Гореть

      Артём глухо стонет в подушку и в третий раз отключает голосящий будильник. Судя по ощущениям он не спал вовсе. Впрочем, это было не так уж далеко от правды, три часа явно не тянут на полноценный сон. В голову, в который раз за эту неделю, закрадывается крамольная мысль никуда не идти. Может же он себе позволить немного поспать, правда? Артём почти проваливается обратно в сон, когда в спину прилетает чужая подушка. Новый стон выходит даже более громким и недовольным.       — Вставай давай, я не буду снова слушать твое нытье из-за того, что тебе совсем чуть-чуть не хватает баллов на пятерку по причине пары пропусков, — ворчит Горох.       Артём, даже с закрытыми глазами и отвернувшись к стенке, знает, что Сережа сейчас сложил руки на груди и сверлит взглядом его спину. Поэтому Гаус все же с неохотой поднимается в сидячее положение в постели и принимается с остервенением тереть глаза. Голова тяжелая. Он каждый раз обещает себе спать больше, но выполнить обещания оказывается почти нереально с нынешним темпом учебы. Порой он завидовал тем, кто мог забить на учебу и жить в свое удовольствие. Он не то чтобы трясся над каждой оценкой, но почему бы не получить красный диплом, если у тебя на это имеются неплохие шансы? Родители, в конце концов, рады будут.       Немного придя в себя, Гаус наконец поднимается с кровати и искрене считает это своим маленьким подвигом. Холодная вода помогает почувствовать себя почти человеком, завтрак, приготовленный Горохом, даже притупляет желание вернуться обратно в постель. Жить в одной комнате и дружить с гениальным поваром (а Артём абсолютно серьезно считал Гороха гениальным) - самая большая удача его общажно-университетской жизни. Серёжа подгоняет его, посматривая на часы.       В универ они едва ли не бегут, успевая всего за несколько минут до начала пары. Кажется, можно было и не торопиться, препода еще нет. Артём, честно говоря, не сразу вспоминает что вообще сейчас за пара. Услышав, что Антон Андреевич опаздывает, Гаус падает на парту, в надежде урвать последние несколько минут сна. Горох слева горестно вздыхает, но обещает толкнуть, когда Шастун явится. Очки осторожно кладутся рядом, а Артём устраивается поудобнее. Если повезет, у него есть минут пятнадцать.       Взгляд полуприкрытых глаз цепляется за Шевелева, который о чем-то оживленно переговаривается с Зайцем парой рядов ниже. Артём жмурит глаза, стараясь избавиться от навязчивых мыслей и образов, если он будет сейчас думать о Серёже, то точно не уснет. Картинки из головы выветриваться отказываются и Артём тихо вздыхает, закусывая щеку. Гаус бы описал собственное отношение к данной ситуации как "в конец заебало". Грубо, зато прекрасно отражает реальность.       К концу первого курса у них собралась неплохая компания из Макса Зайца, Серёжи Шевелева, Лёши Сапрыкина и Димы Журавлева. И, разумеется, Гороха и самого Артёма. Потом к ним неожиданно легко влились девушки Макса и Димы, Олеся и Лена. Артём никогда до этого не был частью большой компании, но с ребятами чувствовал себя необычно комфортно и на своем месте. Сейчас было тревожно думать, что еще каких-то полгода и их может раскидать по разным городам, а то и странам. Кто знает, куда жизнь закинет каждого из них.       Последний курс ощущается как последние несколько месяцев относительно спокойной, беззаботной жизни. Концом привычного и стабильного мира. А дальше - полнейшая неопределенность, неизвестность, свободное плавание, где нет четкого плана что и как делать. Артёму страшно и наверное немного грустно. Знакомая реальность постепенно рассыпается прямо на глазах и нет ничего, что точно останется с ним в будущем.       Смех Шевелева заставляет Артёма отвлечься от переживаний. Он приоткрывает глаза и смотрит на Серёжу. Красивый, как черт, как только до сих пор один? Может, будь у него кто-нибудь, Гаусу было бы проще перестать думать о Сереже так часто? Артём все еще не определился, хуже или лучше станет ему, когда Шевелев перестанет быть свободным. Внутренний голос язвит, что это девушка Шредингера, пока не появится, нельзя сказать наверняка. Голос почему-то напоминает ему ворчание Гороха по утрам и Гаус морщится, отгоняя глупые мысли.       В аудиторию как всегда стремительно влетает Антон Андреевич, на ходу здороваясь со студентами и прося прощения за опоздание. Горох несильно пихает его локтем и Артём с неохотой возвращается в вертикальное положение. Сейчас он радуется тому, что преподаватель, ведущий две следующие пары, заболел, а значит между ним и кроватью всего полтора часа. Да, радоваться чужим болезням плохо, но конкретно сейчас Артёму глубоко плевать на это. Голос Шастуна, громкий и четкий, разносится по помещению и Артём снова морщится, на этот раз от резкой головной боли. Похоже эти полтора часа ему придется тяжело.

***

      Он заворачивается в теплый свитер и греет руки о большую чашку с кофе. Очередной реферат шел неожиданно тяжело и мозг уже минут десять буксует над тем, чтобы придумать нормальное заключение. Артём считает работу откровенно посредственной. К счастью, Матвиенко никогда не придирался к работам, ему скорее было важно само их наличие. Тем не менее, Гаус старался не скатываться в откровенную халтуру. Халтурой он бы назвал рефераты, что он иногда писал на заказ, но большинству студентов и этого вполне хватало, чтобы возвращаться к нему с новыми заказами. Его компания тоже подобным иногда грешила, но для них Артём старался. Вот и сейчас, закрыв вкладку с собственной работой, он открывает новую, принимаясь за реферат для Шевелева.       Тот сидел сейчас на кровати Гороха и наигрывал что-то лирично-медленное на гитаре. Их с Максом комнату окупировал последний вместе с Олесей. Иногда Гаус думал, что Сереже проще уже перебраться к ним с Горохом на ПМЖ, так как в собственной комнате он разве что спал и иногда домашку делал. К концу второго курса Артём неожиданно обнаружил, что Серый перетаскал к ним часть своих вещей. Гитара так и вовсе занимала почетное место рядом со столом Гауса. Тогда он хихикал, на третьем курсе стало не смешно. Потому что и правда захотелось, чтобы Шевелев переехал к ним. Артём пытался себя убедить, что точно не стал бы наблюдать за спящим Серёжей. Он же не совсем конченный. Внутренний голос интонациями Гороха над этими попытками откровенно насмехался. Когда и почему Артёму начало казаться, что близкий друг станет над ним издеваться за такие мысли, он и сам не знал.       — Напомни, что у тебя за тема? — приподнимает очки и трёт уставшие от долгого сидения за ноутбуком глаза Гаус.       Шевелев, которого неожиданно вырвали из собственных мыслей, замирает. Несколько секунд уходит на осознание вопроса. Но вместо ответа Серёжа задумчиво оглядел лицо Артёма и недовольно прищурился. Дыхание Гауса, как и всегда, когда он ловил на себе взгляд карих глаз, сбилось с ровного ритма. Серёжа отложил гитару и серьезно уставился на друга.       — Тём, давай-ка ты лучше отдохнёшь? У тебя глаза красные, а под ними круги как у сраной панды. Я и сам могу рефер написать, не переломлюсь.       — Но... я ведь обещал уже, — хмурится Артём, переводя взгляд на пустой вордовский файл.       Шевелев редко проявлял беспокойство о ком-либо так открыто. Наверное, он и правда паршиво выглядит, раз заслужил такое отношение. Но в груди всё равно предательски потеплело. Первое время Артём побаивался, что им будут пользоваться. Всё же дружить с ходячей энциклопедией курса было удобно. Друзья же, хоть и шутили про душнилу, никогда не эксплуатировали его. Он сам был готов предложить им любую помощь. И сейчас тяжело было просто взять и забить на своё обещание.       Серёжа скептично осмотрел вяло сопротивляющегося Гауса и вздохнул. Он поднялся с кровати, подхватил гитару и вернул её на место возле стола, после чего безжалостно закрыл ноутбук Артёма. Тот возмущенно вскинулся, но под строгим взглядом друга сел обратно. Шевелев отобрал у него кружку с кофе и поставил подальше.       — Даже знать не хочу, какая это по счёту. Гаус, если ты начнёшь засыпать на парах от усталости, лучше никому не будет. Так что иди спать.       — А ты... — начал было возражать Артём, но Сережа его перебил.       — А я буду следить за тем, чтобы ты реально спал, а не сел за учебу, как только я выйду за дверь. Давай-давай, я не шучу.       Шутка про "наблюдать во время сна" ещё никогда не была так близка к воплощению. Спорить с Серёжей не хотелось, пусть сам Артём и понимал, что не уснет.       — И что, ты реально будешь сидеть и смотреть за тем, как я сплю? — смешливо фыркает Артём, пытаясь скрыть своё смущение.       — А что, хочешь чтобы я тебе колыбельную сыграл? — усмехается Шевелев и приподнимает бровь.       — Я был бы не против, — хихикает Артём и наконец бредёт к кровати, сдаваясь. Но видя, что Серёжа и правда снова потянулся к гитаре, садясь на место Гауса, замечает, — Я, вообще-то, пошутил.       — А я нет, — улыбка (нет, такое стоит называть только лыбой) у Серёжи настолько довольная, что все возражения как-то резко пропадают.       Артём стягивает с себя свитер, оставаясь в домашней футболке и прямо так валится на кровать. Каждая мышца в теле, кажется, готова петь Серёже дефирамбы за то, что тот заставил непутёвого владельца организма наконец отдохнуть. Серёжа и правда вновь перебирает струны, мелодия тихая и спокойная, кажется неуловимо знакомой, но узнать её не получается. Гаусу казалось, что он не сможет уснуть, не рядом с Серёжей уж точно. Но ему неожиданно становится так комфортно от всего происходящего. От гитарной мелодии, теплого тяжёлого одеяла и дорогого человека рядом. Сон скрадывает его быстро и незаметно, и последнее, о чём думает Артём, это то, как сильно он сейчас благодарен Серёже.

