Отвергнутая Дуатом

Скорее всего, к моменту, когда Книга Саамона была прочитана, а Сет надел Эве на шею целехенький амулет и оставил после себя комок сложных чувств и противоречий, в Эль-Минья уже планировалась полноценная поисковая операция. Пытаясь предугадать действия братства, Эва и Рэймсс сходились только в одном — профессор Дюпон не станет пропускать конференцию египтологов в Луксоре. В лучшем случае он оставит поиск Эвы на откуп жандармерии, а там, в свою очередь, расследование о краже артефактов из каюты парома будет передано по цепочке иерархии, искажаясь и теряя детали, пока в конце концов не вернется обратно отчетами о напряженной, но безрезультатной работе. Однако в самом реалистичном варианте — и в самом худшем — кто-то вроде Хейза остается в городе, чтобы пинать чиновников и искать наемников. Так что входить в город обессилевшими от пешего путешествия было куда опаснее, чем пытаться предупредить момент, когда в этой паутине взгляд каждого третьего прохожего будет принадлежать многоокому пауку — братству Саамона. Потому выбор пал на путешествие с караваном бедуинов, которые проходили мимо деревни. Они согласились подхватить путников и сделать крюк в Эль-Минья за умеренную плату. Это тоже было опасным приключением: кочевники могли ограбить их, отобрать все и Эву в придачу, которая по законам дремучих провинций была имуществом немногим дороже верблюда. Но деревенские ручались за дружественное племя, в Рэймссе и Эве распознали «своих» даже несмотря на европейскую одежду, а Эва позволяла себе надеяться, что Сет не даст ей сгинуть так бесславно. Особенно после их прошлого разговора. Особенно после сна, что Эва видела этой ночью: такого реалистичного, что ощущение одновременной ласки нежной прохладной воды и настойчивых горячих ладоней еще ощущалось приятными мурашками по всему телу. Когда поутру, очнувшись в XX веке, Эва растерянно смотрела в собственное мутное отражение в жестяном тазу для умывания, и в спертом запахе деревенской воды ей чудилась свежая роза, а в собственном горле — комок вопросов. У Эвы за спиной не было трехсот лет совместно нажитых небесных дворцов, не было пока и чувства безоговорочной преданности и страха быть отвергнутой, которое сдерживало Меренсет. Впрочем, не было и сомнений, что страх был напрасным. По крайней мере, Сет не бросал и не забывал ее. «Отвергнутой Дуатом», как ее нарек Саамон, Меренсет оставалась как раз потому, что даже спустя несколько тысяч лет Сет все еще искал ее. Если бы ее отверг Сет, ее не отверг бы Дуат. К счастью, свое обещание бедуины выполнили — путь до города обошелся без происшествий. Несколько часов Эва и Рэймсс провели, балансируя среди тюфяков на высоком верблюде, в облаке мускусного запаха животного и старых вещей, под фырканье и периодические негромкие разговоры между наездниками. По левую руку распускались изумрудные заросли травы, между которыми изредка жемчужным сиянием мелькал парус, проплывающий по Нилу; по правую руку горели огненные пески Ливийской пустыни, задуваемые ветром под копыта верблюдов. К границе безжизненного скалисто-песчаного рельефа примыкал и район невысоких глинобитных трущоб за пределами городских стен. Путники в несколько шагов оказались посреди дневного шума, под знаменами вывешенных сушиться полотнищ и простых одежд, в приторных запахах крепких кальянов. Издалека небо пронзали тонкие стрелы минаретов с крышами-наконечниками, почти скрытые в плотном полуденном свете — к ним и направился Рэймсс. Он ориентировался не умом, но сердцем: количеством шагов, смутным узнаванием, словно интуиция взяла его своей невидимой хваткой и вела за собой, не давая опомниться. Конечно, многое изменилось за пять лет, что Рэймсс покорял Каир: вот на месте лачуг, вросших друг в друга на целый квартал, вырос английский дом с колоннами; вот поперек пустыря кто-то расстелил каменный ковер дороги, а деревья новенькой аллеи, что раньше были тоньше рэймссова запястья, вытянулись и раскинули свои пушистые макушки над скамейками, где в равной пропорции отдыхали носители шляп, феск, куфий и тюрбанов. Среди головных уборов не менее часто встречались пробковые каски жандармов, и в этом случае Рэймсс и Эва