Отвергнутая Дуатом

Меренсет — зуд на обратной стороне кожи, который невозможно расчесать. Меренсет — забытое слово, которое вертится на языке. Меренсет — плотное облако, которое невозможно обхватить руками. Меренсет — шепот высокого тростника у самой кромки воды, когда наслаждаешься тишиной лунной ночи. Меренсет — это нить в полотне бытия Эвы, которая вдруг выбивается из петли и царапает, не оставляя следов. Может быть, она уже вжилась в одну из линий на ее ладони, или прорезала вторую, свою — параллельно с ее линией жизни. В любом случае, Меренсет была здесь, в ней. Тихая, но настойчивая. Ее слов Эва не разбирала, как будто по-прежнему осталась со слепленными смолой губами, но по его тону она позволяла себе идти, и разбирала ее мысли, словно они взаправду приходили ей в голову. Эва разговаривала с Сетом интонациями, с которыми возмущалась немая Меренсет. Она бежала в сторону, куда тянула ее эта невероятно сильная душа. И если она вдруг забывалась, то смотрела ее глазами, разбирающими совсем иные слои реальности. Иногда Меренсет будто хватала ее поперек тела и с легкостью птицы взмывала ввысь. Эва видела себя, всегда так нервно сжавшуюся в комок, и чувствовала досадливое цоканье тысячелетней души, некогда величественной властной жрицы, не опускавшей головы даже перед своим покровителем. Рэймсс рядом — красивый, статный, но еще совсем юный сердцем. Видела одуловатую фигуру Дюпона, сидящего позади нее в ресторане, как шевелились его каштановые усы, когда он начинал говорить по-английски с четкой артикуляцией, чтобы смазанные французским акцентом слова поспевали за ходом быстрой мысли и доходили до собеседника без потерь. Дюпон был крупнее и крепче Хейза, даже в почтенном возрасте темноволосым и скуластым, и в юности наверняка пользовался успехом у дам, но женитьбе предпочел работу. Даже царицы, снившиеся ему по ночам, сходили со своих пьедесталов в платьях-сетках из цветных бусин, и оставались каменными в его объятиях. Он мечтал вовсе не о страстях, но вместе с тем страсть его была чернее, больше, страшнее, и Меренсет всегда отшатывалась, когда Эва приближалась к Дюпону слишком близко. Меренсет молчала холодно и презрительно, когда Эва говорила с Филатом. Так обычно замечают паука-сольпугу у самой ноги и замирают в ожидании — нападет ли он, или, перебирая многими членистыми лапками, унесется стремительно от угрозы сам? В итоге Эва всегда чувствовала присутствие неприятного грека, будто Меренсет следила за ним прямо из ее затылка — хотя, будь это действительно так, конечно, Эве бы не было нужды умолять, угрожать, припугивать, договариваться. Следила — но молчала, потому что Сет доверил ей задание, и Эва делала все в своих силах, чтобы выполнить его. Этого Меренсет было достаточно; это было ей угодно. Но подлинные эмоции вспышками рождались в груди Эвы, когда она думала о сновидениях-воспоминаниях. Тысячу лет заточения Меренсет кровоточила — не телом, что быстро иссушилось и разрушилось, но сехемом, увядающим в руках ее ба. Меренсет еще чувствовала следы незаслуженной ярости покровителя на тонкой шее, даже если шеи не было, и корчилась в агонии сожалений, ненависти, представляя, какие слова бросила бы ему в лицо, представляя свою месть и как заставит его пожалеть, представляя как он мучается или, наоборот — как забыл ее, найдя замену, как просто она вырвется из своей могилы, из этого земного мира и улетит далеко, разрывая их связь навсегда. А порой Меренсет затихала, съеживалась фантомным телом в позу ребенка, и покрывалась ледяной корочкой — снова покинутая, снова обманутая, отвергнутая даже самой смертью. Тысячи лет наедине со своими опустошительными мыслями, какие бывают от бессонницы в самые темные часы ночи. Меренсет — запах благовоний, что распространяется, пока