***

      Пожарка истошно вопила, заглушая мысли и заставляя спрятать голову под подушкой. Почему каждый раз это должно происходить ночью? Горох на соседней кровати рассыпается в пожеланиях скорой смерти всем, кто причастен к этим отвратительным звукам. Артём думает, что если так же в два часа ночи проснется ещё хоть раз, то он самолично исполнит все кары, которые сейчас озвучивает Серёжа. Пусть он и не слышит половину из них, из-под подушки его голос расслышать тяжело.       Сирена не замолкает и парни недовольно садятся в собственных постелях и переглядываются. Неужели придется выходить? Артём морщится и натягивает теплую кофту, что висела на спинке кровати. Отопление уже дали, но на их втором этаже, как и всегда, довольно прохладно. Он радуется тому, что не живёт на первом, ребята говорят, что спят под тремя одеялами и с грелками.       В комнату вваливается Макс, растрёпанный, но не заспанный, из чего Гаус делает вывод, что Заяц ещё не ложился. От одной этой мысли он широко зевает. За Максом виднеется Серёжа, в отличие от соседа сонный и хмурый. Ну вот, нормальный человек.       — Пацаны, там походу реально что-то случилось, все валят, — говорит Макс достаточно громко, чтобы перекричать продолжающую орать пожарку.       Артём раздражённо стонет, но с кровати встаёт и плетётся одеваться. Снаружи комнаты действительно слышатся голоса толпы недовольных студентов. Горох не выдерживает его долгих сборов и тянет за рукав на выход, едва дав обуться. На улице уже куча народу.       — Вечер добрый, — ехидно улыбается Дима, пожимая руки друзьям.       — Тебя Заяц покусал? — хмурится Артём, — Какой вечер, два часа ночи.       — Уже пол третьего, — бурчит рядом Горох, — Не знаешь, что случилось? И где Лёху потерял?       — Здесь я, — появляется Сапёр как из-под земли и Артём вздрагивает. Как у него с таким ростом получается подкрадываться уже долгое время остаётся загадкой. По всему телу проходится дрожь, не понятно, от испуга или от холода, — Кажется, иностранцы опять что-то сожгли.       — Я надеюсь не как в прошлый раз? — вскидывает брови Шевелев и косится на Артёма, — До сих пор в шоке, что их не выселили за тот костёр прям в комнате.       — Им что, правила совсем не объясняют? — вздыхает Артем, обнимая себя руками, — Половина пожарок за три с лишним года именно из-за них, а половина ложная тревога. Как так-то?       — Создают кучу проблем, места в общежитиях занимают, так ещё и не учатся, что за люди, — беззлобно ворчит подошедшая Лена и Дима тут же притягивает её к себе, прижимает к груди и кутает в края своей куртки.       Лена прикрывает глаза и откидывается на своего парня, в попытке доспать стоя. Артём ёжится, только сейчас понимая, что забыл надеть куртку из-за спешки Гороха. Но зависть к Лене не успевает даже подступиться к нему, так как Гаус неожиданно ощущает на плечах вес чужой вещи. Он оборачивается и видит Серёжу, что теперь стоит в одной толстовке и улыбается уголком губ.       — Серёж, ты же сам замёрзнешь, — возмущается Артём и намеревается снять куртку, но Сережа останавливает его, кладя руки на плечи парня.       — Уж точно не сильнее тебя, Тём, ты уже трясешься от холода. А мне и так нормально, честно. Знаешь же, мне вечно жарко.       — Спасибо, — неловко улыбается Артём и ловит хитрый и довольный взгляд Димы.

***

      В очередной раз подходя к общаге, Артём останавливается недалеко от входа. Сейчас, поздней осенью, когда вся листва с деревьев и кустов уже давно облетела, уголок рядом с крыльцом перестал быть укромным и довольно легко просматривался с дороги. В прошлом году к их общежитию прибился кот. Нет, будет вернее сказать, что на тот момент это был еще совсем подросток, на вид ему дали около полугода. Прогнать его никто не решился. Поэтому очень скоро для рыжего, немного подранного кошачьими разборками, звереныша оборудовали свой угол и нарекли Локи. Охраники его не гнали, видимо тоже прониклись обоянием наглого кота. Уже к середине весны тот заметно похорошел (Артём бы даже сказал "воспушал"), отъелся и привык ко всем жителям общаги, которые одаривали его своим вниманием.       Артём, обожающий животных, редко мог пройти мимо места обитания Локи. Почти каждый день он останавливался возле кошачьего дома, чтобы потискать рыжика, а если были лишние деньги, то и покормить. Едва завидев его, кот спрыгивает с насиженного места и трусит навстречу. Пушистая макушка таранит его ногу и Локи трется о жесткую ткань джинс, оставляя на ней свою шерсть. Артём улыбается широко и присаживается, начиная гладить и чесать его за ухом. Кот мурчит громко, мажет хвостом по коленкам и наконец запрыгивает Артёму на бедра. Гаус смешливо фыркает и отточенным движением прячет кота под куртку. Несмотря на всю благосклонность к всеобщему питомцу, вовнутрь охрана его не пускала. Что не мешало ему проходить через открытые окна и под чужими куртками. Артём приветливо здоровается со Станиславом Владимировичем и быстро поднимается на второй этаж. Оказавшись в знакомой комнате, Локи тут же оккупирует кровать Гауса, растянувшись во всю длину. Спустя пятнадцать минут рядом падает и хозяин кровати, с чашкой чая и конспектами, что нужно было выучить к завтрашней паре. Абсолютная идилия, у большинства пары еще идут, поэтому можно полежать в блаженной тишине ближайший час.       Однако едва он дочитывает страницу и в дверь стучат. А затем в появившейся щели показывается голова Шевелева. Он окидывает взглядом его, затем, менее приветливым, кота. Серёжа здоровается, привычно садится на кровать Гороха и принимается рассказывать об очередной глупости, которую сотворил Заяц. Стоило наверное уже привыкнуть за четыре года, что Макс вечно творит дичь, но их друг был совершенно непредсказуемым и привыкнуть к этому было просто невозможно. Потому что только Макс Заяц мог вести себя так.        - Кстати, - вдруг вскидывается Серёжа, отлипая от стены и наклоняясь в сторону Гауса, - Там компания собирается Новый Год отмечать. Человек пятнадцать уже набралось. Дом хотят снимать. Ты как, поедешь? Макс согласился, Димка с Лёхой будут, и девочки тоже.       Артём задумывается. На такие пьянки (а это без сомнений она) он ходил редко. И с одной стороны, желания бухнуть в компании полузнакомых людей как-то не наблюдалось. Даже не смотря на то, что эти праздники он планировал провести в общаге, чтобы в тишине готовиться к сессии. Отметил бы один, ничего такого страшного в этом не было. Вот только это будет один из последних праздников, который он сможет провести вместе с друзьями. И одно только это обстоятельство практически перевешивало все доводы против.       — А ты идешь? — все же спрашивает Артём. Серёжа закусывает нижнюю губу и Гаус неосознанно залипает на это движение.       — Скорее всего да, надо же хоть как-то отметить, — голос Серёжи вырывает его из минутного ступора. Еще несколько секунд ему требуется на осознание сказанного.       — Ты тоже остаешься на праздники? Почему? — удивляется Артём.       — К нам родственники приезжают. Не скажу, что места так уж и не хватит, в конце концов можно было бы и на полу поспать, но встречаться с ними не горю желанием. Так что насчет планов, Гаус?       — Я подумаю, — вздыхает Артём. Если и пойдет, то только ради друзей.       — Думай-думай, я пойду, не буду отвлекать, — хмыкает Шевелев и действительно уходит, хотя его никто не гнал.       Гаус, немного потерянно от резкой смены обстановки, окидывает взглядом комнату. Внимание цепляется за стол и он хмыкает. На чуть потрёпанной от времени поверхности лежали наушники Шевелева. Тот без них, кажется, вообще жить не умел. Как-то раз Серёжа сказал, что и спит в них. Он слушал музыку всегда и везде "чтобы не слышать собственные мысли". Артём может и считал это странным, но вслух этого не говорил. У всех свои тараканы и лезть к ним может быть себе дороже. В конце концов, любые способы бороться со стрессом и тревогой хороши.       Самым главным успокоительным всей их компании был Серёжа Горох. Горох – воплощение уюта. Если и есть на свете истинные адепты богов домашнего очага и гостеприимства, то Серёжа был бы одним из них. Горох состоял из концентрированной заботы, вкусной еды и душевных разговоров. И совершенно не удивительно, что к нему тянулись все знакомые и не очень знакомые. Казалось, он видел чужие проблемы насквозь, но никогда не лез в душу. Вместо этого он приносил горячий чай и вкусную выпечку и отвлекал ненадолго от мрачных мыслей. Как не парадоксально, но именно после такого с ним хотелось поделиться всем на свете.       Сам Горох ходил восстанавливать своё душевное спокойствие к внешне закрытому и холодному Лёхе Сапрыкину. Артём не знал, как один факт присутствия Сапёра рядом помогал Гороху, но почему-то это работало.       Дима и Олеся ходили жаловаться на свои проблемы друг другу. Они удивительно точно подбирали слова поддержки. Ну и жутко сплетничали, чего уж греха таить. Заяц решал свои проблемы, мотаясь по барам и залетая на универские мероприятия. Лена занималась спортом и активничала в профкоме. Серёжа занимался музыкой, а в перерывах её слушал. Самого Артёма же успокаивал Локи. Один лишь вид этой пушистой морды заставлял забыть обо всех проблемах хотя бы на некоторое время. Кот просто лежал рядом и тихо мурчал, расслабляя Гауса практически до медитативного транса.       Серёже кот не нравился. Дело, наверное, было в наглом характере Локи, который вечно требовал безраздельного внимания к своей персоне. И вроде это не так плохо, вот только внимание самого Серёжи рыжика раздражало. Шевелева это явно обижало. Непонятно только зачем он с упорством барана продолжал лезть к коту. Каждый раз ему прилетало лапами, а то и когтями по рукам. В такие моменты Шевелев становился настоящей королевой драмы, жалуясь Артёму на его "пушистое чудовище". Два вредных дурачка.       Артём даже не дёрнулся, когда дверь бесцеремонно распахнулась и Серёжа вихрем влетел внутрь, пробормотал что-то про свою память, схватил наушники, хмуро зыркнул на кота и так же быстро удалился. Артём ещё пару секунд посмотрел на закрытую дверь и сдавленно засмеялся.       Последней мыслью перед тем, как вернуться к учебе было: "Надо бы написать Шевелеву, что я пойду на эту их пьянку".