старались мягко убраться с их пути — в подворотню, в лавку хлопка, которым теперь славился Эль-Минья, за спину уличного продавца кофе. Им бы передохнуть — манили к себе беседки на маленьких площадях и террасы европейских кафе, но Рэймсс упорно тянул их к дому своего учителя. Вскоре показалось и здание — и Эва шикнула, дернув Рэймсса за рукав: — Серьезно? «Маленький Оскфорд»?! Ничего общего со стрельчатой архитектурой Оксфорда, конечно, у здания не было: вместо устремления ввысь он раздавался вширь, массивом темного камня занимая место от угла до угла соседних зданий и врезаясь в улицу пряничными эркерами с зелеными ставнями. Этот квартирный дом получил свое народное название благодаря жителям — он спонтанно в течение последних лет оказался занят преимущественно археологами и их друзьями, спонсорами, египтологами-любителями. Это было одно из немногих мест, которое Эва помнила в городе юношества: здесь она бывала и с родными родителями, приходивших в гости к коллегам, и сюда привели ее из родного дома на приют к приемным. Дом, впрочем, был совсем не таким, каким он казался ей двенадцатилетней: ниже, пузатей, смешнее. Как учитель, что в школе представляется грозным Зевсом, способным метать молнии, а после выпуска кажется лавочником, способным метать только брюзжащую слюну в собеседника. Но за его стенами скрывались союзники их врагов и, возможно, сам Хейз. План «скрываться на виду» сработал на пароме, но дважды им уже не повезёт. — Да, ты права, — нахмурился Рэймсс и указал Эве на магазинчик специй напротив. — Подожди меня там. Эва неодобрительно фыркнула, но повиновалась, отступая. Взламывать каюту профессора было ее безрассудством; искать его коллегу по серпентарию ядовитых университетских тварей теперь было его. К счастью, столичный богемный лоск спал с Рэймсса в тяжелом пути, и его приметы отличались от тех, что могли дать пассажиры парохода. Он уверенно толкнул тяжелую дверь и пересек узкий холл, направляясь к стойке консьержа. Тот прищурился, подобрался, готовый встречать ругань и отвечать презрением — потому что Рэймсс был сейчас больше похож на выходца из пустынных племен, чем студента. И такие — с бронзовым, едва заметным налетом пыли лицом в обрамлении светлого платка и в простом дорожном костюме — как правило, являлись слугами археологов и с порога требовали работу с оплатой вперед или причитающиеся долги, как будто консьерж лично прятал от них нужного ученого под столом с мешком денег от очередного клада очередного фараона. Но Рэймсс заговорил учтиво, на английском: — Профессор де Клер у себя? — Кто? — переспросил консьерж. — Профессор Виктор де Клер. Не такой недоуменной реакции ждал Рэймсс. Репутация его учителя и слава — в равной степени его вклада в науку и эксцентричного поведения — всегда опережала его. Каждый слышал о де Клере, автора труда «Проблемы семантики неклассического мифа в "Текстах Пирамид"», перевернувшего подход к изучению содержания папирусов; и каждый слышал о де Клере, который заперся в кабинете в Департаменте древностей, чтобы сбежать от журналистов (пришедших узнать подробности об этой же книге), причем побег происходил через окно на глазах у половины Каира. — Простите, вы можете свериться со списком жильцов здесь, — консьерж повела рукой в сторону почтовых ящиков. — Но мне кажется, что вы ошиблись. Сквозь зубы выдавив слова благодарности, Рэймсс отошел к табличкам. Перечитал их дважды, но имени своего преподавателя не нашел. Из «Маленького Оксфорда» Рэймсс вышел ни с чем и мрачнее тучи. За короткий путь до лавки, где пряталась Эва, он пытался придумать следующий шаг, но от досады дробились зубы в сжатых челюстях: были ли они хоть на что-то реально способны без помощи Сета?! Учитель был ещё достаточно молод, да и он не мог просто сгинуть, об этом бы трубили в академических кругах; неужели опять куда-то сбежал, рассорился со всеми или переехал? Уже по лицу Рэймсса Эва поняла исход его действий, и попыталась ободряюще улыбнуться. — Не переживай. Мы найдем его, или справимся сами. Давай займем какую-то гостиницу, чтобы было куда вернуться, и пойдем в библиотеку. Если он ещё в городе, то наверняка записан там и обновляет свой адрес. Хотелось