Шепот голубого миража

Лололошка мчался сквозь пустошь, пробиваясь через само время. Он не видел под ногами земли — только бесконечную холодную тьму, которая обжигала кожу ледяным ветром. Оглушительный свист стоял в ушах. В груди сердце колотилось с невероятным рвением, гнавшее по венам не кровь, а чистую необузданную энергию. Воздух был тяжелым и вязким, он сопротивлялся каждому шагу. Небо было сплошной гниющей, темно-серой хмарью. Свет? Кажется, такое слово пустоши не знакомо.       Лололошка бежал, оставляя за собой короткие яркие желтые вспышки, которые тут же пожирала и растворяла в себе ненасытная пустота. Он не просто бежал — он выгрызал себе право на путь когтями и зубами, чувствуя, как пустошь пытается стереть его, замесить в своей глине. Каждый его шаг отдавался болью в мышцах и в душе. Он бежал по кладбищу времени, где само пространство было соткано из утраты, а каждый клочок серого неба кричал о безысходности.       Вдруг резкий, болезненный толчок в реальность. Из кромешной тишины — в оглушительную гулкость бытия. Из абсолютной черноты — в режущий белый свет. Лололошка пошатнулся, едва удерживаясь на ногах. Свет бил в глаза, заставляя зажмуриться и укрыть глаза в локтевой впадине. Слух заложило оглушительной тишиной, сменившей вой пустоты. Он судорожно глотал воздух — спертый, пахнущий химикатами и… свежей краской.       Его взгляд, залитый слезами от яркого света, медленно привыкал. Лололошка огляделся — он стоял в кабинете. Некогда белоснежные стены — их прошлое выдавали редкие проблески старого цвета — были экстренно перекрашены в голубой, будто кто-то в исступлении швырял в стены банки с краской. Брызги засохли буграми на дорогом оборудовании, запеклись синими слезами на стеллажах, покрыли холодным ледником пол — неряшливые следы чьей-то голубой истерики.       Перед Лололошкой — стол в кляксах от синих чернил, за которым стояла сгорбленная спина в помятом лабораторном халате. Рука с зажатой ручкой нервно с нажимом выводила что-то на бумаге, издавая навязчивый сухой скрежет. На грязной кружке, видимо, из-под кофе, виднелся синий отпечаток ладони. Стул был отброшен в угол — свидетель недавней ярости или отчаяния.       Чужой оранжевый шарф, что коряво, даже лениво держался на плечах, был ярким пожаром в этом синем сумраке. Очки были не на нем — они небрежно висели на абажуре лампы и смотрели аккурат на тяжело вздымающего грудной клеткой Лололошку. А сам он, сгорбленный над столом, был островком плоти и крови в этом склепе. Он работал, не разгибая спины, а его пальцы, испачканные чернилами, судорожно перебирали какие-то чертежи, испещренные такими же синими пятнами.       Несколько секунд Лололошка просто не мог поверить. Он видел его сотни раз в живом Архее, десятки в мертвом, когда тот появлялся в минуты смертельной опасности, но сейчас картина казалась хрупким миражом. Лололошка пытался унять дрожь в коленях и выровнять дыхание, сжигающее легкие.       — Джон… — имя сорвалось с губ надрывисто после марафона по времени и сдавшимся от нахлынувших чувств.       Ученый вздрогнул, но не обернулся. Его плечи напряглись еще больше.       — Красотка, хватит, — голос пытался излучать обыденную язвительность, но проваливался в усталую, изможденную хрипоту. — Я поел. Я поспал. Я помылся! Прекрати приходить. Дай мне хоть немного… покоя.       Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. В глазах заструилась предательская влага, застилая очертания комнаты легкой дымкой.       — Джон… — его голос сорвался, слезы стремительно наворачивались на глазах, а слизь в горле мешала говорить.       Тот неохотно, с театральным вздохом, повернулся. На его лице застыла гримаса раздражения, морщины у глаз стали глубже.       — Да что ты заладил? Других слов не зна?..       