыбается.  — Могу составить компанию, если хотите, — Сугуру легко растягивает уголки губ, а после подзывает официанта с подносом шампанского, — угощайтесь. 

***

      Сугуру оказывается приятным. Не такой громкий и вызывающий, как Сатору, что даже радовало. Более того, если бы белобрысому не надоело слушать это выканье, некогда Кендзяку продолжил бы обращаться на «Вы». Не такой уж Годжо старый.  — Слушай, Сугуру, — журналист допивает непонятно какой по счету бокал.       Они стояли на небольшом балконе — тут такое есть! — на втором этаже. Клуб действительно был довольно большим. Были даже отдельные комнаты для уединения, если пройти по коридору, спрятанному за шторой в цвет бордовых стен второго этажа. Ну, это ему Гето рассказал. Годжо не проверял.  — Слушаю, Сатору, — щеки слегка розоватые, пальцы ставят бокал на бортик, а губы, ещё не уставшие от вечных улыбок, вновь довольно растягиваются. — Не хочешь дать мне интервью? — в горле моментально пересыхает, стоило набраться смелости озвучить свои желания. — Думаешь стоит? — брови легко поднимаются, а после Гето смотрит прямо в голубые глаза напротив.        Кажется, они светятся в темноте.  — А почему нет? — брови искренне вопросительно изгибаются, — или ты поддерживаешь образ модного ниндзя-самурая?       Сугуру смеётся, а после кривится, шутливо бурча что-то про ужасное смешение культур. Внутри Годжо что-то ёкает.        Ухает совсем легко, почти незаметно, но всё-таки ухает, когда Гето снова посмеивается.  — Пошли отсюда, — зовёт Сугуру, тут же заходя в помещение клуба обратно.        На встречу им идет тот же длинноволосый юноша, что стоял рядом с Сугуру в начале афтепати. Оттенок шевелюры был серо-голубой с чем-то зеленоватым. Он выглядел совсем юным. — Сатору, это Махито, — Гето легко кладёт свободную руку на плечо высокого юноши, — ты, наверное, видел на подиуме, если запоминал моделей.        О нет, единственное, что он запомнил, как шикарно смотрелась ряса на главном дизайнере. Всё. Ни до каких-либо мохито дела не было. Или как там мальчонку… — Махито, это Сатору, — теперь брюнет кладёт руку на плечо беловолосого, более весомо и крепко, а запястьем другой, в которой был бокал, легко и аккуратно дотронулся до талии, расплываясь в улыбке и по-лисьи щурясь под заинтересованный взгляд Махито, — думаю, ты его знаешь. Журналист.       Сатору жмёт руку модели и дружелюбно улыбается, ловя зрительный контакт с совсем юными и весёлыми разноцветными глазами. От парнишки пахло молодостью и силами, бурлящими в крови. Скорым успехом, большими амбициями и свободой. Верой в себя и свою цель.        А ещё пахло чем-то странным. 