взять паузу, чтобы как следует расстроиться, но таких расстройств и пауз собралось столько, что можно было бы пропасть на неделю. Эва понимала желание Рэймсса найти преподавателя, даже если он не желал быть найденным. Рэймсс был слишком практичным — с прошлым, как у него, иным не выжить — и моральная поддержка да поверхностный анализ текста казалась недостаточной причиной быть полезным рядом с той, что носит имя жрицы Сета и говорит с древним богом. Не важно, что на этот счет говорила Эва, какие бы слова признательности повторяла; Рэймссу постоянно нужно было доказывать свою значимость прежде всего самому себе. А может, он не мог упустить возможности встретиться с преподавателем, которому всю жизнь был признателен. Рэймсс немного рассказывал о де Клере и раньше, и Эва запомнила основное: профессор подобрал его практически с улицы, сделал своим помощником, а позже помог стать вольнослушателем в университете Каира. Впрочем, бездумно носиться по улицам большого города, воняя верблюдами и угрожая упасть от солнечного удара в приближающийся полдень, было недальновидно. Поэтому двумя улицами ниже «Маленького Оксфорда» Рэймсс и Эва сняли комнату в маленькой гостинице, где подавали еду. Львиная доля завышенной платы приходилась на право пользоваться колонкой с водой, так что они смогли помыться, постираться, разобрать вещи и освободить чемодан от лишнего, а также пересчитать оставшиеся деньги и составить план — пусть в нем была всего лишь пара пунктов. Библиотека. Перечень Уилкинсона. Список читателей. *** Археологическая привлекательность Эль-Минья только набирала обороты. Когда Долина Царей была перекопана вдоль и поперек, пирамиды Гизы обрастали туристическими станциями, а в Каирском университете кипели новости о скором наборе первого курса профессиональных археологов, бывалые копатели — черные от палящего африканского солнца или же черные по криминальному роду занятий — искали новые точки, простукивали любое подозрительное плато или каменный массив. Эль-Минья быстро обнаружила другую сторону богатой культуры Египта — и вскоре слава о раннехристианских реликвиях и памятниках распространилась среди историков. Но, в любом случае, в Эль-Минья приезжали только копать и работать. Лучшие книги здесь прятались на полках личных кабинетов, где коптились от дыма ламп и свечей, горевших в периоды ночной работы. В Эль-Минья не было университета, а в единственной публичной библиотеке пришедшие по запросу издания по истории регистрировали в журналах с ошибками. В одноэтажном помещении библиотеки пахло книжной пылью и теплым деревом; солнце рвалось в низенький читальный зал даже сквозь узорчатые арабские ставни и занавески. Эву пропустили вместе с Рэймссом, даже не потребовав оформлять читательскую карточку — молодой сотрудник за стойкой лишь скользнул по ней черными глазами и поспешно отвернулся. Действительно, кем еще могла быть женщина в библиотеке, если не сопровождающей для своего брата или мужа? Эва давно перестала гадать, как много из ее соотечественников на самом деле осуждают читающих женщин, не говоря уже о работающих и получающих образование. Она лишь нетерпеливо постукивала кожаной подошвой о пол, осматривая разделы на книжных полках, пока не нашла брошюрку с перечнем Уилкилсона. В почти пустом зале они все равно выбрали самое укромное место, и страницы старались перелистывать тихо, даже если пальцы горели от нетерпения. Код был присвоен около 20 лет назад, незадолго до рождения Эвы, и обозначал небольшую гробницу недалеко от Долины Царей. Высеченная в скале камера, куда вел узкий, около метра высотой лаз, с самого начала не представляла большого интереса ни для исследователей, ни для грабителей. Сухое описание обозначило «остатки росписи с типичными погребальными сюжетами», «покрытый письменами деревянный саркофаг» и «ритуальный ящик "хранилище для шуит"». Иные предметы, что сопровождали мертвого в переходе в другой мир, отсутствовали. Не было в описании и папируса с сочинениями Саамона — чье существование скрывалось членами братства от всего остального мира. В египетской мифологии тень-шуит не играла такой роли, как ба или ка, но она путешествовала по миру в дневное время. Именно