***

      Пожалел ли он о своем решении? Спорный вопрос. Последняя неделя перед праздниками выдалась тяжёлой. Каждый год одно и то же: с началом зачётной недели все резко вспоминают про свои долги и носятся как под двадцатью энергетиками. Хотя почему "как". Артём, правда, предпочитал кофе. Не то чтобы он ему помогал, кажется толерантность к кофеину уже была слишком высокой, чтобы ощущать хоть какой-то эффект. Это, к сожалению, не мешало ему тешить себя ложными надеждами и вливать в себя две-три кружки в день. Горох ругался, но не слишком преуспел, так как и сам активно сдавал зачёты.       И почему о том, что для допуска к зачёту нужно сначала что-то там сдать вспоминаешь всегда в самый последний момент? Или это просто праздники каждый раз наступают как-то неожиданно? Всегда обещаешь себе, что в следующий раз точно сделаешь всё заранее, но вот наступает момент, когда следующего раза не будет. А через год ты и вовсе не вспомнишь об этом в череде новых событий, новых лиц, новой жизни. Артём тихонько вздыхает и застегивает рюкзак. Если он что-то и забыл, то вспоминать уже поздно. Рядом Серёжа окидывает взглядом свой стол, на котором громоздились пакеты с едой. Когда его сосед узнал, что в снятом доме есть большой гриль, от шашлыка его уже никто не мог остановить. И плевать, что на улице не весна, не лето и даже не осень. Гаусу страшно представить, сколько мяса Горох замариновал и что в остальных пакетах. Знал это лишь сам Горох, да ещё Сапёр, который со всем этим ему помогал. Со слов Зайца Артём знал, что Серёжа всегда жалуется, что с готовкой пропускает всё веселье. Какие причины побуждают его продолжать готовить на вечеринках – вопрос открытый. Гаус ставит на то, что он самоотверженный мазохист.       Сапёр вплывает в комнату большой тенью и Серёжа тут же отвлекается от своего занятия, приветливо улыбаясь другу и обнимая его. Артём, здороваясь, жмёт Лёхе руку. Сапрыкин подхватывает половину пакетов со стола, оставшиеся делят Горох и Артём, и они наконец покидают общежитие. Внизу их уже ждут Заяц с Шевелевым. Макс, как обычно, машет руками, рассказывая что-то, Серёжа прикрывает глаза рукой, что явно свидетельствует о бредовости услышанного. Заяц обрывает повествование как только замечает их и тут же забывает о своей истории. Подгоняет, словно действительно боится опоздать, хотя вышли они заранее. До электрички ещё час, до вокзала – полчаса неспешного шага. Впрочем, с Загайским нельзя быть уверенным, что всё точно пойдет по плану.       Вокзал, как и любое другое место в преддверии смены старого года на новый, наполнен людьми, шумом и праздничными украшениями. Всё это бьёт по уставшим мозгам, заставляя морщиться от приступа мигрени. Артём радуется, что предусмотрительно положил таблетки во внешний карман, чтобы долго не искать.       В такой толпе легко потеряться и Гаус совершенно не удивляется, когда Заяц, Дима и девочки пропадают из виду, оттесненные толпой. Искать их, впрочем, никто особо не собирается, если не встретятся на платформе, то уж в самой электричке точно друг друга найдут. Главное теперь, чтобы наличие в составе их группы Зайца не сыграло свою роль. В вагон они садились за десять минут до отправления. Отколовшаяся компания, кажется, и вовсе запрыгнула на последней минуте. Они, конечно, друг друга нашли, но пересаживаться, чтобы ехать всем вместе, не стали. Артём, если честно, этому был рад. Шум, который могли произвести Заяц и Журавль, просто находясь рядом, сейчас вызывал у него неописуемый ужас. Голова болела всё сильнее, а выпитая таблетка не спешила избавить его от страданий. Глаза отчаянно слипались и Артём не заметил, как уснул.       Артём просыпается от того, что его подушка странно шевелится. Он по обыкновению недовольно стонет от нежеланного пробуждения и "подушка" вздрагивает. Гаус недоуменно моргает. Слышит, как где-то рядом насмешливо хмыкает Горох. Взгляд ещё не фокусируется на окружающем пространстве, когда Артём возвращает себе вертикальное положение. Он хмурится, готовый снова провалиться в сон, но перебарывает это желание, трёт лицо руками. И только после этого вспоминает, что они в электричке. Едут отмечать новый год. Артём поворачивает голову в сторону и видит Серёжу, на котором он, кажется, спал. Лицо обжигает жаром смущения и Артём радуется тому, что его лицо не склонно краснеть, а то было бы как в сопливых романах.       Шевелев выглядит виновато, неловко улыбается и как-то нервно трясет ногой. Горох снова ехидно хихикает и они оба оборачиваются в его сторону. Тот лишь молча ухмыляется и возвращается к игре в дурака с Сапёром. Леха, с его извечно грустным взглядом, кажется, не играет, а переживает ужасные мучения. Горох ему как-то по доброму улыбается и Сапёр неуловимо светлеет лицом. Артём не понимает, как эти двое так мастерски общаются без всяких слов. И по-доброму завидует.       — Тём, прости, что разбудил, я не специально, — тихо говорит Шевелев.       Артём возвращает внимание на Серёжу. Тот вновь выглядит виноватым, отводит взгляд и насильно останавливает ногу рукой. Артём его сейчас совершенно не понимает. Разве это не ему следует извиняться?       — Это ты меня прости. Я не должен был использовать тебя, как подушку.       — Да все в порядке, я знаю, как ты упарывался по дедлайнам последнюю неделю. Вообще не удивлен, что тебя вырубило при первой же возможности. Я честно, хотел дать тебе поспать до нашей остановки, просто...       — Все нормально, — тряхнул головой Артём. Они замолчали. Повисла какая-то непонятная неловкость.       Ожидаемо побеждает Горох, но Лёша этому, кажется, ничуть не расстроен. Артём порывается напроситься к ним, но Сапёр бросает взгляд в окно и подрывается с места, подхватывая сумку и пакеты. Горох прячет карты в свой рюкзак, Серёжа снимает наушники, Гаус трёт глаза, пытаясь избавиться от остатков сна. Они вываливаются на перрон, где раздается довольно отчётливый и громкий мат Зайца. Макс, похоже, подскользнулся и впечатался в Димку, едва не снося его в ближайший сугроб. Серёжа рядом сдавленно смеётся и Артём тоже улыбается. Что-то у них никогда не меняется.       Путь до места назначения продолжается в автобусе. Дружной и шумной гурьбой они оккупируют почти все задние места, прямо как в детстве на скучных экскурсиях. На них периодически шикают хмурые пассажиры, но словно это могло остановить от галдежа компанию, в которой есть два через край позитивных и общительных парня с шилом в одном месте? Поездка запоминается стуком бутылок с алкоголем, громким смехом и угрозами выгнать их на улицу.       Дом, что они сняли, находился на отшибе дачного поселка и располагался среди ещё нескольких таких же. Они явно строились с расчетом на нашествие больших компаний на любой праздник. По крайней мере в разгар пьянки не придут недружелюбно настроенные соседи с требованием немедленно всё прекратить. Из пары соседних домов уже тоже во всю орала музыка. Артём усмехнулся мыслям о том, как скоро все напьются и начнут ломиться в чужие дома за приключениями на жопу. А в том, что его друзья вполне способны на такое, Гаус даже не сомневался.       Артём совершенно не удивился, когда Заяц и Журавль растворились в толпе, а спустя какое-то время обнаружились в компании, которая готовила вопросы и задания для игры в "Правда или Действие". Гаус бы в такое играть не согласился, не в таком составе. Со своими ещё можно было, но ему кажется, что он не выпьет столько, чтобы эта идея перестала казаться ему глупой. Тот же Макс и без алкоголя казался достаточно хмельным, чтобы согласиться на абсолютно всё. Ведь именно после парочки таких случаев у него появились некоторые тату. Заяц, к счастью, был не из тех, кто на утро жалеет о совершённом. Наоборот, он искренне кайфовал от всего происходящего, находился в своей стихии. А Дима был человеком, который мог вписаться в любую авантюру. Оставлять их вдвоем было, конечно, несколько опрометчиво. Эта парочка, если бы захотела, могла разнести весь дом в течение часа. Наверное, за эту неукротимую энергию их все и любили.       Гаус поздоровался и перекинулся парой слов с большинством знакомых. Почти все были с их потока и они часто встречались на общих лекциях. Многим Артём писал рефераты и доклады, что тоже давало плюсик к большому количеству связей. В целом, компания сегодня собралась довольно приятная. Значит, пьяных драк, скорее всего, не будет и ему, как самому трезвому и ответственному не придётся латать пострадавших. Шанс, что это всё же произойдет, конечно всё равно был. Хотя Слава, организатор сегодняшнего хаоса, тоже был человеком педантичным, поэтому можно было понадеяться, что сегодня всё будет относительно нормально.       