сгорают в пепел слезы смолы. Меренсет — кошка, царапающая вход в жилище посреди ночи. Меренсет — долг, который оброс неподъемными процентами. Но почему-то именно Эва была готова выложить свои, кровные, чтобы забить дыры в прохудившимся от времени духе. В каюту Дюпона она зашла, напряженная, как тетива на луке, и Меренсет была ее стрелой, готовой сорваться в нужную цель. Затворив дверь, Эва на ощупь нашла на столике рядом коробок спичек, быстро зажгла лампу — плевать ей было на болтовню Филата, когда нужный предмет пел и звал к себе не наяву, но в ее воображении. Огонек в керосинке выделил края обстановки в полумраке каюты, обшитой тем же темным деревом, что и весь паром, узорчатый ковер на полу, в котором так удачно тонули нервные шаги, полуторную кровать с пузатым матрасом, рабочий стол, причем отодвинутый стул почти соприкасался с оборками на стеганном одеяле. С другой стороны располагался встроенный в стену шкаф, и Эва сразу направилась к нему. Достала мужской дорожный чемодан, подняла стопки вещей, ощупала чулки — но не почувствовала ничего, даже отдаленно напоминающее мелкий предмет. Чертыхаясь, проверила еще раз, ощупала даже исподнее, не чувствуя стыда или неловкости — только расползающуюся в груди клубком змей панику. Потому что нефер Дюпон прятал в другом месте. Небрежно уложив чемодан обратно, Эва поднялась, бешено озираясь. Карманы развешанных в шкафу костюмов? Ящики? Чернильница? Под матрасом? Под столом обнаружился дорожный холщовый рюкзак, в котором археологи обычно носили инструменты. Сердце Эвы забилось сильнее в предвкушении. Пальцы не слушались, пока она развязывала стягивающие его веревки, расстегивала ремни. Внутри прятался железный ящик для документов и он — завернутый в ткань и в оберточную бумагу нефер, ее амулет. Он был ярче, чем в ее воспоминаниях. Глубокая киноварь яшмы пульсировала черными прожилками и тлела в руке странным, несвойственным камню теплом, будто амулет только что сняли с груди. Эва тяжело оперлась о стол, поднимаясь с пола на негнущихся ногах; сделала шаг вперед, споткнулась о железный ящик и растянулась на полу. Амулет выпал из руки, ударился о голый дощатый пол под столом и переломился пополам в тонком месте. Эва хотела издать сокрушительный вопль потери, но вместо этого захрипела от невозможности вздохнуть — как будто всю влагу кто-то выпарил из воздуха, оставив его сухим и колючим, а под нос сунули горсть жгучего перца. Взор заволокло алой пеленой. Внутри что-то растянулось, лопнуло и возникло из этого взрыва, а от его силы заложило уши. Это что-то было сильнее, больше, чем Меренсет, что по сравнению с этим ощущением вписалась в ее тело как влитая; нынче же это что-то расплавленным золотом текло по мышцам, убивая и возрождая. Эва чувствовала: она страдала, но жрица ликовала, приветствуя эту боль. Которая на деле оказалось мгновением ощущений. Потому что когда мир вернулся на место, как будто зернистую кинопленку отмотали назад, две руки отчетливо схватили ее под мышки и рывком подняли на четвереньки, так что Эва только успела пискнуть. Взгляд по пути зацепился за железный ящик; повинуясь последней мысли о его важности, раз уж лежал с нефером, Эва прихватила его тоже в ту же секунду, когда высокий силуэт вполне осязаемо поднял ее на ноги, толкнул ее к стене и закрыл собой. Дверь распахнулась. На пороге стоял Дюпон с револьвером в руке. Эва замерла, раскрыв рот в немом крике — бежать было некуда, скрываться негде, еще момент, когда они встретятся глазами, и… Но бешеный ищущий взгляд Дюпона проскользил по ней, как по пустому месту. — Ее здесь нет! Куда подевалась ведьма?! Мускулистая спина перед ней всколыхнулась в глубоком дыхании, но Эва не успела ничего понять, кроме того, что мужчина был статный, смуглый, красноволосый, и