Но фраза замерла на его губах. Взгляд, скользнувший по чужой фигуре, застыл. Лицо Джона было бледным, осунувшимся, с темными тенями под глазами. На лацкане халата виднелись размазанные чернила — или то была краска от стен? — а на губах застыла гримаса досады. Но эта гримаса начала таять, уступая место медленному, неверящему оцепенению. Его глаза — немые свидетели бесчисленных бессонных ночей — широко распахнулись. Он видел не привычный силуэт в худи и шарфе, что обычно приходил в минуты особой истощенности и заставлял есть и спать, а бледную фигуру в комбинезоне с белой прядью в спутанных волосах.       Лололошка почувствовал, как по щекам у него катятся горячие слезы. Он медленно, будто боясь разбить хрупкое видение, снял очки. Его глаза, голубые и яркие, блестели нестерпимой влагой. Не от горя. От переполняющей, разрывающей грудь радости.       — Джон… — голос Ло сломался, превратился в хриплый шепот. Он сделал паузу, вбирая в себя воздух, пропитанный горем этой комнаты. — Я… Я вернулся.       Лицо Джона не выразило радости. Оно исказилось в чистейшей леденящей ярости. Все его мышцы напряглись.       — Нет, — его голос был тихим и страшным. Он снова согнулся над столом, опираясь на него руками. — Нет. Довольно. Довольно!       — Джон? — Ло сделал неуверенный шаг вперед, его улыбка померкла.       — Заткнись!! — взревел Джон, и его голос сорвался на истошный, надрывный хрип. Он яростно вцепился в старый деревянный стол, грозясь сломать его. — Хватит! Я больше не могу! Ты… ты всегда приходил, когда я был на грани. Чтобы накормить. Уложить спать. Чтобы остановить. Ты никогда… — его голос снова сломался, в нем послышались слезы, которые он яростно подавлял, — ты никогда не говорил, что вернулся! Это новая жестокость? Самая изощренная? Показать мне то, чего я больше всего хочу, и сделать это самой утонченной пыткой?! Браво! Я снова на секунду поверил! — Его глаза, пылающие диким, безумным огнем, метнулись к Лололошке. — Ты этого добивался?!       — Джон, я не понимаю, — шепотом произнес Ло. Его слезы, не успевшие высохнуть, смазывали контуры предметов, оставляя лишь белые и оранжевые кляксы. Он попытался подойти еще ближе, протягивая руку. — Смотри, я настоящий.       — Врешь!! — Джон резко повернулся к нему, и Ло отшатнулся. Лицо Джона было серым, исхудавшим. Темные тени под глазами были похожи на синяки. — Ты всегда говоришь одно и то же! «Все хорошо, не переживай»… И я ведусь. Каждый раз ведусь, как последний идиот, и позволяю себе надеяться! А потом… потом я снова остаюсь один. В этой дурацкой синей комнате! — Он дико засмеялся, и этот звук был страшнее любого крика. — Это ведь я ее таким выкрасил, знаешь? Чтобы хоть что-то напоминало о тебе. А теперь я ее ненавижу! Я ненавижу этот цвет! Я ненавижу тебя за то, что ты научил меня чувствовать! И я ненавижу себя за то, что до сих пор не могу перестать надеяться!       Джон обратно отвернулся и скрючился, ухватившись за край стола, его плечи бешено вздымались. Он пытался загнать обратно рыдания, которые рвались наружу, сжимая горло спазмом.       — Я искал его везде! Везде! Я следил за появлениями новых парадоксов, пытался понять, где он. Пусто! Будто испарился! Исчез! Уме!.. — его голос сорвался, в глазах начала стремительно набираться влага, он прикрыл рот рукой, чтобы не застонать от отчаяния.       На языке чувствовалась соленость горьких слез и острота всепоглощающей боли. Боли, что окутывала его месяцами, пока он, согнувшись над столом, пытался найти свою потеряшку.       Срываясь на фальцет, скрипучим голосом он продолжил:       — Я не спал, я не ел, я… я почти сошел с ума! И теперь, когда у меня не осталось сил даже на то, чтобы следить за своими базовыми потребностями… ты приходишь и говоришь это? Убирайся! Исчезни!       