***

      Если бы Сатору день назад сказали, что желание пожать руку дизайнеру «manipulate, curse, die!» превратится в посиделку в одной из тех комнат на втором этаже, где одна из ебучих моделей Сугуру Гето достаёт зиплок из заднего кармана джинс и тут же исчезает, хлопая дверью, он бы истерически заржал и сказал, что собеседник сошел с ума.        Но с ума сходит здесь только Сатору Годжо.        Сугуру достаёт из внутреннего кармана юкаты красный перманентный маркер и белый картонный конверт с аккуратно и фирменно напечатанными черными буквами бренда. Он аккуратно достаёт оттуда матовую пластиковую карту с той же символикой и старательно оставляет автограф на ней, а после и на самом картоне, видимо, на всякий случай, тут же просовывая конверт в руки ахуевающего Сатору, который, конечно же, его принимает. — Сертификат на пятьсот тысяч в любой токийский бутик, — брюнет негромко смеётся, смотря на притихшего блондина, — Сатору, дорогой, закрой рот, пожалуйста, мне неловко.  — И как часто проходят такие тусовки? — ни капли укора, чистейшее любопытство. — За этот год впервые. Я не фанат, — Сугуру не отрывает угольного взгляда от журналиста, слабо улыбаясь, — Махито сказал, что проделанный за этот год труд вполне оправдывает такого рода… развлечения.        Годжо молча вертит карточку меж пальцев и кидает взгляд на белый порошок.  — Я думал, ты поболтливее будешь. — Я вчера грезил лишь о том, чтобы просто тебя увидеть и хотя бы руку пожать, если повезет, — Сатору странно усмехается, устремляясь небесной голубизной глаз прямиком в угольки напротив, — а сейчас я сижу с любимым дизайнером на одном диване и смотрю на ёбанный кокаин, ты прикалываешься?        Сугуру негромко смеётся и Годжо вновь чувствует, как внутри всё сжимается. Приятно, тягуче, мягко и сладко, словно карамель. Годжо нравится смех Сугуру.        Он не настолько пьян, чтобы додумать другого, что ему нравится ещё. Другого, но явно не лишнего.        Невероятный, одурманивающий, великолепный.        Сугуру действительно был таким. Одурманивающий, располагающий к себе, привлекательный.        Объективно.        Сатору ловит чертенка в чернющих омутах напротив и что-то неизвестное распыляет в нем былой огонь с моментальной скоростью. Его зубы задорно обнажаются, губы весело растягиваются, а язык нахально выглядывает сквозь ряд зубов, касаясь собственных губ.        Кажется, Гето понимает довольство на чужом лице в считанные секунды — хитрая улыбка тут же растекается по бледному лицу. Однако, молчит, и это заставляет Годжо недовольно цокнуть языком и закатить глаза.        Кажется, этот брюнет не понимает намеков.        Или ждёт инициативы от самого журналиста. Впрочем, журналист всегда был нетерпеливым.  — Мы нюхать будем или нет? 

***

      Руки Сугуру прохладные. Обжигающие, когда касаются горящих щек Сатору.        Блондин громко смеётся, когда Сугуру сравнивает его с русской матрешкой, и говорит, что тот балбес.        Миновала первая дорога. Сертификат испачкан в белой мелкой пыли. Кожаный диван цвета горького шоколада прогибается под весом двух мужчин, с чьих лиц не сползала улыбка. Сатору пальцами стряхивает остатки порошка с ноздри, упираясь локтями в колени, а под его боком полулежал брюнет, облокотившись на чужое плечо. Гето проводил пальцами по щекам журналиста, вырисовывая непонятные узоры, и слабо улыбался. По коже беловолосого нещадно бегали мурашки.        Годжо разворачивает голову вслед за пальцами на щеке, а с его макушки пропадают солнцезащитные стекла.  — Ты в прошлом году брал интервью у народной певицы в сезон цветения сакуры, — Сугуру, несильно присматриваясь, крутит в руках очки собственного бренда, — ты был в голубом кимоно. Найти подходящую блондинку было трудно. Я одел её в другой цвет, чтобы не так похоже было.       Годжо переваривает сказанное слишком долго. Наверное, секунд тридцать разъедающей обоих тишины, чтобы Сатору осознал, что дизайнер… Нет. Ему надо больше тридцати секунд. Небесно-голубые глаза распахиваются, а рот чуть приоткрывается. Сугуру снова тихо смеётся.  — Поговори со мной. Я не для игры в молчанку пригласил тебя, — брюнет шутливо хмурится, а после застревает в чужих глазах, — я хороший дизайнер.        Надевает очки на Сатору обратно, а сам поднимается с него, устраиваясь в ту же позу, что и блондин. Гето берёт сертификат в руки.  — Будешь ещё? 