одеяние его было из дорогого, гладкого хлопка глубокого черного цвета. Он завел руки назад, прикрывая ее, и начал двигаться; без слов понимая его намерения, Эва двинулась с ним. Его драгоценные напульсники, отражая свет лампы, ослепляли чистым золотом. Она все еще сжимала железный ящик и осколки нефера, когда Дюпон пролетел мимо них — край черного хлопка ее живой ширмы взметнулся, незамеченный — и упал на колени перед опустошенным рюкзаком. — Черт подери! Проклятье! Дьявольское отродье! Я убью их! — ревел он на смеси языков, обыскивая все в каюте в поисках того, что невидимая Эва выносила у себя в руках. Проем двери загораживал Филат. Мистический заступник едва мотнул головой — Эва видела, как всколыхнулись карминовые волосы — и Филат отлетел спиной назад, будто трое сразу толкнули его в грудь, и врезался в Хейза, что держал Рэймсса на мушке револьвера. Хейз оступился, дернулся его палец, выстрел пролетел мимо плеча Рэймсса куда-то в сторону берега, и стая цапель, гортанно крича, сорвались в небо. Рэймсс остался стоять на месте, мертвенно-бледный; и только крик красноволосого вывел его из оцепенения: — Шевелись! Живо! Голос его был низким и звонким, будто весь воздух устремился к нему, внимая приказу. Эва с Рэймссом не успели двинуть потяжелевшими от страха ногами, так что он придал им ускорения — с невероятной легкостью схватил обоих за шкирки и побежал вперед, не давая и шанса замедлиться. Несмотря на тяжелую ношу — Рэймсс все еще был обвешан их мешками с вещами, Эва тащила ящик из каюты Дюпона весом не меньше пары килограмм — ноги несли их по палубе с такой скоростью, что каблуки едва касались деревянного настила. Люди, что с тревогой спешили на звук выстрела и криков, едва успевали рассыпаться в стороны, и, казалось, если не уходили с пути сами — что-то толкало их к стенам кают или железным перилам. Хотя в ушах все еще гремело — от пережитого, от залпа револьвера, от стука крови, что горела на горючем адреналина — Эва различила настигающие их сзади шаги и обернулась мельком. Филат вырвался вперед, преследуя упущенную добычу так же зло и отчаянно. Неизвестный вдруг остановился и толкнул Эву с Рэймссом к перилам. — Прыгайте! Эва развернулась, заглядывая в лицо своему заступнику. Напротив, на вытянутом, невероятно красивом лице горели алые глаза. Сет явился им во плоти. — Что обмерла, окаянная! — взревел он, не давая как следует рассмотреть себя. — Прыгай в воду, я сказал! Оба! — Там крокодилы! — запротестовал Рэймсс, вцепившись в перила, как будто уже висел снаружи. — Не тронут вас звери, — осклабился Сет; в кривой гримасе выразительно изогнутых губ показались белоснежные клыки. Он повернул голову в сторону, где как раз тормозил Филат. Бандит тут же присел в бойцовской стойке, приготовился атаковать беглецов прыжком, сжал кулаки, но колебался, глядя на противника, что пару минут назад возник перед каютой прямо из воздуха вместе с Эвой. В странном одеянии — слишком простом, чтобы быть одеждой, со слишком дорогими украшениями, чтобы быть лохмотьями; с волосами неестественного цвета; с ощущением тяжелого, властного давления, что окружало его, будто Филат не к человеку, а к вершине горы подбирался; и устрашающими красными глазами. — У зверей будет свое угощение. Сочный, вкусный предатель, — добавил Сет, вытянул из черных складок руку, дернул указательным пальцем — и Филат сам не понял, как его ноги оторвались от земли, и он лихо перелетел через палубу, с хлопком скрываясь в мутных водах Нила. — О, Аллах, — пробормотал Рэймсс. Когда Сет повернулся к нему, с по-прежнему вытянутой рукой, Рэймсс вскрикнул и поспешил вскарабкаться по перилам. — Я понял! Понял! — А тебе нужно особое приглашение, моя Меренсет? Тогда держись крепче за свои трофеи, — прошелестел Сет и, прежде чем