Артём понимал, что излишне переживает в этой непривычной атмосфере. Всё же он не был взрослым среди оравы детей. Пусть и чувствовал потребность присмотреть за своими более отвязными друзьями. Наверное, всё же стоит немного выпить и расслабиться наконец. А то из-за постоянного стресса он начал слишком много на себя брать. Да, именно, он сейчас возьмёт что-нибудь выпить, а потом пойдет помогать Гороху с едой. Потому что, зная Гороха, тот будет больше следить, чтобы Сапёр не накосячил, а не готовить. Лёха всегда вызывался помочь Серёже, но по какой-то неведомой причине, изначальная цель и результат часто не совпадали. Сапёр называл эту странную закономерность "стихийной кулинарией". Артём бы не смог более четко и ёмко описать это мистическое явление, поэтому предпочитал цитировать оригинал.       Они кинули вещи в общую кучу, образовавшуюся в проходном помещении на втором этаже. Артёма забавляет то, что в доме неадекватно много туалетов, что довольно логично для посуточного съема. Большому количеству веселящихся пьяных людей действительно больше нужны туалеты, чем спальни. Кухня, отделенная от гостиной арочным проходом, как и сама гостиная, имеет окна в пол и выход на улицу. Так можно спокойно увидеть длинный мангал, который уже облюбовал Димка, разводя огонь. Сапёр и Горох разбирают продукты и Артём присоединяется к ним. За эти годы он привык готовить что-то вместе с Горохом. Точнее, чаще всего он что-то чистил или резал, пока Серёжа танцевал у плиты. Сапёр рядом тоже зрелище привычное, но что-то серьезное ему тоже не доверяют. Лёша действительно удивительно часто что-то неуловимо менял так, что итоговый результат удивлял всех. И как бы сильно Горох ни любил своего друга, но научить его готовить отчаялся давно.       Иногда Артём подозревал Лёшу в том, что тот намерено портит собственную еду, лишь бы питаться только шедеврами Серёжи. И Гаус не может его в этом винить. У Гороха были золотые руки, созданные для того, чтобы создавать ими самые вкусные блюда.       Их обоих садят чистить картошку. Сапёр рядом рассказывает что-то из философии. Артёму Лёшу слушать нравится, пусть он сам в философии мало что понимает. Многие бы назвали Сапрыкина душным, возможно, были бы даже правы. Но Гаус в этом ничего плохого не видел. Наоборот, считал классным, что интересы человека столь многогранны. С не "душными" порой было слишком скучно общаться. Банально не о чём.       Горох пританцовывал под доносящуюся с гостиной музыку, нанизывал мясо на шампуры. К ним ожидаемо присоединилась Лена, принявшаяся нарезать салаты и помогать Гороху готовить закуски. Салаты почти сразу спихнули на них, когда картошка была отправлена в духовку. Работа кипела. Кухня на вечеринках всегда обладала особой атмосферой. В начале это всегда царство избранных, которым доверяют приготовление вкусностей. Потом, в разгар веселья, лишь место хранения съестного, куда заходят на пару минут и спешат вернуться в толпу. И под конец она обязательно превращается в комнату для задушевных разговоров, раскладов Олеси и уголком для задумчивого молчания.       Ужин выходит шумный, Макс с Димой уже успели пофехтовать на шампурах под снобские комментарии и замечания Стаховича. Артём имел честь из первого ряда (из окна кухни, то бишь) наблюдать за этой эпичной схваткой и теперь сдавленно смеялся над тем, как парни добавляли в рассказ всё больше выдуманных деталей. Рядом Игорь заговорщически сообщает Гороху, что набор для покера на этот раз не забыл. Серёжу дёргает Олеся на предмет спеть что-то. Шевелев, разумеется, не устоит перед просьбой девушки, но сейчас с каменным выражением лица отвечает, что не понимает о чём она. И Артём искренне наслаждается происходящим. Не часто в последнее время их компания собирается вместе.       Все расходятся как-то неожиданно. Подрываются, словно по команде и разбредаются по дому. Артём растерянно озирается. Он машинально помогает ребятам убрать со стола, а затем падает в одно из кресел. После еды как-то резко накатывает усталость, а ведь он даже не пил. Гаус думает, что если бы выпил, то его бы точно разморило и он бы уснул прямо здесь, в этом кресле.       Пока все суетятся, Артём сидит в стороне, искоса наблюдая за чужими занятиями. Каждый занимается своим, но никто, кроме самого Гауса, кажется, не чувствует себя лишним. Словно они все – единый живой организм, слаженный, сработавшийся, знающий как себя вести и что делать. Артём мрачно думает, что в него не вписывается и наверное уже не впишется никогда. Неожиданно это приносит тягостное ощущение сожаления, как будто он упустил что-то по-настоящему важное, когда не участвовал в общегрупповых попойках. И даже то, что ему это никогда не было интересно, не прогоняет внезапную давящую тоску.

***

      Прогоняет её то, что кто-то обратил своё пристальное внимание на пилон. Интересно, как хозяин дома пришёл к мысли, что в доме под сдачу просто необходим пилон? Степень опьянения у многих оказалась уже достаточной, чтобы решить воспользоваться шестом по назначению. Олеся тут же меняет музыку.       Артём садится прямо на барную стойку, чтобы видеть всё наилучшим образом. Девушки танцуют красиво, игриво даже, пусть и чуть неуклюже из-за градуса, парни стараются не отставать, но вызывают дружный, не то что смех, ржач. Артём уверен, что завтра у него точно будут весь день болеть щеки от бесконечного смеха. А потом к шесту выходит Горох.       У Артёма в очередной раз отвисает челюсть. Вот вроде он всегда держит в голове, что его замечательный сосед шикарно танцует, но каждый раз искренне удивляется и восхищается тем, как он двигается. Горох не вертится на шесте, как бешеная обезьяна, нет, в своей леопардовой рубашке и с чуть поддернутым опьянением взглядом он на удивление органично смотрится. Движения расслабленные, лёгкие и плавные. Он настолько пластичный и грациозный, как опасный хищник, что зависть берёт. Горох притягивает к себе внимание, ведь большие и опасные звери завораживают. Артём ловит восхищённый взгляд Макса, слышит восторженные крики Журавлёва и замечает Сапёра, который застывает, широко распахнув глаза. Да, к Гороху просто невозможно оставаться равнодушным, обязательно начнёшь испытывать к нему симпатию, проведя рядом хотя бы пять минут. Артём улыбается, глядя на счастливого друга, что только что отпустил пилон и продолжил танцевать, не ограничивая себя излишним реквизитом.       В этот момент за гитару берется Серёжа. Тут же отключаются колонки и все собираются в гостиной, рассаживаясь кто куда. Артём продолжает сидеть на барной стойке. Отсюда открывается шикарный вид. Шевелев сидит практически в профиль, в полумраке цветастых огней светодиодных лент. Он наигрывает какую-то мелодию, пока девочки спорят о том, что тот будет играть. Не дождавшись окончательного выбора аудитории, Серёжа тихо начинает петь:       — Зачем кричать, когда никто не слышит, о чём мы говорим.       Все споры тут же стихают. Артём прикрывает глаза, наслаждаясь красивым голосом друга. Сейчас кажется, что голос Серёжи до безобразия похож на голос солиста Lumen. Чужая музыка практически вводит в транс. Артём чувствует, как улыбается, спокойно и умиротворенно. Он слишком давно не чувствовал себя так хорошо. И только ради этого стоило приехать сюда. Переживания о своей ненужности теперь кажутся такими смешными, несущественными. Здесь ведь его друзья, здесь Серёжа, а значит он точно приехал не зря. На душе становится тепло.       Песня заканчивается, начинается новая. Артём почти не двигается, завороженно смотрит на Серёжу, на его красивый профиль, на пальцы, порхающие по грифу гитары, на губы, обветренные, потрескавшиеся. Шевелев поет до тех пор, пока не начинает слегка хрипеть, и всё это время Гаус не может оторвать от него взгляда. На барный стул рядом садится Горох и только это заставляет Артёма отвести глаза. Сосед ухмыляется уж больно ехидно, но Артём старается сделать вид, что ничего не было. Очевидно, ему не верят.       В следующий раз, может через час, когда Артём находит глазами Гороха, тот сидит на коленях у Сапёра. Гаус моргает, но нет, ему это не показалось. Оставалось лишь догадываться, было ли это заданием с очередной карточки или же искренним желанием самого Серёжи. Горох смущенным или недовольным не выглядит, наоборот, источает благодушие и легко обнимает Леху за шею. Сапёр кажется даже слишком расслабленным, он растекся по креслу и следил за игрой из-под чуть прикрытых век, обнимая Серёжу за талию. Тот ещё умудрялся подтанцовывать в такт музыке, совершенно не боясь грохнуться с чужих колен. Артём моргнул ещё раз, прогоняя ненужные мысли.