***

      Серая юката сжимается в руках блондина словно одеяло. Сугуру сидит в одних черных шароварах. Всё.        Сатору сходит с ума, окутываясь чужим парфюмом, прикрыв глаза. Юката мягкая, но плотная. Ткань качественная, ощутимо дорогая. Одна лишь мысль о том, что по левую руку сидит почти обнаженный и нанюханный Гето, переворачивало всё внутри.        Гето, который так благородно вышел на сегодняшний подиум. Гето, который так грациозно передвигался среди моделей, словно он одна из них. Гето, который элегантно и красиво улыбался лишь уголками губ, светясь в свете софитов.  — Я твой фанат, Годжо, — негромко и довольно протягивает Сугуру, словно мурча, распластавшись на спинке дивана и закинув голову назад.  — Автограф?  — Да.       Юката на столе и теперь перепачкана кокаином. Красные чернила маркера перманентом оставляют инициалы Сатору Годжо во внутренней части халата.  — Надо было с внешней, — со смешком подмечает Сугуру, глядя на Годжо одним раскрытым глазом.        Сатору смеётся так, словно был готов действительно запачкать видимую сторону одежды. Он теряется в пространстве, стоило лишь взглянуть на расслабленного Гето.        На человека, которого журналист считал и считает идолом в мире моды.       На человека, чьей музой стал.        Предметы в комнате чересчур яркие. Уебищный фиолетовый неон веселил Годжо, напоминая ему об его юношеских посиделках. Только тогда не было так хорошо. Не торкало настолько сильно, что блондин физически чувствовал, как все его тело улыбается и ощущает неистовую легкость. Свобода ощущалась каждой клеточкой.  — Мы сидим слишком скучно, не находишь? — наконец Сатору звучит по-особенному весело и звонко. — Не понимаю, о чём ты, — Сугуру по-лисьи хитро щурится, лукаво посмеиваясь, и вновь встречается с озорной голубизной глаз.       Годжо лишь цыкает, а после устраивается лицом к Сугуру, складывая ноги крестом, а тот в свою очередь окончательно поднимает голову. Сидеть на месте становится всё сложнее. Блондин несколько раз ерзает.        Ему нравятся тёмные глаза. Почти непроглядные, глубокие, с огромными зрачками, что терялись в радужках, и с красивыми длинными ресницами.        Взгляд темнеет ещё больше, стоило Гето повторить позу блондина.        Поражало доверие брюнета. Повести известного интервьюера, журналиста, которому доверяют миллионы, заниматься запрещенными вещами — опрометчиво. Было бы, если Сатору Годжо не был бы восхищенным дураком.        Да и распускать грязные слухи медийного поля никогда не привлекало журналиста. Единственное, что его привлекает прямо сейчас, так это быть частью грязи и непотребства, кое происходит в этой комнате, освещенной блядскими фиолетовыми огнями.        Порошок выделяется в неоне, юката валяется под столом, цветом сливаясь с кофейным столиком. Глаза Гето — самая настоящая черная дыра, в которую Годжо с успехом ныряет по собственному желанию.        Гето притягивал, как никто другой. Если бы знал, Сатору бы наплевал на закрытый директ, из кожи вон вылез бы в попытках раздобыть контакт. Но так было бы неинтересно.       Интересно, когда пальцы сами тянутся к угольным шелковистым волосам, вытаскивая пару шпилек из пучка и стягивая резинку с прядей. Годжо аккуратно проводит пятерней пальцев сквозь длинные мягкие пряди, рассматривая умиротворение бледного лица в блаженно прикрытых глазах и тонких довольных губах.        Гето красивый. Краше всех шмоток, что он создал.        Сердце бьётся в разы быстрее, а дышать всё труднее и труднее, когда лицо Сугуру оказывается ближе положенного. Его темные аккуратные брови вопрошающе изгибаются, словно спрашивая, будет ли продолжение.        