Эва успела выйти из оцепенения, с легкостью поднял ее на руки, одним прыжком вскочил на парапет и под ее истошный крик ринулся за борт. Солоновато-сладкая вода сразу забилась в рот, уши и нос, Эва захлебнулась, забарахталась, глядя, как тусклый свет луны быстро мутнеет с ее погружением, но крепкие объятия лишь сжали ее крепче. Нил был прохладным, пусть не колюче-ледяным, и Эва инстинктивно прижалась ближе к источнику тепла — горячему торсу, который без труда выносил ее к поверхности сквозь тяжелую, полирующую тело толщу реки, пока она, наконец, не вынырнула, поддерживаемая Сетом. Воздуху некуда было прорваться, когда дыхательные пути были забиты водой, и Эву затошнило. Она не сразу поняла, что движение не останавливается — Сет со скоростью моторной лодки двигался к берегу, ровно и быстро, а она обнимала его за шею, цеплялась за потяжелевшую от воды накидку и чувствовала живые мышцы под продрогшими ладонями. Откинув голову на его плечо, беспомощно отплевывалась, глядя на пляшущие перед глазами созвездия высоко в небе; Эве казалось, что у них появились хвосты летящих комет. Сет опустил ее на травянистый берег. Обернулся к Нилу, широкой дугой прыгнул в воду и через мгновение с такой же легкостью вытащил на берег Рэймсса — не так царственно как ее, конечно, всего лишь обхватив его поперек тела. Паром ярким огоньком проплывал мимо — отсюда было видно только мельтешение беспокойных теней на фоне ярких фонарей. Наверное, так же сейчас плыла ладья Ра по подземному Нилу в Дуате, и так же демон-змей Апоп был побежден Сетом во славу нового дня, как Филат был низвержен на корм крокодилам, вдруг подумала Эва. Сознание возвращалось к ней первее физических сил, и она еще сидела, сгорбившись над упавшим на колени ларцом и двумя кусочками нефера, насадно откашливаясь. — Не задерживайтесь здесь надолго, — произнес Сет. Странно было слышать его голос наяву; еще удивительнее было видеть его облик, хоть он снова был скрыт густой африканской ночью. — Они последуют за вами, как только пришвартуются в ближайшем городе. И, кажется, это ваше? — он щелкнул пальцами, и чемодан с пожитками — не столь нужными, и потому оставленный в багажном отделении — возник волшебным образом прямо у ног Рэймсса. — Советую выкинуть половину этих странных вещей. Они только помешают вашему путешествию. С этими словами Сет отступил в тень и растворился там с шелестом песка, гулящего по берегу. Наступила долгожданная тишина, в которой остались лишь шорох листьев и жужжание мошек; но глухо гремело в ушах эхо тревожных набатов, провозгласивших их погибель дважды, а то и трижды за последний час. Паром скрылся за пальмами, и только его желтый отблеск догорал на неспокойных волнах Нила, что пускали довольные своим ужином крокодилы. *** Эва и Рэймсс не знали, сколько времени пролежали на траве, обессиленные, обескровленные, прислушиваясь к постепенно утихающим своим сердцам, давя спазмы тошноты в горле и переживая судороги перетруженных тел. Лежали, покуда тишина не стала казаться хотя бы в половину такой спокойной, какой являлась на самом деле — равнодушной к человеческой драме, живущая по тысячелетним законам своих земель, не ведавшая, что является частью голубой планеты в черном космосе, что вокруг сменились цивилизации, языки, что принадлежали они народам с разными именами и вот-вот скоро превратятся в какую-то новую государственность. Здесь можно было остаться на вечность: кормом для мошек-однодневок и наблюдателями неподвижных созвездий. И не думать, что где-то утром начнется за ними новая погоня. Одна мысль об этом заставила Эву едва слышно застонать. Она не была готова двигаться даже ради того, чтобы стянуть с тела остывавшую мокрую одежду и достать из чемодана, любезно доставленного им Сетом, что-то сухое. Все