поэтому в ритуальных практиках ей оставляли отдельный саркофаг, куда она якобы могла вернуться. Ящики в основном находили в усыпальницах фараонов или высокопоставленных вельмож — тех, что могли себе позволить больше церемониальных предметов и больше жреческих обрядов. Возможно, потому что из других гробниц их попросту выносили в первую очередь при разграблениях. Что же помешало так же поступить здесь? Эва задумалась, снова начав стучать обувью по полу. — Даже каноп нет, — заметил Рэймсс вполголоса, заглядывая ей через плечо. — Могли ли его тоже похоронить без мумификации? Это была здравая мысль — Саамон был беспринципным карьеристом, предателем, жадным до власти. Если он действительно возглавил неудавшийся переворот против фараона или безуспешно пытался захватить власть в Фивах, его могли осудить на эту страшную участь как предателя, который не мог дойти даже до суда Осириса (или же они боялись, что Осирис сочтет попытку свергнуть иноземного царя справедливой). А может быть, Сет смог раскрыть его богохульства и злодеяния, и Саамона обвинили в осквернении богов. Впрочем, после разговоров с ним Эва сомневалась, что бог ярости отдал бы возмездие в руки отвернувшихся от него смертных. Если Сет настиг Саамона раньше, вполне возможно, что и хоронить уже было нечего. — В мифологии тень-шуит путешествует по миру даже после смерти владельца, — продолжил рассуждать Рэймсс. — Но это все, что известно о вере в нее. — Может, она вселялась в людей? Хотя истории об одержимых были распространены в египетской литературе, в ответ Рэймсс покачал головой. — Насколько мне известно, виновниками одержимости всегда были некие «демоны». И эта часть египетских суеверий, скорее всего, навсегда останется областью домыслов за неимением достаточных источников — ведь такие истории были преувеличением, пересказами других культур, оставались суевериями, анекдотами, или низкими, недостойными почитания ритуалами. То же касалось и ящика с тенью — слово «шуит» и то было переведено сильно позже открытия Шампольона и встречалось только в самых новейших источниках. Но не нужно было обладать частичкой древней Меренсет, чтобы понять — он, единственный предмет в гробнице, был ключом к их загадкам. Жаль, что у ищущих даже вопросы формировались с трудом. — Мы можем спросить совета у Сета? — предложил Рэймсс. — Он ведь уже помогал тебе у Мустафы-бея, вытащил нас из парома. Разве он не заинтересован в поиске Саамона? — Ему нужен его храм и возрождение Эвтиды. А ещё Эве просто не хотелось говорить с ним после чудного сна, где Сет играл роль настоящего возлюбленного для другой женщины; где от однго вкрадчивого голоса и близости алого взгляда, полного голодной нежности, подкашивались колени. У нее даже не было пары часов покоя без боязни за свою жизнь, чтобы разобраться в чувствах. Чтобы разрешить противоречие между опасением и привязанностью, что ощущалась слишком собственной, а не внушаемой Меренсет; противоречие между желанием просить помощи и желанием оставаться независимой. Потому что над всем этим довлела глубокая обида — на того, кто так боялся своих чувств, что позволил любимой женщине попасть в ловушку. И лёгкий огонек надежды — к тому, кто спустя тысячи лет был готов эту ошибку исправить. Кажется, Рэймсс понял все без слов по ее отстраненному лицу, но подытожил выводом простым: не хочет его видеть. «Три тысячи лет служит Сету, а обижается, как влюбленная невеста», — подумал про себя. И вздохнул страдальчески. *** Эва и Рэймсс провели в библиотеке в общей сложности чуть больше часа. Они перебрали почти всю полку, посвященную «Истории Египта» — под этим грифом библиотекари собирали все материалы по египтологии, не разбирая их на собственно историю, культуру или филологию. Только переводы стихов и сказок были в другом разделе, но это было сомнительным источником. В формуляре внутри одной из книг Рэймсс нашел фамилию «де Клер», записанную текущим годом, что придало ему надежды, но не сильно помогало в поисках профессора. Библиотекарь ожидаемо отказался выдать личные сведения, и Рэймсс не стал настаивать. Новой информации, конечно, они не нашли. Гробница Саамона не упоминалась ни в одном другом сочинении, а