Блять, будет. Конечно, будет.        Руки брюнета оказываются на коленях Годжо, горячее дыхание обдаёт розоватые пухловатые губы, а сам Гето наклоняет голову, всматриваясь в лицо блондина всё внимательнее и внимательнее. Изучающе. Хитро.        Хищно.  — Гето, меня торкает. Всё начинает плыть, — суетливо шепчет Сатору не в силах оторваться от глаз напротив, расплывшись в глупой и беспомощной улыбке, — я…       Тело не слушается, сердцебиение заходится в бешеном темпе, жар приливает к щекам и телу. Крови начинает закипать, а желание бесконечно двигаться навязчиво чешет мозги и конечности. Хотелось вылезти из тела. Годжо немного потряхивает, но тут же замирает, когда прохладные ладони касаются его.   — Без паники, — Сугуру мягко улыбается, чуть сильнее сжимая чужие пальцы, — я тоже… не вижу четко ничего дальше тебя.        Это конец.        Всё, что было в Сатору, ухает вниз, завязываясь узлом ниже живота.        Всё, что было около Сатору, не имело значения.        То, что было перед Сатору, сейчас было всем.       Оставшийся здравый рассудок испаряется с концами и, кажется, бесповоротно.        Губы Сугуру мягкие, удивительно робкие, отдающие горечью полусухого. Его ладони аккуратные, но решительные и обжигают, словно целое кострище. Годжо даже не пытается сдерживаться, слабо прикусывая губу брюнета, и заваливает того на спину, полностью и безотказно отдаваясь действию наркотика и чужому рту. Годжо требователен, с сорванными к хуям тормозами и моментально вставшим членом.        Сугуру рвано и тихо стонет, пальцами сжимая белёсые волосы, когда саторовы губы спускаются к шее, оставляют мокрые розоватые пятна, а чужие руки нащупывают собственное возбуждение. Сугуру, кажется, только сейчас ощущает, как сильно он хотел журналиста весь этот год. Он растворяется в чужих руках, тает от одних лишь поцелуев, крупно вздрагивает, когда его влажно кусают, и гуляет руками по подтянутому молочному торсу, чувствуя подушечками напряжение каждой мышцы.        Сатору утыкается носом в бледную шею, слегка прикусывая нежную кожу где-то на кадыке, тут же зацеловывая, и сжимает член Сугуру сквозь штаны.        От Гето пахнет невероятно вкусно.        Лучше, чем все парфюмы мира. Лучше, чем порошок. Хотелось измазаться в запахе тела Сугуру, чувствовать это вечность, пока сумасшествие не настигнет журналиста.        Но оно уже здесь. За тяжелой дверью комнаты держит деревянную ручку трясущимися пальцами и замахивается кулаком, чтобы нервно постучать.        Брюнет замирает, перестаёт дышать и двигаться, когда видит, как Сатору Годжо спускается вниз, оставляя за собой поцелуи на каждом сантиметре бархатной кожи, и пальцами нащупывает пуговицу с ширинкой.        Справляется одной рукой, и от чего-то Сугуру мимолетно становится гадко из-за опытности белобрысого.        В двадцать восемь лет не уметь расстегивать чужие ширинки за пару секунд — это позор, считал Годжо.        В двадцать восемь лет всё ещё шить низ одежды, используя конченную ширинку с пуговицей, — это позор, считал Гето.        Разные.        Годжо берёт всё. Сразу. Сугуру был готов кончить прямо сейчас, широко распахнув и закатив глаза, но не был готов узнать факт, что лучший журналист Японии — мастер слюнявого минета по виду глубокий горловой. Гето хватает на пару секунд тихих всхлипов, а после его рот бесконтрольно выдаёт громкие ругательства вперемешку с рваными вздохами. Узловатые пальцы дизайнера сжимают белоснежные волосы у корней, а длинные ноги и напряженный торс потряхивает.        