тело ее было одной неподъемной, застывшей каменной колонной, и посвящена сия колонна была, видимо, самому Сету. События недавних минут плясали в воспоминаниях Эвы, не давая сфокусироваться ни на чем. Но лицо бога хаоса было одним из немногих, что отпечаталось на ее памяти резкими, гравюрными линиями. Он был нов и знаком одновременно. Если бы Эва дала слово Меренсет, отделяя ее от себя, та бы сказала: «совсем не изменился». Но они отделялись все меньше, и двойственное впечатление содержало восхищение, какое называют «каждый раз как в первый» — когда взгляд сам падает в любимые места, радуется ожидаемой, лишенной сюрпризов красоте, с которой реальность разве что смахнула пыль забвения. А чего не содержало, так это страха, который Эва должна была бы испытывать перед сверхъестественным могущественным существом. Она никогда не видела таких красных волос. Она поняла теперь, как выглядели глаза, сверкавшие на нее и ее убийц из темноты. Она снова удивилась, насколько по-человечески выглядел его нос с легкой горбинкой. Она уже соскучилась по широкой ухмылке тонких, формой лука очерченных губ. — Рэймсс, ты ведь видел его? — вполголоса спросила Эва. Язык, оказалось, тоже едва двигался. Ей не потребовалось уточнять, кого она имеет в виду. — Да. Видел. Они полежали ещё немного. В тишине громко ухнул фараонов филин. — Ты активировала амулет? — спросил Рэймсс. — Не знаю. Наверное. Я разбила его, и Сет появился. Холодало. Эва непроизвольно сжала кулаки. «Совсем не изменился», — снова поймала она себя на повторяющихся мыслях Меренсет, и на этот раз тонкой трещиной по радости от встречи проскользнула обреченность. Что-то похожее на неоправданные ожидания, которые Меренсет принимала с несвойственным, но выученным смирением: глупо было рассчитывать на иное. А на что она рассчитывала? Сложные эмоции Меренсет все еще представлялись Эве перехваченной шифровкой, требующей перевода. — Извини, что втянула тебя в это, — произнесла, возвращая внимание к молчащему другу. Рэймсс ответил не сразу: глубоко вздохнул. И вдруг в его голосе послышалась улыбка: — Я думаю, это стоит того. Эва хмыкнула. Небо над ними было цвета черного металла военного револьвера. — Скажи, а умирать — больно? В ушах снова зашумело. Она уже знала: последний удивленный вскрик Филата будет снится ей ночами, как снится усеянный трупами археологический лагерь, порой прерывая вещание прошлого Меренсет. — Очень больно, — тихо сказала Эва. — Мне кажется, нет ничего больнее. Тело борется до последнего, каждый орган как в огне от напряжения, разум паникует, но все бесполезно. Только в последнее мгновение кажется, что выдержишь все — лишь бы пожить еще секунду, знаешь? — Знаю, — через паузу ответил Рэймсс. Дуло огнестрела словно до сих пор смотрело ему в лоб. *** Этой безоблачной ночью у них были свои тучи — и когда те растворились, когда конечностям вернулась подвижность и желудок напомнил, что они остались без обеда и ужина, за ними обнаружилось ясное небо реальности; уже не божественное, не пугающее, не астрологическое, но астрономическое. О богах они больше не говорили; и даже внутренние машинальные воззвания к своим единоличным небожителям нового мира казались смешными и бессмысленными. Они переоделись в сухое и пошли прочь от воды, от раскидистой зелени к темной густой траве, на поиски тропы. К счастью, берега Нила всегда были заселены — дойти до ближайшей деревни было делом пары часов. Вскоре было решено сделать привал. Пока Рэймсс раздувал костер на сухой листве и спичке, Эва впервые рассмотрела ящик, который прихватила с собой в неизвестном порыве, чувствуя, что если даже нефер не охранялся его железными стенками — значит, внутри таилось что-то по-настоящему захватывающее. Это был довольно нарядный переносной сейф для