гробница меджая, где была найдена известная часть книги — предположительно принадлежавшая Амену — была описана и изучена уже лет 10 назад и с тех пор не привлекала внимания. Собрав и вспомнив то, что они и так знали, Рэймсс и Эва покинули библиотеку. Эль-Минья был почти таким же, каким Эва его запомнила, и чем больше улиц они проходил, тем стройнее совпадали картинки настоящего и прошлого. Разрушение здесь было привычным зрелищем, и стены многих домов напоминали неровный край порванной бумаги; над ними возвышались шероховатые, будто глиняные башни с мелкими окнами и выхоленные европейские здания. Впрочем, их тут было на порядок меньше по сравнению с Каиром — как и европейцев. Наверняка всех знали в лицо, тревожно подумала Эва. Уличная жара теплилась в переулках, зажатая каменными домами, и немилосердно плавила воздух. Песок, что приносился путниками или ночным ветром из пустыни, примыкавшей к городу с запада, покрывал землю и хрустел под ногами. Не важно, насколько плотно были сшиты ботинки — Эва снова чувствовала его под пяткой, но за всю жизнь привыкла к этому ощущению. Точно так же чей-то внимательный взгляд чесался на затылке, но Эва не знала, где заканчивается ее интуиция и начинается ее паранойя. Наверное, там, где ожесточенный взгляд жандарма встретил их сразу за поворотом, и не покидал, пока они не свернули на следующую улицу. Или там, где повозка выехала на дорогу и тихонько тряслась за ними. Слишком медленно для пары лошадей, запряженных в нее — фыркающих, сбивающихся с шага, словно только что насильно остановленных от разгорячившего их бега. — Кажется, эта повозка за нами, — прошептала Эва, столкнувшись плечом к плечу с Рэймссом. Тот подавил желание обернуться. — Чего они тогда выжидают? — Чтобы мы ушли в безлюдное место? — А мне кажется, они хотят нас похитить. Тебя. Узнать, как ты выбралась из каюты. — Как они нашли нас так быстро?! — У них было два дня, чтобы раздать взятки и заставить жандармов распространить наши приметы. Консьерж в «Маленьком Оксфорде», кто-то из бродяг, леди из отеля… даже библиотекарь мог сделать звонок в жандармерию, пока мы разбирали книжки. Эва ненавидела то, каким правым оказывался Рэймсс в большинстве случаев. И в его голосе не было самоиронии или сожалений. Они были готовы к такому исходу, когда решили показаться в городе, а не залечь на дно. Потому что на дне можно лежать очень долго, умирать от голода и отсутствия света, и все равно наткнуться на кого-то в первой же попытке выбраться на разведку. Но никто не ожидал, что это произойдет так быстро. — Может стоит позволить им похитить нас? Познакомимся с братством, — с нервным смешком предложила Эва. Телега приближалась; цокот копыт раздавался уже совсем за их спинами. — Я не готов умирать. И к пыткам тоже не готов. — Я тоже не хочу умирать. В очередной раз. — Тогда остается только один способ. По моей команде — вправо. Раз, два… три! Они рванули — сразу в бег, чуть не поскользнувшись на песке, в низенькие переулки, куда не прошла бы телега; но из-под ее навеса выпрыгнули преследователи, будто данайцы из Троянского коня, и без промедления бросились за ними. Шаль упала со шляпы Эвы и была втоптана в землю их сапогами; легкие девушки загорелись от резкой смены темпа и глубокого дыхания. Раздались грубые крики, через секунду — страшный свист и грохот беспорядочных выстрелов, что лишь придали Эве с Рэймссом ускорения. Пули рикошетили от стен, накрывали пылью и оглушали. Эва потеряла счет поворотам. Рэймсс, казалось, ориентировался в лабиринте скорее по наитию, чем по знанию — он нырял в проходы, и они пробегали целые дома насквозь, а вид преследователей распугивал тех, кто в этих домах ютился. Крики и ругань заставляла целый рой бездомных выглядывать, выбегать навстречу — и тут же разбегаться врассыпную. Цветные юбки, широкие покрывала, замершие мужчины, попадающие под ноги подростки были и помехой, и укрытием, когда они бежали сквозь эту непроизвольную недотолпу любопытных, когда петляли с одной целью — избежать пуль. И те попадали в других — невиновных, бедных, уже покалеченных, не способных обратиться за медицинской помощью; и каждый вопль — боли или сострадания — струился виной