Сатору хотел всё. Хотел выжать из брюнета до капли, позволив размазать по лицу или смазать собственную глотку. Комнату заполняют пошлые хлюпанья, сочные причмокивания, томное мычание, что отдавалось вибрациями по нежной коже. Годжо вынимает изо рта с характерным звуком и тут же принимается осыпать мокрыми поцелуями. Он туфли не полирует так, как член Сугуру.  — Блять, Сатору, — сквозь зубы шипит Гето, сжимая корни чужих волос сильнее, когда блондин берёт в рот налитые яички брюнета.         терял голову и самообладание. За все двадцать восемь лет, что он прожил, он не чувствовал себя настолько хорошо, как с Сатору. Он был готов взорваться.        Черные линзы очков падают с макушки прямо на переносицу, когда Годжо небрежно вновь берёт сугурувский член в рот. Он смотрит до невозможного грязно, пошло, совершенно по-блядски, и у Сугуру бегут крупные мурашки. Понимание, что блондин смотрит на него поверх очков с символикой его бренда, сводило с ума и заводило всё хуже и хуже.        Сатору Годжо, самый известный журналист-интервьюер Японии, сосёт член главы популярнейшего бренда страны, Сугуру Гето, в его же очках.        А что, звучит кликбейтно.        Сатору расслабляет горло и позволяет дизайнеру трахать себя по самые гланды. В уголках небесно-голубых глаз скапливались слёзы, но в расширенных зрачках отплясывали нездоровые чертята, словно зрачки — холст для последнего нимфомана. Сатору нравится эта пошлость. Эта вязкая грязь, нависшая в комнате с приходом от первой же дороги, которая стала ощутима будто лишь сейчас.        Это было странно. Огромный интерес Сугуру к журналисту, вдохновивший на целую коллекцию, занявшую у Сугуру круглый год, всё ещё не был объяснен до конца, не был осознан Сатору в мере того, какой он есть на самом деле. Интерес к нелюдимому дизайнеру объяснялся желанием выяснить, почему тот не светится даже на закрытых мероприятиях недели моды, и спортивным рвением взять интервью. Получилось выяснить лишь то, что Кендзяку — дурацкий псевдоним, а взять вышло только в рот, но зато как!        Гето кончает куда-то в саторову щеку с удовлетворенным тягучим мычанием и блаженно прикрывает раскосые глаза. Самое интересное начинается, когда журналист глотает всё, что дал Гето, а после звонко смеётся. Член вновь напряженно дергается, что не остаётся незамеченным. Сугуру вновь смотрит на разгоряченного и всё ещё одетого Сатору, что уже успел подняться. В его глазах не остаётся светящегося неба. Сугуру невольно засматривается.  — Смазка есть? — негромко и пылко спрашивает журналист, облизывая уголки рта и губы и кладя очки на столик.  — Можем поискать… а-а… наверное, в тумбе, посмотри, — разговаривать даётся труднее, чем несколько минут ранее, а тело не поддаётся решению встать, полностью утопая в эйфории.        Годжо усмехается и уходит в сторону большой кровати, тут же принимаясь суетливо хлопать шкафчиками прикроватных тумбочек.  — Я нашёл. Иди сюда.        У самого Сатору ноги ватные, а взгляд с трудом фокусируется на обнаженном Гето, которого голубоглазый успешно поднимает и тут же бросает на мягкий и пышный матрас.        Сугуру был немного массивнее, но это не мешало подрагивающим рукам схватить брыкающегося брюнета. Вес рабочий. Можно считать, разминочный подход перед… — Сатору, обычно я сверху, у меня давно не… — Тихо, — журналист вновь нависает над ним и насмешливо прикладывает указательный палец к тонким раскрасневшимся губам, прекращая оправдывающиеся лепетания, — всё будет хорошо. Ты же хочешь?  — Да, — отвечает быстрее нужного. Нетерпеливо, громко, требовательно.  — А чего ты хочешь? — Сатору игриво изгибает бровь и хитро ухмыляется, словно ткань брюк не натирает давно набухший член.        Грязные разговорчики — это круто, считал Сатору. Но в меру. Редко, но метко.        Сегодня глаз-алмаз. Бриллиант.  — Годжо Сатору, я не буду этого говорить, — Сугуру заливается краской прямо на глазах, вызывая тихий смех у белобрысого, и прикрывает рот тыльной стороной запястья. — Нет, ты скажешь. Иначе мы остановимся прямо здесь, — неистово пылающее пламя в глазах и груди разгорается ярче и ярче, а штаны давят невыносимо больно, но блондин наклоняется к Гето ближе настолько, чтобы почти касаться его носа своим, и переходит на шепот, — чего ты хочешь, Сугуру Гето?       Сугуру сдаётся слишком быстро. Сдаётся, принимая правила развратной игры, которую затеял Годжо. Дизайнер притягивает мужчину за грудки рубашки и целует. Жадно, мокро. Гладит ладонями челюсть, шею, плечи, а после ловко расстегивает белые пластиковые пуговицы. Неспешно стягивает, языком исследует чужой рот, выслушивая озорное мычание и ощущая горячие руки, поглаживающие бока и грудь. Гето нетерпеливо ёрзает и кладёт ступню на бугорок брючной ткани. Лукаво улыбается, вновь прижимаясь губами к чужим, и обжигающе шепчет на ухо.  — Твой член, Сатору. Прямо сейчас, — произносит на выдохе, а после тихо посмеивается, слыша скорый стук железной бляшки и тихую брань.        Пальцы Сатору ощущаются совершенно правильно, но брюнет скулит и нетерпеливо подвиливает бёдрами, вновь сталкиваясь с губами журналиста. Годжо целует его везде — каждый сантиметр лица, шеи, прикусывает мочку уха, красит ключицы в бордовый, свободной рукой поглаживает ореолы сосков. Гето буквально плавился от прикосновений, и сомнений нет — даже без наркотиков было  бы точно так же.        Сатору, заканчивая с подготовкой, пальцами собирает смазку с промежности и кладёт в рот указательный палец.  — Клубничная, прикинь, — он звонко и глупо смеётся, облизывая до ужаса сладкий лубрикант, и смотрит прямо в возбужденные угольки напротив, — хочешь?        Ответ правда нужен? — Конечно, ты хочешь, — блондин говорит томно, тихонько, чувствует, как чужие губы обхватывают большой палец, а язык вылизывает его, обводя по кругу, — умница, Сугуру.        Дизайнер измученно стонет и недовольно сводит брови к переносице, но рот не расслабляет. Годжо залипает, но в миг чувствует, как Гето щипает его за бок, и хихикает.        Терпеть изнывающий по разрядке член становится сложнее и, решив, что оттянул желаемое достаточно, Годжо берёт розовый тюбик снова и обильно разливает лубрикант, чтобы трясущимися руками подставить член к растянутому кольцу мышц. Поясницу крепко обхватывают гетовские ноги.        Когда головка проникает внутрь, Сугуру тихо шипит и прикусывает губу, изгибая брови, и Годжо тянется его целовать. Так же мокро и горячо, как и все прошлые разы. Сатору не хочет, чтобы брюнету было больно, но самому рвёт крышу от обострившихся ощущений, что подарили ему час назад.        Час назад Годжо думал, что будет веселиться и сплетничать о важных шишках модного общества, а не плевать в рот собеседнику.        Кажется, проходит вечность, когда блондин входит полностью, а Гето издаёт приглушенный стон вместо терпеливого скулежа. Движения медленные, рванные, сдерживаться становилось сложнее с каждым толчком в упругие мышцы. Но даже так, перед глазами раскрывались узоры, кружились самые разные звезды, даже сейчас было хорошо до цветных пятен, отпечатанных на сетчатке. До слуха доносится низкий стон. — Сугуру, я могу… — Быстрее.         