***

      Артём сидит за барной стойкой цедя какой-то "коктейль". Довольно вкусный, кстати, пусть его и смутило сначала, что готовили его в большом тазике, намешивая сок, фрукты и водку, мешая и снимая пробу с помощью половника. Перед глазами так и стоял Димка с этой поварежкой, словно ведьма над котлом, мешающий это пойло двумя руками и пакостно смеясь. Гаус фыркает себе под нос. Взгляд падает на стол, что стоит посреди гостиной. Каким-то стихийным решением было принято, что отныне это покерный стол. Артём совершенно не удивляется, когда Горох одним из первых падает на один из стульев. Всё же его друг очень любил покер. Рядом тут же оказывается и Игорь. А вот то, что за стол садится Серёжа, его все же удивляет. Не то чтобы тот предвзято относился к игре или не умел играть. Но на фоне Гороха и Джабраилова уж совсем терялся. Хотя судя по поплывшему взгляду, ему в принципе насрать.       Артём ещё раз фыркает в стакан и переводит взгляд на Димку. Тот развлекает Лену и Олесю, судя по всему весьма удачно, потому что первая смеётся Журавлеву в плечо, а вторая активно машет ладонями на лицо, чтобы не потекла тушь от выступивших слёз. Артём уже хочет пойти к ним, как на соседней стул чуть неуклюже садится Даша. С ней он за всё обучение общался раз пять от силы. Как-то не пересекались у них компании. Девушка широко улыбается ему и тянет свой стаканчик. Гаус улыбается ей в ответ и послушно чокается. Пьет совсем немного, небольшой глоток, Даша же кажется вливает в себя оставшиеся пол стакана. Её слегка ведёт и Артём чуть напрягается, готовясь ловить одногруппницу, если понадобится.       — Ты чего тут один сидишь? — спрашивает Мартыненко, опираясь на стол.       Артёму становится неловко. Люди почему-то часто думали, что тем, кто сидит в одиночестве, скучно и грустно. Самому Артёму грустно не было точно, странная меланхолия уже давно отступила. Скучно тоже не особо, да и Димка бы точно не позволил бы ему скучать. Вот только встать и уйти к Журавлеву и девочкам сейчас было бы ужасно грубо, поэтому Гаус натянуто улыбается.       — Да вот, смотрю как ребята в покер играют, — отвечает он первое, что пришло в голову и возвращает взгляд к столу. К его удивлению, Серёжи за ним уже нет.       Шевелев вырастает как из под земли и Артём даже слегка отшатывается. Глаза у него горят как-то нехорошо, но немного пьяный Гаус не может оторвать от них взгляд. Темные радужки, поддернутые алкоголем, с черными провалами зрачков буквально затягивают, не позволяя отвернуться. Волосы у парня совершенно растрёпанные, передние пряди торчат во все стороны. Такой вид натурально сводит с ума и Артём даже не сразу реагирует, когда Серёжа начинает говорить.       — И стоило мне отойти, как ты нашёл себе подружку, — тянет как-то осуждающе Шевелев и складывает руки на груди в непонятной обиде.       Это движение лишает его равновесие и Серёжа чуть заваливается в бок. Артём тут же подхватывает его, спрыгивая с барного стула. Так, ему на сегодня явно хватит. Гаус подныривает под руку Серёжи, обнимает его за талию. Вспоминает, что наверху есть спальни для тех, кто захочет остаться на ночь. Он кидает взгляд на Дашу и говорит, что отведёт Серёжу спать. Та понимающе кивает. А вот Шевелев вновь начинает что-то бубнить. Причём, кажется, что-то нелицеприятное в адрес Даши. Артём удивляется подобному поведению и тащит Серёжу наверх. Наверное, тот закономерно проиграл в покер и решил подобным образом спустить злость на кого-нибудь. Чем ему не угодила Мартыненко, конечно, вопрос хороший, но вряд ли это получится узнать. Потому что завтра Серёжа наверное и не вспомнит, что конкретно ему не понравилось.       Артём сгружает не сопротивляющиеся тело на двуспальную кровать. Даже умудряется стянуть с него джинсы. Кто-то очень предусмотрительный оставил здесь, на тумбочках, бутылки с водой и таблетки от похмелья. Серёже они завтра точно пригодятся. Вот только когда Гаус собирается уходить, Шевелев встаёт следом, намереваясь последовать за ним.       — О-о нет, ты со мной не пойдешь, — чуть насмешливо хмыкает Артём, заставляя Серёжу упасть обратно на кровать. Тот кидает на Гауса злой взгляд исподлобья.       — А ты пойдешь к этой? — пыхтит, как рассерженный ёжик Шевелев и Гаус удивлённо вскидывает брови.       — Чем тебе Даша не угодила? — всё же спрашивает Артём, не надеясь, правда, на ответ. Его и не следует, — Нет, я пойду не к ней, а к Диме и девчонкам.       — Останься, — неожиданно просит Серёжа и ложится наконец, — Со мной.       — Полежать рядом, пока ты не уснешь? — ухмыляется Артём.       Внутри у него пресловутые бабочки не то что порхают, пытаются по пищеводу наружу вылететь. Но снаружи он ничем не выдаёт настоящую реакцию на чужое предложение. Серёжа активно, насколько это вообще возможно сделать лёжа, кивает. Артём вздыхает, укрывает друга одеялом и действительно ложится рядом. Достает из кармана телефон и отписывается друзьям, что они наверху и Серёжа спит. Тот на самом деле засыпает очень быстро. Артём, лёжа на своей половине кровати, понимает, что спускаться назад уже не особо и хочет. Он стягивает джинсы и толстовку уже с себя и ложится нормально. Взгляд устремляется в потолок, а слух концентрируется на дыхании Серёжи. Казалось даже музыка стала тише. Артём очень хочет повернуться и рассмотреть каждую деталь на лице Шевелева. Отпечатать в памяти на долгие годы, навсегда запомнить этот момент. Вместо этого он поворачивается спиной к Серёже, в надежде избавиться от навязчивых мыслей. В конце концов, это уже напоминало одержимость.       Когда, спустя где-то полчаса безрезультатных попыток уснуть, Артёма неожиданно перехватили поперёк живота и притянули к себе, как огромного плюшевого мишку, у него на секунду остановилось сердце. А затем забилось с бешеной скоростью. Сережа дышал ему в шею, опаляя кожу горячим дыханием. Сережа прижимал его к себе, его спина была прижата к широкой груди Сережи. Артём судорожно вздохнул, пытаясь взять под контроль эмоции. Отлично, просто замечательно, он теперь точно не уснет.       По всему телу бегут мурашки от каждого чужого выдоха в изгиб шеи. Они бежали вдоль позвоночника и расходились по конечностям, заставляя почти дрожать от ощущений. Артём обречённо зажмурился и ощутил, как горло медленно сжимают тонкие пальцы отчаяния. Это было слишком. Ещё никогда в жизни Артём так сильно не хотел сбежать от чужих прикосновений. Закрыться в ванной, как в каком-то сериале и хотя бы отдышаться, успокоиться. Но даже если он прямо сейчас выберется из крепкой хватки Серёжи (в чём Артём очень сомневался), этот момент навсегда останется в его памяти. Он ещё долгие годы будет вспоминать, как это, лежать вот так, в объятиях самого дорогого человека. Не представлять, каково это, ощущать подобное каждую ночь, было слишком тяжёлой задачей.       Гаус, поворочившись, всё же смог перевернуться на спину. Он снова уставился в потолок, ощущая как рука всё так же крепко спящего Серёжи сползает немного ниже и ладонь чуть сжимается на боку, вновь заставляя всё тело содрогнуться от приятных ощущений. По крайней мере, теперь Шевелев не дышал ему в загривок. Чужое дыхание теперь оседало на ключицах, что было хоть и ощутимо, но терпеть было можно.       Мысль в ответ прикоснуться к Шевелеву была задушена с особой жестокостью. Щеки опалило жаром, когда он представил, как пальцами очерчивает черты любимого лица. Артём был абсолютно уверен, что своими действиями сделает только хуже. В первую очередь, хуже своему и так нестабильному психическому состоянию. Они друзья. Надо почаще напоминать себе об этом, а то со своим слепым обожанием, он, кажется, стал забывать об этом. Неужели после всех нелепых действий и взглядов в сторону Сережи, ещё никто из их компании открыто не посмеялся, даже не пошутил над его жалкой влюбленностью? Артём действительно любил своих друзей за один факт подобной тактичности.