по зашедшимся от бега сердцам и жег пятки, даже когда перед глазами плыло от недостатка воздуха. Людской поток прекратился так же резко, как начался. Пуля просвистела над ухом Эвы, ударила в стену, окатив облаком песка и осколков и запахом пороха. Они затормозили в тупике, чтобы вписаться в поворот — снова правый; но очередной выстрел, уже на уровень колен, стал предупредительным и заставил остановиться совсем. Преследователей было четверо. Жандармы отстали, оставив грязное дело на откуп наемникам, но наверняка сторожили выходы. Пыльные рубашки висели мешками на худощавых, красных от загара телах — то были люди, которые, как Филат, были готовы на все ради наживы. Четыре дула в их руках устремились на Рэймсса и Эву, как на приговоренных к расстрелу у стены: два револьвера и два ручных пулемета, явно переживших Великую войну. Когда раздался щелчок предохранителя, инстинкты завладели Эвой. Она не осознавала, с какой скоростью шагнула вперед, закрывая собой Рэймсса — и в этот же момент ее грудь продырявили три пули. — Эва! — в диком ужасе вскричал Рэймсс, слишком поздно подхватывая ее на руки. Дальше все завертелось со скоростью центрифуги: Эва захрипела, кровь пропитала ее рубашку, багровая масса вырвалась из ее рта, пачкая подбородок; снова заскрежетал затвор, но густая тень упала с неба и выросла фигурой в темном плаще, в которой Рэймсс сразу узнал Сета. Он бросил на них взгляд через плечо в тот самый миг, когда оглушительный грохот протрубил о новых выстрелах. Рэймсс вскрикнул, сжимаясь, но в этот раз они все столкнулись с бессмертным телом Сета. — Эва, какого черта ты закрыла меня, — тихо простонал Рэймсс, спускаясь на колени с ее телом в руках. Эва цеплялась за него, впивалась ногтями, но пальцы тут же соскальзывали — сила стремительно покидала ее. Лихорадка, которой колотило ее тело, передавалась и Рэймссу. Вблизи было видно, как подпалились огнем края рубашки, как блестели открытые края раны, как каждый вздох давался Эве тяжелее прежнего; шея больше не держала ее голову, и Рэймссу пришлось уложить ее себе на плечо. Ткань пропиталась кровью и скупыми каплями слез из стекленеющих глаз. Жизнь покидала Эву вместе с цветом взгляда, румянцем на щеках, нежностью губ, как испаряется вода, оставляя землю сухой и колючей. — Не бойся. Все будет хорошо… — Что за трагедию вы устроили? — Громогласный голос Сета прошил трепетное пространство между ними. Эва дернула ртом и замерла. Язык запал в сторону, застывая между иссушенных губ. — Тебе бы спрятаться, смертный. А она и так скоро возродится. Нападающие тем временем перешли в ближний бой: выхватили кинжалы с поясов и бросились вперед, пытаясь окружить Сета. Но и он одновременно с ними вдруг одним движением развернул тяжелый хлыст из темной кожи. Черный хвост описал широкую дугу над тупиком — глаза Рэймсса уловили лишь быструю тень, когда он на мгновение перекрыл солнце — и безжалостно хлестанул по противника, попадая кому по плечам, кому по торсу. Их вскрики потонул в довольном дракой хохоте Сета. Никто не успел сделать и шага вперед или назад, как новые удары сыпались на них, не нанося серьезных увечий, но сдирая кожу и жаля до крови; Сет свирепо смеялся, глядя на их бесплодные попытки увернуться или прикрыться. Сет смеялся, пока бездыханная Эва лежала у Рэймсса на руках, и тошнота поднялась к его горлу. — Я не буду прятаться, — прохрипел он. Хотя его голос почти потонул в какофонии неравного сражения, он знал, что Сет слышит его. — И не оставлю ее одну умирать, потому что хоть раз пусть ей не будет одиноко и страшно! Рука с хлыстом резко опустилась, но тут же в воздух взмыла другая — и четверо врезались в стену, будто отброшенные звуковой волной, пока сам Сет обернулся к смертному. Его не злила дерзость в крике Рэймсса — но сами слова внутри него упали вдруг в глубокую яму холодных, смертоносных, тяжелых чувств и всколыхнули поверхность, похожую на бездонный ночной Нил, полный ужасов. Сет опустил взгляд вниз, на женское тело, окоченевшее на коленях Рэймсса. Тонкая, хрупкая, пока кровь не охладилась окончательно — словно только что заснувшая; но яркие когда-то глаза казались серыми под полузакрывшимися веками, лицо застыло в