не нужно повторять, чтобы властный и приказной тон повлиял на его помутневшее сознание, как на быка красная тряпка.        На уме лишь одно: сегодня Сугуру только его.        Блондин рассыпает багровые пятна, безжалостно кусая бледную мягкую кожу, сжимает руки на крепких боках, кажется, до синяков. Сатору настигает то самое неизбежное сумасшествие, когда Гето под ним блаженно закатывает глаза, кусает свои губы, будто в бреду шепчет имя блондина, впивается короткими ногтями в его спину и сжимает поясницу крепче.        Сатору не отдаёт отчета действиям и втрахивает изгибающееся тело в мягкую кровать, тяжело дышит и шепчет на ухо брюнету пошлые гадости, заставляя того перебивать стоны рванными смешками. Сугуру требуется всего пару минут, чтобы излиться на свой живот, нещадно подрагивая под блондином, когда длинные пальцы бесстыдно начинают надрачивать ему. Годжо кончает внутрь с тихим рыком куда-то в шею Сугуру и тут же наваливается на него.        Под весом тела журналиста Гето чувствует себя до невозможного правильно. Размышлять о мгновением притяжении и судьбе, наверное, бессмысленно, когда по крови бегает белоснежный порошок. Сравнивать волосы Годжо с кокаином так же смешно, да?        Сугуру заливается смехом прямо на ухо блондину.  — Что такое? — Годжо недоумевает и на руках поднимается, дабы заглянуть в розовое лицо брюнета.  — Я подумал, что твои волосы как кокс, — он всё ещё тихо посмеивается, зажмуриваясь, — тоже белые… — Сугуру, ты гений, — саркастично подмечает Сатору, фыркая, а после подхватывает вновь накатившую волну смеха и сваливается рядом с Гето, наконец вынимая из него член.        Они лежат в молчании буквально пару минут перед тем, как понять, что им обоим мало. Им хватает одного взгляда, чтобы прочесть нарастающее с бешеной скоростью возбуждение в глубине зрачков.        В следующий же миг Сугуру оказывается вжатым лицом в подушку. Годжо становится грубее с каждым толчком, то вытаскивая полностью, то вставляя по самые яйца, с силой сжимает раскрасневшиеся ягодицы, оставляет ещё один красный след на нежной коже шлепком. Сатору прикусывает ухо Гето, водит языком по ушной раковине, пока собственные ласкают медовый голос брюнета, а после спускается к совсем нетронутой спине и оставляет, кажется, десятки розовых и бордовых отметин.  — Сатору… — звучит четко, с придыханием, чертовски сексуально, цепляюще бесконечное эго журналиста.  — Повтори.  — Правда нравится?        Слышать собственные имя из уст Гето было приятнее всего на свете. От томного и желающего его тона сводило скулы, вырывало из груди громкие выдохи и недовольные цоканья на такие нахальные ответы. Сатору оставляет шлепок на ягодице сильнее прежнего и наклоняется к уху брюнета.  — Ещё раз. Повтори, — чуть ли не рычит журналист, горящими глазами смотря куда-то в профиль разгоряченного Сугуру, что расплылся в лисьей ухмылке, но брови от боли всё-таки свёл.  — Сатору, — он словно мурлыкает, — Са-то-ру.        Волосы цвета вороньего крыла наматываются на кулак, притягивая затылок Гето ближе. Журналист наклоняется к брюнету, вслушиваясь в каждый стон, срывающийся с распухших губ, сам тихо стонет, рукой сжимает бок, втягивает молочную кожу губами, оставляя красные пятна, и теперь равномерно входит в Сугуру, постепенно ускоряя темп.        Ощущать, как Гето сжимается вокруг члена, было сногсшибательно настолько, что иногда Сатору переставал чувствовать собственные ноги. Мурашки одолевали подтянутое тело, а пальцы натягивали черные волосы сильнее. Сугуру кричал так громко и красиво, словно так должно быть всегда. Лепетал блядское «ещё» каждый толчок в него, умолял не останавливаться, звал по имени так ахуенно, что Сатору жалел о том, что вообще умеет кончать.        