документов, снаружи напоминавший крупную шкатулку. Он был обшит наборной мозаикой танбридж, где из разных пород дерева складывался геометрический узор в духе античной керамики. Но судя по недюженному весу, внутри сейф был металлическим, способным выдержать сильный удар и высокие температуры. Закрывался он на довольно хитрый внутренний замок, так что даже замочной скважины снаружи почти не было видно. Любопытство без труда завоевало последний уцелевший бастион адреналина. Оглянувшись, Эва заметила у корней смоковницы большой камень. Простая, варварская идея мгновенно была приведена в исполнение: перехватив его поудобнее, Эва придавила сейф к земле коленом и принялась колотить камнем по замку. Грубый взлом отнял добрых полчаса времени, причем Рэймсс и Эва периодически менялись, чтобы забинтовать остатками еще мокрых вещей стиравшиеся режущими гранями до крови ладони. Мозаика слетела кусками, щепки торчали прямо из крышки, металлический каркас погнулся, когда ящик наконец поддался и распахнулся. Внутри лежала альбомного размера книга в темном самодельном переплете из картона, кожи и мраморной бумаги без опознавательных знаков. Им повезло: так как ящик был спаянным, а крышка на механизме прилегала очень плотно, книга почти не пострадала в воде. Рэймсс подсел ближе, жадно заглядывая Эве через плечо: книги были по его части. «Книга Саамона», — прочитали они на титульном листе. Сердце Эвы подскочило к горлу, сломав ей голос на воздушном вскрике. — Саамон! Саамон проклял Ме… меня! Ниже был помещен старомодный подзаголовок: «Жизнеописания, поучения и тайные мистические познания Саамона, первого жреца и правителя Фив, почитателя Гора и носителя силы Сета, записанные им в назидание потомкам, переведенные Братством Саамона для посвященных в тайны египетской мудрости избранных мужей». — Вот мы и нашли это братство, — пробурчал Рэймсс, впрочем, довольный: загадке, тяготившей его, тоже нашелся ключик. Однако когда Эва собиралась перевернуть страницу — легкие волокна страницы на пальцах казались свинцовыми, скрывающими страшные тайны — он вдруг толкнул крышку переплета, закрывая книгу. — Давай не сейчас? — предложил Рэймсс, и когда Эва подняла на него удивленный взгляд, пожал плечами. — Это надолго и наверняка вызовет больше вопросов и переживаний. А мы устали. Мы не соображаем. У нас воды осталось мало. И хотя бы часть ночи я хочу провести под крышей. Если даже помешанный на папирусах Рэймсс говорил, что не готов сейчас читать тайные знания жрецов — значит, отдых действительно быв важнее. Они доели остатки каши, которая пережила утопление в Ниле благодаря хорошему термосу, и разогрели на костре лепешки, которым повезло меньше — они слиплись и воняли тиной, как и несколько мелких огурцов, пожухлых от долгого путешествия в сумке, но таких же сочных и водянистых — с ними Эва и Рэймсс должны были продержаться до утра, хотя воды сделали каждый по глотку. Костер погасили песком. Обычно обжигающий, рыжий, ночью песок казался черным и холодил руки; неудивительно, что египтяне верили, что ночь — это отражение света, как негатив выворачивает цвета фотоснимка. Высыхающие мешки снова оттянули плечи, а чемодан Рэймсс в деревенской манере взвалил на голову и шел, не замедляя шага, лишь слегка придерживая его рукой. Ноги шаркали по земляной дорожке, но мерный ритм пути сквозь толщу темноты скоро затянул их в безвременье — не было ни отметок времени, ни отметок пути; только юбка Эвы мягко билась о ноги да звенели кулоны на груди Рэймсса. Мягкий ветер подгонял в спину и доносил удивительно сладкий запах смолы и цветов; и путники не видели, что за их спинами маячила высокая тень, присматривающая за своей бедовой забывчивой женой и ее головастым другом, пока они тащились вперед близ его пустынных владений.