странной гримасе, пальцы скрючились вокруг пустоты, и кровь залила весь ее торс. Меренсет была мертва. Секунда. Две. Мертва. Против воли Сета перед его глазами расползлась сцена, преследовавшая его наяву после последнего разговора с Эвой, где она рассказала, как была убита его жена; сцена, которую он и так представлял себе слишком по-разному, но всегда с одним неотвратимым исходом, что заставлял обращать его отчаяние в бегство за выживанием в новых мирах, балансировать на грани с бытием ради призрачной надежды; и там его Эвтида, в калазирисе, с разводами угольной подводки под глазами, на дне пустого деревянного ящика и с лужей крови под головой. Сет не заметил, как сам начать дышать тяжелее. Словно то мертвецкое оцепенение, что держало Эву в своих тисках, перешло к нему и теперь со всей силы пережимало изнутри то, что не могло, однако, умереть. И она не могла — поэтому вдруг дернулась, со свистом вздохнула, словно училась дышать заново, и мучительно застонала. Жизнь к ней возвращалась, наполняя кожу пышным дыханием, лицо — румяным цветом. По телу Эвы прошлась судорога — она будто скорлупу сбрасывала с себя, училась двигаться заново. Продолжая насадно сипеть, схватилась за места, где раньше были раны — пальцы провалились в дыры в одежде, под которыми уже затянулась плоть. Затихла, отвернулась; кажется, пыталась сдержать рыдания. — Эва! О, Аллах! — воскликнул Рэймсс, поддерживая ее. Плечо Сета пронзила острая боль — один из преследователей нашел силы подкрасться к нему и умелым ударом загнать кинжал под лопатку. Удар был бы смертелен для любого, но Сет только встряхнулся, как пёс, сбрасывая не только кинжал — но и темное, гнетущее, незнакомое чувство, что парализовало его тело. Когда он обернулся к преследователем, его оскал устрашал, а алые глаза пылали ненавистью, несущей только стихийное разрушение. Одно движение руки — и все четверо упали замертво, не успев даже схватиться за переломанные, как зубочистки, шеи. Новые убийцы его жены пали жертвами его очередной запоздалой мести. *** Когда Эва очнулась, над головой на повышенных тонах велся спор, вдалеке хрипели умирающие наемники, а опора под щекой вздымалась в учащенном дыхании. На языке чувствовался железный вкус собственной крови, и тошнота подкатила к горлу, к счастью, там и застряв. Эва поспешно — насколько позволяло ноющее тело и тяжелая, будто действительно металлом пролитая грудина — перевернулась, сплюнула густую кровь на землю и вытерла лицо собственным рукавом. Рубашка и так была испорчена, а Эве было не до церемоний. Топот ног, воинственные крики — жандармы прибежали на звуки борьбы, но застыли при виде трупов. Сет прищелкнул хлыстом, но прежде, чем он успел поднять карающую руку, Рэймсс поднялся с земли на колени и дернул его за одеяние: — Ты не можешь убить жандармов! — Не могу? — передразнил его Сет, будто Рэймсс сомневался в его способностях или смелости. Упомянутые жандармы выхватили револьверы из поясов и присели, готовые стрелять. Рэймсс поспешно объяснил, взывая к крохам рациональности в разуме бога хаоса: — Тогда нас начнет искать уже армия! Нам просто нужно уйти! На удивление, Сет не стал спорить. Новая волна выстрелов снова не навредила богу, и это — вкупе со зловещим оскалом, странным открытым одеянием, красными глазами и занесенным хлыстом — заставило жандармов обратиться в бегство; лишь самому отстающему из них тяжелый хвост распорол спину, оставив прощальную царапину. Пока Рэймсс помогал Эве удержаться на ногах, Сет прошелся вдоль тупика и поднял с земли пулемет. — Куда дальше? — увидев огнестрел в руках Сета, Рэймсс нахмурился. — А это тебе зачем? — Слишком много вопросов, — цокнул Сет, и Рэймсс в очередной раз отметил, как в тоне древнего бога было мало презрения, угрозы и всего того, что может ожидать обычный смертный. Закинув пулемет на плечо, Сет протянул руку к Эве, но та вдруг отпрянула: — Не трогай меня. Даже если ответ Сета уязвил, он умело скрыл и это чувство. — Тогда не отставай. Из темной ниши на них выскочил мужчина, тяжёлым камнем целившись в затылок Сета, но его рука была перехвачена и скручена до мерзкого хруста. Щелчок пальцев невидимой силой выбил оружие у другого нападавшего, почти