Вдалбливая Сугуру в мягкий матрас, Годжо снова видит разноцветные огни перед глазами. Пару минут хватает, чтобы Гето вновь кончил первый, позорно потеревшись о простыню лишний раз. Он дрожал, как осиновый лист, терялся в пространстве, чувствуя, как закладывает уши. Ощущения стали острее, но то удовольствие, что он получал с саторовским членом в себе, щедро перекрывало боль в заднице. Как-то даже не до своей саднящей дырки, если честно.        Годжо кончает на бледную поясницу и ложится рядом на спину, даже не заботясь о том, чтобы вытереть чужую спину. Сугуру не жалуется, а значит, всё нормально. Кажется, тот даже не почувствовал мокрого тепла на кожа.  — Завтра ты меня сам лично вымоешь, — недовольно бурчит брюнет куда-то в подушку, распластавшись на постели.        Почувствовал.       Сатору еле как встаёт и берет первый попавшйися край белого одеяла, застеленного поверх кровати, чтобы вытереть пятна на пояснице. Не его постельного белье, да и не Сугуру в общем-то.        Брюнет тихо хихикает, звуча всё тише и тише, и переворачивается на спину. Он смотрит на блондина полуоткрытыми глазами и блаженно улыбается. Годжо целует вновь, сочно и горячо, а руки Гето притягивает за шею к себе ближе.        Кончить три раза — это рекорд. Спасибо, кокс, ты даёшь узнать себя лучше! Искренне, Сугуру.  — Я знаю, что делать, — негромко говорит журналист перед тем, как отстраниться на несколько секунд и вернуться со звоном бляшки брендового ремня.       Химсекс — не то, что Годжо стремился попробовать на рассвете тридцати. Но пока до конца трипа остаётся примерно полчаса, хотелось выжать всё, чтобы больше никогда вновь не прикоснуться к этой гадости.  — Я не хочу быть отшлепанным ремнем, — Сугуру смеётся так, словно был бы и не против, — особенно таким.  — Нет-нет, ты не понял, — Сатору звонко смеётся в ответ, — я хочу тебя связать.  — Ты придурок, правда, — Гето со смешком щипает журналиста за ляжку и привстаёт на локтях, внимательно изучая обнаженного блондина с прищуром.  — Садись на меня.

***

      Две мужских груди тяжело вздымаются в попытках отдышаться. Финальный раз закончился феерично. Теперь точно не осталось никаких сил. Сатору кидает взгляд на удовлетворенного брюнета, что безотрывно пялился в потолок.        Нужно ехать домой. Встречать отходняки в этом ебучем клубе не хотелось. Нужно скорее уматывать, чтобы разбиться в собственной кровати и ванной, а не на глазах у такой большой и важной шишки, как Гето.        Да ну, клянись.  — Сугуру, ты до дома сможешь добраться? — Сатору звучит неестественно тихо, ощущая, как вещество постепенно покидает организм, а внутри становится хуже.        Становится стыдно.  — Да… смогу, — звучит протяжно-вяло, но утвердительно, — без проблем.  — Может, тебя подвезти? Я вызову на два адреса, — блондин беспокойно моргает и поднимает брови. — Без паники, — Гето беспечно смеётся, а после несчастно сжимает сжимает губы и сгибает брови, — вызывай. Меня начинает тошнить. 

***

      Брюнет облокотился о чужое плечо, сидя в такси. Он хмурится, сжимает предплечье и жмурится, когда начинает мутить сильнее. Пока что всё не так плохо. Даже были силы улыбнуться или сострить.        Адрес Гето был первым.  — Ну так, Сугуру, — Годжо вспоминает об этом в момент, когда дверь автомобиля уже открыта, — придёшь на интервью?  — Посмотрим.        Сугуру Гето подмигивает и выходит из такси.