***

      Внизу он встречает Стаховича. Тот увлеченно что-то строчит на неровно оборванном тетрадном листе. Артём сонно моргает. Вопрос, где Лёха взял тетрать, вытесняет другие мысли. Но вслух все же озвучивает другой:       — Лёш? Ты что делаешь? — интонация уж слишком удивлённая. Хотя на его памяти уже было достаточно необычных вещей, что Стах совершал с поражающей серьёзностью, он все равно каждый раз удивляется, как в первый.       — Пишу для хозяина дома отзыв! — отзывается он так, словно это совершенно очевидно. И у него слишком бодрый тон для раннего утра после попойки.       Артём отвечает чем-то вроде "и как я сам не понял" и взгляд его перепрыгивает на Гороха. Тот сидит с какой-то меланхоличной отрешённостью, пьет что-то прямо с горла и закусывает крабовой палочкой. И смотрится это так дико, что Артём теряется. Ноги сами несут его ближе к Серёже.       Они разговаривают ни о чем, Артём, вспоминая вчерашний вечер, пару раз выпадает из диалога, но Горох, кажется, вообще не замечает пауз. Серёжа и сам зависал, словно вот-вот уснет посреди разговора. Оставалось загадкой, что заставило его подняться в такую рань.       — Ты знаешь, что смотреть на вас двоих уже всем больно? — вдруг сменил тему Горох и Артём застывает. По спине бегут противные мурашки.       — Что ты имеешь ввиду? — сипло выдавливает Гаус и Серёжа насмешливо фыркает.       — Не тупи, Тём, тебе не идёт. Я про тебя с Серым. Ну правда, поговорили бы уже.       — Серёж, я...       — Я просто предложил, — перебивает он, заторможенно пожимая плечами, — Не хочешь, я не буду больше говорить об этом.       И Горох действительно вновь резко меняет тему, заставляя Артёма растерянно хлопать глазами. Ему очень хотелось спросить "какого хрена это только что было?". Он молчит, не в силах ни вернуться к интересующей его ситуации, ни так же лекго включиться в новый диалог. Объяснений Артём, разумеется, не получает.       Пока стонущая от похмелья орава студентов с горем пополам прибирает дом, Гаус упорно избегает Шевелева. Тот, к счастью, этого вроде не замечает, тоже мучаясь не самыми лучшими ощущениями. Артём старательно делает вид, что очень увлечен уборкой, разговорами, прощанием с уезжающими раньше других. Имитация бурной деятельности так его захватывает, что Гаус пропускает тот момент, когда остатки их компании сдают дом и едут обратно к вокзалу.       Там они с Серёжей расстаются со всеми и уже лишь вдвоем садятся на электричку до города. Шевелев пытается пару раз завести разговор, но Артём отвечает односложно, старается как можно быстрее его свернуть. За свое поведение стыдно, но уж больно неловко он себя сейчас чувствует. В конце концов Сережа затыкает уши наушниками и прикрывает глаза, наверное в надежде доспать часик. Гаус выдыхает, невольно расслабляясь. Только сейчас он замечает, как нервно сжимались пальцы на лямке рюкзака.       До общежития тоже идут молча. Тишина натянутая, некомфортная, но Артём не решается её нарушать. Не знает, как не выдать собственного не слишком адекватного состояния. Он лишь надеется, что Серёжа ещё не отошёл от выпитого вчера и спишет его хмурость на нелюбовь к пьяным людям. Артём в принципе не склонен выдумывать отмазки. А вот Серёжа ещё как. Поэтому Гаус хочет верить в то, что Шевелев найдёт оправдание его поведению. Они останавливаются на этаже Гауса. Точнее останавливается Серёжа и Артёму тоже приходится замереть на месте.       — Ну что, пока, — натянуто улыбается Артём, стремясь сбежать к себе как можно быстрее.       — Тём, — зовёт его Сережа, когда Гаус уже начинает разворачиваться. В голосе друга Артёму чудится осуждение, непонятно за что конкретно. То ли за поведение странное (ещё бы знать, что стоит брать за его нормальное поведение) то ли Серёжа всё же догадался. Он замирает и, втянув голову в плечи, смотрит исподлобья на Шевелева, — Ты с самого утра на себя не похож. Давай поговорим, а? При других я не хотел эту тему поднимать, но сейчас никого нет, и... Я тебя обидел чем-то? Что-то сделал вчера не так? Если ты думал, что то, как ты меня избегаешь и шарахаешься никто не заметит, то ошибся. Это очень видно. Я правда не понимаю... Или не помню.       Серёжа выглядит таким печальным и виноватым, даже не зная причины, что у Гауса лёгкие словно морозом обдало. Стало стыдно. Ну ведь в конце концов, осталось всего полгода, а потом они может и не встретятся никогда!       Тут до Артёма дошло. Осталось полгода. Что будет потом – неизвестно, но вряд ли они с Серёжей будут часто видеться. У каждого будет своя жизнь, свои заботы, мечты, стремления. И если Артём действительно хочет, чтобы Серёжа был частью его жизни в будущем, то ему нужно признаться. И времени лучше, чем сейчас, уже может не быть. Даже если Серёжа вмажет ему изо всех сил, даже если начнёт поливать его грязью при друзьях и одногруппниках, через полгода это в любом случае закончится. Ему уже нечего терять, кроме собственных нервов.       — Ладно, — выдохнул Артём, собираясь с мыслями и на мгновение с силой зажмурил глаза, — Наверное, другого случая признаться не будет. Я правда не хотел портить нашу дружбу, до последнего не хотел. Прости. Но я больше не могу. Ты мне нравишься, Серёж. Уже давно. И я пойму, если после этого ты не захочешь со мной общаться, отпиздишь или ещё что... Я просто не могу перестать чувствовать. Ещё раз прости.       Серёжа замер. Глаза у него сделались совершенно огромными, словно он не понял ни слова из того, что только что сказал Артём. Взгляд чужой вмиг стал таким пустым, что Гаус неосознанно отшагнул назад. Он был готов ко многому. К колкостям, издевательствам, оплеухе по лицу. К презрению, к ненависти, к безразличию, к мягкому отказу. Но не к полному отсутствию реакции. Словно Артёма и нет вовсе, словно Шевелев тут один стоит и всегда стоял. Словно Артём пустое место. К горлу подкатил ком, а при вдохе глаза защипало. Ну всё. Нервы сдали.       Не до конца понимая, что конкретно творит, Артём быстро сократил расстояние между ними и оставил лёгкий поцелуй на щеке Серёжи, губами ощущая жар кожи и едва проступившую щетину. Как будто таким образом он с ним прощался. Шевелев даже не дернулся, продолжая стоять статуей самому себе. Артём горько усмехнулся и, развернувшись, быстрым шагом направился в свою комнату.       Если бы Артём мог, он бы побежал. То, что ноги дрожали от переизбытка эмоций было даже не самой главной причиной его сдержанности. Артём попросту не хотел выглядеть ещё глупее. Пытался этим нелепым действием сохранить остатки собственной гордости. Не показать, как сильно это только что по нему ударило. Гаус никогда не думал, что это будет настолько больно. Он не был оптимистом и знал, что легко не будет. Но глупо верил, что сможет это принять. Ведь с самого начала знал, что надеяться на что-то не стоит. Жил с этой мыслью уже по меньшей мере год. Артёму казалось, что он смирился. Как же он, блять, ошибался.       Руки заходили ходуном. От собирающихся слез картинка перед глазами совсем расплывалась. Артём лишь чудом не уронил ключи, а в замочную скважину вставлял их на ощупь ещё с минуту. В комнату он ввалился уже совершенно никакой. Артём относительно спокойно (на его, разумеется, совершенно необъективный взгляд) закрывает дверь и тут же скатывается по ней, дрожащими пальцами цепляясь за ткань штанин. Тревога и страх с новой силой подкатывают к горлу, моментально сбивая дыхание и заставляя хватать воздух ртом. В груди поселяется пустота, ничуть не меньше, чем была только что в глазах Сережи. Из клетки ребер, кажется, выдрали с корнем давно кровоточащее сердце. После произошедшего уже не получится сказать, что это была шутка. Серёжа же не идиот, чтобы пожать плечами и сделать вид, что ничего не было. Да и смотрел он так растерянно и удивлённо, что хотелось висок себе прострелить или в ванне утопиться. Неужели всё время до он даже не догадывался? И его, Артёма, никто не сдал?