Он почти рыдал, его тело тряслось от бессильной ярости и отчаяния. Он смотрел на Ло не с радостью, а с ненавистью — ненавистью к миражу, который издевался над его болью.       И тогда Лололошка перестал пытаться что-то объяснить. Он видел только его боль. Он сделал последний шаг, закрывая расстояние между ними, и, прежде чем Джон успел отреагировать, схватил его за руку и с силой прижал ее к своей груди, к сердцу, что колотилось как бешеное под плотной тканью.       — Почувствуй, — прошептал Ло. — Видение не имеет сердца. У него нет тепла. Почувствуй, Джон.       Джон попытался вырваться, но его рука была в тисках. Он чувствовал. Чувствовал бешеный, живой стук под пальцами, который еще не успел утихнуть после марафона. Чувствовал тепло кожи сквозь ткань. Он замер, его взгляд, полный ужаса и неверья, впился в лицо Ло, пытаясь разложить его на пиксели, найти сбой, глюк, любую зацепку собственного воображения, что это обман. Но даже настольная лампа работала исправно.       И тогда он наконец увидел не мираж. Он увидел свежий шрам на скуле. Увидел потрепанный, пропахший дымом и чужим миром белый комбинезон. Увидел в его глазах не шаблонную заботу призрака-сиделки, а настоящую, дикую, всепоглощающую любовь и боль. Такие глаза нельзя сфальсифицировать.       Его рука дрогнула. Стальная хватка ослабла. Он медленно, будто боясь обжечься, повернул свою ладонь и сжал пальцы на руке Ло. Настоящую. Плотную. Теплую.       — Ло?.. — это было не имя, а сдавленный, разбитый шепот. В этом одном слоге поместился весь страх, все отчаяние и та искра надежды, которую он так старательно пытался затоптать.       — Да, это я, — Ло не сдержался и снова заплакал. Он чуть сильнее сжал чужую ладонь. — Я правда вернулся.       И на этот раз, когда он потянул его к себе, Джон не сопротивлялся. Он рухнул в эти объятия, как башня, подкошенная у самого основания. Лололошка обхватил его за плечи, не давая ему упасть, принимая на себя всю тяжесть его изможденного тела, всех этих месяцев отчаяния. Тихий, надрывный шепот Джона утонул в ткани комбинезона:       — Я так долго искал тебя… Я думал, что сойду с ума…       И тогда плотина прорвалась окончательно. Все его напряжение, вся ярость, все месяцы отчаянных поисков и безумной надежды вырвались наружу одним-единственным звуком — сдавленным, горловым рыданием, которое было скорее стоном разрывающейся души. Он вцепился в Ло так, будто хотел спрятать — или спрятаться самому — от всего мира, чтобы больше никогда не потерять. Его плечи содрогались в такт беззвучным, прерывистым всхлипам. Это были не слезы — это было физическое воплощение боли, которая наконец-то нашла выход и превращалась в облегчение.       Лололошка не сдерживался. Он плакал открыто, по-детски, громко и без стыда. Он прижимался щекой к его виску, к этим каштановым, пахнущим печалью волосам, и его слезы текли ручьями, смешиваясь с потом и пылью на его лице.       — Прости, прости, прости, — твердил он сквозь рыдания, гладя его спину дрожащей рукой. — Я так старался вернуться…       Они стояли так посреди синего кабинета-склепа, два островка тепла и жизни в море застывшей печали, и плакали. Плакали от того, что кошмар закончился. От того, что боль уходит, оставляя после себя лишь легкую, почти сладкую ломоту в сердце. Их слезы были не слезами горя. Они были дождем после долгой засухи, омывающим выжженную землю и дающим начало чему-то новому. Настоящему.       Джон глубоко вздохнул, его дыхание уже не срывалось на рыдания, а стало ровнее, хотя слезы все еще катились по его лицу самопроизвольно.       — Заставил же ты меня понервничать, идиот.       Ло рассмеялся, влажно и счастливо.       — Прости. Я больше так не буду.       И впервые за долгие-долгие месяцы в кабинете послышался не скрежет механизмов и не шепот больного сознания, а тихий, счастливый смех, перемешанный со слезами, — звук самого настоящего исцеления.