подкравшегося к ним со спины. Будто опережая даже само намерение навредить, Сет без особого труда расчищал путь и прикрывал тыл, оставляя за собой тела убитых или покалеченных. Ещё четверых насчитал Рэймсс, и ужас вместо нарастания притуплялся вместе со всеми другими чувствами. Шок парализовал не тело, но само нутро, защищая разум, отказываясь понимать и анализировать. — Выжившие расскажут о тебе, — вдруг сказала Эва; ее холодные слова, логика, будто чужие травмы были не более чем досадным упущением, стали последним осколком льда, вспоровшим душу Рэймсса и заморозившим его совесть. — Надеюсь на это, — ответил Сет, не оборачиваясь. — Зато поймут, с кем имеют дело. Они прошли уже несколько улиц — не тех, что наносятся на карты, а тех, что прокладываются местными, и больше ни одно нападение не прерывало спешного шага. Сет пригнулся, проходя низкую арку чьего-то бывшего двора, и вывел их прямиком на тихий переулок ярких домов из гладкого камня, где над тротуаром нависали лоджии с резными ставнями и витражами. Это был богатый турецкий район — когда-то единственный каменный район Эль-Минья, нынче убежище правоверных между навязчивыми европейцами и местными бедняками. Казалось бы, теперь Сету полагалось раствориться в воздухе, как в прошлые разы; но он, невзирая на ошалевшие взгляды окружающих, широким шагом подошёл к одной из дверей и обернулся на Рэймсса. — Здесь твой учитель. Ахнув, Рэймсс кинулся стучаться, даже не подумав, как будет объясняться. Эва бросила на Сета взгляд исподлобья: — Тебе разве не пора? Сет не смутился ее неприветливости, но ограничился спокойным ответом: — Это я сам решу. В двери приоткрылось окошко, и на путников уставилась пара строгих женских черных глаз в обрамлении загорелых морщинок. — Меня зовут Рэймсс. Я ищу Виктора де Клера. Я его ученик. Мне срочно нужно его увидеть, — скороговоркой проговорил Рэймсс по-арабски. Окошко захлопнулось, снаружи послышались шаги и голоса; через несколько долгих минут (Эва пыталась не оглядываться на Сета, гадая, оставил ли он их), дверь распахнулась полностью. Виктор де Клер был тем, что рисует фантазия при словах «ученый на покое». Высокий, с пронзительными светлыми глазами и поблекшими черными волосами; величавый, с типичным для заслуженной пенсии уплотнением в некогда спортивной талии; в домашних мягких тапках и турецком халате поверх тонкой рубашки и брюк. — Рэймсс! — воскликнул он удивленно, как будто счет слова прислуги розыгрышем. — Как я рад!.. Но он осекся, стоило ему рассмотреть состояние путников. — Господи, вы все в крови. Джемре, шли за доктором, срочно!.. — Не надо доктора. Клянусь, мы в порядке. — Рэймсс зашел внутрь, Эва и Сет протиснулись следом, не желая стоять на виду у случайного прохожего. Или досужих соседей. — Но нам нужно укрытие. И твой совет. Потом мы сразу уйдём. — Да, конечно, но… — Это Эва, — махнул рукой Рэймсс. — Моя каирская коллега и соратница. Однако глаза Виктора вовсю рассматривали другого сопровождающего — высокого, красноволосого и ни капли не стесняющегося своего полуголого вида, срамного для любой из соседствующих в Египте многочисленных культур. Широкий чешуйчатый воротник с аметистами, ляпис-лазурью и другими камнями держал драпировки из черного хлопка, открывавшие вид на загорелую грудь и основание выраженного пресса, которому Виктор позавидовал бы и в лучшие годы. На поясе одеяние крепилось широким кожаным поясом, за который без всяких чехлов были заткнуты хлыст и кинжал; ниже фартук из той же плотной кожи прикрывал очередную драпировку, скрывавшую ноги до середины икры. Обут незнакомец был в сандалии. Несмотря на живое асимметричное лицо, обладавшее причудливой мрачной красотой, гость был похож на статую архаичного бога из бронзы с инкрустацией, как в античных алтарях. Форма его одежды вдруг вызвала у Виктора пугающее дежа вю; невозможная, абсурдная догадка коснулась первобытной суеверности, прежде чем разбиться о скалы рационализма. Да, он видел такое только на египетских фресках. Но это же не значит… — Аш, — представился незнакомец. Виктор кивнул, прогоняя со спины несвойственный жаркому дню холодный озноб, и принялся давать распоряжения относительно гостей.