***

      Артёма, кажется, тоска была готова сожрать полностью, накрыть с головой и утопить в своей пучине, никогда больше не отпуская. Каждый взгляд на угол у стола, в котором раньше стояла гитара, причинял почти физическую боль. Несмотря на достаточно теплую для зимы погоду и прогретую батареей комнату, внутри было так холодно, что Гаус от отчаяния и в надежде согреться снова кутался в свитера, обнимая себя руками. Глаза постоянно горели, на корне языка горчило горе по беззаботной жизни на первых курсах и дышать было тяжело, он ощущал себя лежащим под бетонной плитой.       Удивительно, как отношение к чему-либо может так сильно повлиять на жизнь. Когда Серёжа был его другом, он был счастливым, совершенно довольным своей жизнью. Учился на любимой специальности, гулял с друзьями, жил свою лучшую жизнь. Это были те самые "золотые годы студенчества", о которых часто вздыхают взрослые люди, мечтательно улыбаясь при этом. Мозг наверняка давно стер из их памяти все проблемы, все конфликты с неприятными преподавателями, все трудности и тревоги. Артём знал, что время обязательно поможет и ему пережить свои трудности, вот только до конца, искренне, в это не верил. Не получалось верить.       Шевелев стал для него больше, чем другом, и всё начало идти под откос. Больше не выходило так же, как раньше, веселиться вместе с компанией, не было так легко находиться наедине, когда Заяц снова выгонял Серёжу из их комнаты. Это наложилось на то, что и учёба стала тяжелее, навалились курсовые и куда более сложные экзамены. Всё это давило, и не слабо, заставляя прогибаться и терпеть. Артём предпочитал это чувство игнорировать, наивно веря, что всё пройдёт, само решится, без его участия.       После признания он сломался. Ментально и физически. До этого он лишь слышал, что человек, находясь в тяжёлых для психики условиях, начинает болеть. Теперь пришлось проверить это на себе. Артём уже не мог точно сказать, холодно ему из-за душевной пустоты или из-за болезни. Не различал апатию и слабость от сраной простуды. От температуры болела голова и он даже не мог позволить себе плакать от усталости, потому что знал – ему станет только хуже. Голова и так болела настолько сильно, что его рвало. На еду даже смотреть было тяжело.       Артём правда пытался отвлечься. Пытался учиться, гулять, даже закрадывались мысли о том, чтобы уйти в запой, но он душил их. Он надевал наушники и включал музыку на всю громкость, чтобы как-то заглушить собственные мысли. Он читал конспекты, по двадцать раз перечитывая одну и ту же страницу, не понимая смысла, но упрямо продолжая насиловать свой мозг. В очередной раз перечитывая предложение, он с досадой прикусил губу и тут же зашипел от боли. Дотронувшись пальцами до ранки, он обнаружил кровь, причем не мало. Выдав тихую, но экспрессивную матерную конструкцию, Артём скинул наушники и помчался к раковине. Да уж, в последнее несколько дней он слишком часто кусал собственные губы и это не могло закончиться как-то иначе. Промыв укус холодной водой, Гаус приложил к кровоточащей ранке салфетку, морщась от неприятных ощущений. Артём понадеялся, что это быстро заживёт и он не будет выглядеть так, словно Серёжа все же прописал ему по лицу. Он иронично подумал, что синяки под глазами вполне могли сойти за не сошедшие ещё фингалы.       Он отнимает салфетку от лица. Кажется, кровь уже не идёт. Он слегка смачивает новую салфетку и осторожно стирает остатки крови. Вроде выглядит не так плохо, как он тут надумал. Неожиданно раздается неуверенный стук в дверь и Артём дёргается. В маленькой ванной это едва не приводит к грандиозному падению и парень снова ругается сквозь зубы.       — Привет, — хрипло говорит Серёжа сразу же, как Гаус открывает дверь, — Пустишь меня?       Артём недоуменно моргает. Потом ещё раз, пытаясь осознать, что Серёжа действительно сейчас стоит перед ним. И вряд ли с таким виноватым видом приходят бить морду. Это столь неожиданно, что Артём забывает, что должен как-то отреагировать на появление Серёжи. Он, не осознавая собственных действий, отходит чуть в сторону, пропуская Шевелева в комнату. Тот неловко мнется на входе, не зная, куда лучше сесть и стоит ли. Артём, отмерев, механически закрывает дверь и на деревянных ногах идёт к своей кровати. Они молча садятся друг напротив друга. Артём так же молча рассматривает Серёжу. Он заметно нервничает, теребит подол домашней футболки, прячет глаза и как-то рвано дышит. Гаус его откровенно не понимает. Единственная логичная мысль, что приходит в голову – Серёжа хочет попробовать наладить хотя бы шаткую дружбу. Может чтобы не объяснять ничего друзьям, а может чтобы Артём продолжал помогать с заданиями. А может ему действительно нравилось их общение настолько, что он сможет закрыть глаза на произошедшее. Гаус ещё не понял, готов ли он делать вид, что того ужасного признания не было. Тот пустой взгляд, что смотрел мимо него, ещё надолго останется в памяти.       — Я... Черт, совершенно не знаю, как это сказать, — честно признается Серёжа и раздражённо морщится, сжимая чуть выцветшую ткань в ладонях.       — Говори уж, что хочешь или не трави мне душу, — тихо хмыкает Артём, презирая себя за то, как жалко звучит его голос. Ещё и сипит до сих пор с простуды. Он вновь хочет обхватить себя руками, потому что по телу бегут мурашки, но сдерживается. Шевелев дёргается от его севшего, больного голоса.       — Я такой придурок, — выдыхает Серёжа, — Это я должен перед тобой извиняться. Я слепой дебил. Чтобы не заметить, что тебе два года нравится лучший друг, это...       — Это мы вроде уже выяснили, — Артём чувствует, как к горлу вновь подкатывает ком. Если Шевелев действительно пришел, чтобы ещё раз надавить на больное, то он его просто пошлёт.       — Блять, прости, я не это имел ввиду, — испуганно вскидывается и машет головой Сережа и наконец поднимает глаза на Артёма. Гаус вздрагивает.       В этом взгляде было столько чувств и эмоций, что его едва не смывает этой волной. Никогда прежде Артём не видел Серёжу настолько потерянным, как сейчас. Сейчас красивые карие глаза были такими живыми и такими виноватыми, что неосознанно хотелось обнять и пожалеть парня. Как бы он сейчас ни относился к происходящему, похоже Шевелеву эти несколько дней тоже дались непросто.       — Ты мне тоже нравишься, — наконец признается Серёжа и Артём, кажется, забывает как дышать, — И наверное, уже давно. Я так избегал собственных мыслей, что не заметил, как влюбился. И я понимаю, насколько это глупо и что причинил тебе боль. Мне так стыдно, ты себе даже не представляешь. И мне очень жаль, что я повел себя как мудак тогда. Я правда не хотел делать тебе больно. Я не знаю как...       Договорить ему Артем не дал, притянув к себе за плечи и заключив в объятия. Поцеловать Серёжу он почему-то не решился. Наверное, не хотел портить момент собственными неловкими действиями. Серёжа прижался к нему в ответ, двигаясь ближе для удобства. Они вновь сидели молча, но теперь между ними не было той невидимой, но непреодолимой преграды, что выросла после новогодней вечеринки. Сейчас они вновь были близкими людьми, которые наконец были полностью честны с собой и друг с другом.       Артём чувствовал совершенно бешеный пульс Серёжи. Снова ощущал шеей его дыхание, сейчас рваное и хаотичное, будто он тут не говорил, а рыдал навзрыд. И это так передает все нервы, весь невероятный груз непонятной тревоги. Артём моментально забывает обо всех своих обидах и претензиях. Об этом они обязательно ещё когда-нибудь поговорят, сейчас это больше не имело никакого значения.       Дыхание Серёжи медленно выравнивалось, хватка на спине Артёма стала менее отчаянной. Они продолжали сидеть в обнимку, наслаждаясь долгожданным спокойствием. Рядом с Шевелевым Артёму наконец-то стало тепло. Одно только его присутствие, такого открытого и настоящего сейчас, дарило иррациональное чувство спокойствия. Чувство, что всё обязательно будет хорошо. Прямо сейчас он был счастлив. Да, будут ещё разговоры, будут конфликты и недопонимание, возможно даже совсем скоро, но в данный конкретный момент отступили все тревоги и страхи, оставляя звенящую пустоту. Не такую холодную, какую недавно он видел в чужих глазах, а уютную. Как когда ещё не отошёл ото сна и не думаешь совершенно ни о чём. Всё восприятие сузилось до ощущения дыхания Серёжи, до запаха его шампуня и его рук, обвивающих талию Артёма. Весь остальной мир перестал существовать.       Серёжа отстраняется и Артём думает, что совершенно не понимает, сколько они так просидели. Может пять минут, а может почти час. За окном как-то резко стемнело и лицо напротив он видел только благодаря отблескам настольной лампы. Глаза Серёжи всё ещё были как у побитой собаки, но он улыбался. Кривой, но такой живой и счастливой улыбкой, что в груди разлился кипяток, растекаясь по всему телу. Артём улыбается, так широко и довольно, что губа вновь трескается. Он пытается лишь одной этой улыбкой выразить все те чувства, что испытывает. От боли он даже не морщиться, сейчас слишком плевать, лишь слизывает кровь и продолжает улыбаться, может только не так широко.       А взгляд Серёжи неуловимо меняется и Гаус едва не давится воздухом. Темные глаза, в полутьме совершенно черные и бездонные, искрят таким восхищением и обожанием, что Артём теряется. На него никогда так не смотрели, он вообще сомневался, что на него можно так смотреть. Щеки обжигает смущением, но глаза отвести не получается. Артём себя чувствует словно под гипнозом, не в силах оторваться от лица напротив. Он вновь слизывает кровь с губы и Серёжа переводит взгляд ниже.       — Так и думал, что однажды ты сгрызешь свои губы в кровь, — вздыхает Серёжа.       — А ты об этом думал? — весело хмыкает Артём.       Серёжа усмехается, ничего не отвечая на явную провокацию. Артём себя сейчас чувствует так легко, словно вот-вот оторвётся от кровати и начнёт парить под потолком. Шевелев осторожно прикладывает ладонь к лицу Артёма, заставляя замереть. Ведёт большим пальцем под нижней губой, стирая оставшуюся кровь. Ранка вновь зарастает, напоминая о себе лёгким жжением и пульсацией. Гаус продолжает это игнорировать, заворожённый действиями Серёжи. А тот продолжает пальцем очерчивать черты его лица, двигаясь вверх и оглаживает кожу под глазами, явно даже в такой тьме различив глубокие тени.       — Я, когда сюда шёл, был уверен, что ты пошлешь меня. Что обязательно врежешь. Я ведь... заслужил? — вновь хмурится Серёжа, чуть склоняя голову к плечу.       — Может и заслужил, — жмёт плечами Гаус, не став отнекиваться и переубеждать парня, — Но, знаешь, мне теперь так на это плевать. Потому что сейчас всё хорошо. И я хочу верить, что и дальше всё будет хорошо.       Серёжа ещё вглядывается в глаза Артёма, наверное пытаясь понять, насколько честно он сейчас говорил, а потом срывается. Ладони Шевелева обхватывают лицо Артёма и притягивают ближе. Серёжа целует аккуратно, стараясь не сильно тревожить прокушенную губу. У Артёма под веками искрит, а сердце снова отчаянно стучит по стенкам грудной клетки. Руки Серёжи сначала съезжают на плечи, а потом оказываются на талии. Шевелев ненадолго разрывает поцелуй, позволяя отдышаться и тянет Артема на себя. Гаус неосознанно подчиняется и неожиданно обнаруживает, что сидит на коленях у Серёжи. Мозг плавится, пытаясь осознать ситуацию, но очередной поцелуй выбивает все мысли из головы, оставляя звенящую пустоту. Чужие руки заползают под растянутый свитер и устраиваются на боках Артема, нежно оглаживая голую кожу. Артёму кажется, что он задыхается. Он обнимает Шевелева за плечи, ладонями пробираясь под ткань футболки, пытается хоть немного придти в себя. По венам течет чистое наслаждение, заменяя собой кровь.       Гаус жмурит глаза от прошибающего всё тело удовольствия, когда Серёжа короткими поцелуями ведёт вверх по челюсти и до ушной раковины, захватывает губами мочку и слегка её прикусывает. Артём дышит рвано и дрожит всем телом, как при ознобе. Хотя возможно это действительно озноб? Серёжа шепчет ему прямо в ухо комплименты напополам с извинениями, пуская табуны мурашек вдоль позвоночника. Артём чувствует, как слегка саднят зацелованные губы и от одного этого ощущения хочется закрыть глаза, откинуть голову и удовлетворенно застонать. Гауса натурально мажет от такой близости к любимому человеку, а ещё его всё ещё потряхивает от переизбытка эмоций. Артёму кажется, что у него температура повысилась. Сознание совсем мутнеет, всё смешивается в один большой ком блаженства и истомы. Артём чувствует, что его ведёт и разочарованно думает, что простуда берёт своё, отнимает последние силы. Он утыкается в плечо Серёже, оставляя смазанный поцелуй на коже, не прикрытой растянутым воротом футболки. Кажется, даже ненадолго выпадает из реальности.       Они укладываются на кровати Артёма лицом друг к другу. Серёжа бережно сжимает его ладонь в своей, а второй зарывается в мягкие волосы. Артём действительно от переизбытка эмоций растекается, как пластилин на жаре. Из-под полуприкрытых век он рассматривает Серёжу. Тот выглядит неправдоподобно счастливым. Артём на самом деле не может до конца поверить в реальность происходящего, потому что не понимает, как ему могло так повезти в жизни? Как так получилось, что Серёжа, такой красивый, талантливый, буквально очаровывающий Серёжа, сейчас лежал с ним, болеющим и с такой бесконечной нежностью смотрел прямо в душу? Артёму сейчас так хорошо, что губы неконтролируемо растягиваются в улыбке, даже несмотря на гудящую от температуры голову. Зрение снова слегка плывёт и Артём закрывает глаза, выдыхая, сосредотачивается на ощущениях. На руке, что сжимает его руку, на пальцах, поглаживающих кожу головы. На любимом запахе и на спокойном, размеренном дыхании. Артём чуть сильнее сжимает руку Серёжи в ответ. Где-то на краю восприятия, кажется, играет та самая серёжина "колыбельная". Хотя, разумеется, только кажется. Гаус засыпает, зная, что рядом находится любимый и любящий его человек. И это действует лучше любого успокоительного и снотворного.       Разумеется, про то, что это вообще-то новогодняя ночь, они забывают напрочь. И естественно, Серёжа тоже заболевает.

***

      Артём легко запрыгивает на подоконник, довольно жмурясь от близости теплой батареи. В универе тихо, сегодня один из заключительных дней сессии. Гаус свой последний экзамен сдал только что, у Серёжи прямо сейчас как раз тоже шёл последний. Артём был уверен, что Шевелев всё точно сдаст. Серёжа в себе так уверен не был, но Серёжа в принципе как будто всегда во всём сомневается. Гаус улыбается своим мыслям, испытывая приступ нежности к своему тревожному дурачку.       Эти три недели казались глупым, сопливым и слащавым сном. Слишком всё было... хорошо. Артём едва соображал, просто потому что мысли каждый раз возвращались к вечеру перед новым годом. Мозг не хотел верить в произошедшее и ещё пару дней они провели постоянных переглядках "а точно ли это было на самом деле, мы правда теперь встречаемся?". Они постоянно касались друг друга, пытаясь убедиться в реальности событий. Потом в общагу вернулись друзья и Артём с удивлением узнал, что ребята не просто обо всем догадались уже давно, но и ставки на их отношения делали. И кто вообще спорит с человеком, который своими картами уже всё проверил? Так Артём узнал, что на них и расклады делались. Но его реакция (всё же он предполагал, что все уже всё знают) не шла ни в какое сравнение с тем, в каком шоке был Шевелев. Тот натурально выпал в астрал от новости, что со стороны они выглядели как давние женатики.       Серёжа вышел из аудитории, уставший, но довольный. Его взгляд засиял ярче, когда он увидел Артёма. Гаус спрыгнул с подоконника и почти мгновенно оказался рядом, приветливо улыбаясь.       — Ну как, сдал? — дежурно интересуется Гаус и, получив кивок, крепко обнимает Серёжу, прижимая к себе, мажет губами по щеке и шепчет в самое ухо, — Поздравляю! Мы оба теперь совершенно свободны.       — Предлагаешь отметить это? — хмыкает Серёжа, обнимая парня в ответ, нежно проводя рукой меж лопаток и, ведя вниз, вдоль позвоночника, останавливается на пояснице.       Это были самые обычные объятия, но они словно пускали ток по нервной системе. Под кожей пузырилось такое яркое, неприкрытое счастье. Губы неконтролируемо растягивались ещё шире, в глупой улыбке. Тело расслаблялось, сбрасывая с себя тяжесть дня, всю накопившуюся усталость, тревогу. С Серёжей было слишком хорошо, Артём чувствовал себя пьяным, совершенно неадекватным, но ничего лучше он и представить для себя не мог.       — Почему нет? — весело отвечает он и хитро глядит прямо в глаза Серёже. Опомнившись, запоздало спрашивает: — Или ты сильно устал?       — Для тебя у меня всегда найдутся силы.       И Артём тонет в бесконечной нежности. В той, что плещется в глазах, что с любовью смотрят на него и в своей собственной, что каждый раз лезет наружу при подобных признаниях от Серёжи. В этот момент, как ни в какой другой чувствуется, что в будущем всё обязательно будет хорошо. Будет тяжело, страшно, непривычно, но рядом всегда будет он, Серёжа, человек, которого он любит и который любит его. И он будет на его стороне, поддержит в трудную минуту, поймёт его так, как никто другой. Серёжа знает его наверное лучше всех на свете и всё равно остается, выбирает Артёма. А этого вполне достаточно, чтобы верить в лучшее.