между нами

      - То есть, твои собственные обещания для тебя ничего не значат, да? Юнги трёт подушечками большого и указательного пальца уставшие глаза, выдыхая судорожно, словно это даётся ему с огромным трудом. Не словно. Так и есть. - Я никогда не думал, что ты такой эгоист. Губы кривятся в невесёлой усмешке. Эгоист. Так вот какой он в глазах любимого человека. От понимания этого становится ещё более паршиво. Противно от самого себя. Юнги до сих пор помнит последний взгляд Чимина, полный разочарования. Следующий за ним хлопок двери отдаётся в ушах снова и снова, заставляя периодически вздрагивать от чрезмерной реальности воспоминаний. Наверное, он сам виноват в этой ситуации. Проблема в том, что Юнги никогда не нравился матери Чимина. Она всегда была из тех женщин, которые мнят, будто знают всё о жизни и о том, что для благополучия всех вокруг важно и нужно. Не говоря уж о том, что желание опекать Чимина у неё всегда зашкаливало со страшной силой. Чимин это оправдывал тем, что ей приходилось воспитывать его без отца. Юнги же думал в ответ, что даже наличие мужчины в семье вряд ли бы исправило ситуацию. Юнги думал, но никогда ничего не произносил вслух. Возможно, это тоже было проблемой. Второй. Когда их отношения с Чимином только начинались, госпожа Пак смотрела на это, как на забаву, от которой её сын, как она считала, скоро устанет. Ей не могло прийти в голову, что Чимин захочет с Юнги большего. Третьей проблемой было то, что госпожа Пак никогда при сыне не показывала своего истинного отношения к их союзу или к самому Юнги. Омерзительно двуличная женщина, что тут скажешь. Ну а проблемой номер четыре стало молчание. Святая уверенность Юнги в том, что говорить Чимину о проблемах, связанных с отношением его матери - глупо. По-детски. Ничего в этом страшного нет, ведь правда? Мало что ли родителей, недолюбливающих возлюбленных своих детей? Он даже понятия не имел, что в итоге окажется в ситуации, которая целиком и полностью обернётся против него. Что в глазах Чимина именно он станет плохим. Юнги пялится в монитор, стараясь заглушить собственные мысли проигрывающимися на повторе битами. Но мысли громче. Обида жжётся внутри. Тоска и печаль накатывают на него всё сильнее. Он уже два дня не видел Чимина, не говорил с ним. Даже не возвращался из студии домой, уверенный, что там никого нет. Меньше всего ему хотелось вариться в своих нескончаемых мыслях, находясь в полном одиночестве. Не сказать, что тут у него какая-то компания, но здесь есть музыка и дела, на которые с горем пополам получается отвлечься. Не так продуктивно, конечно, как хотелось бы, но всё же... Юнги трёт лицо руками. Ставит на паузу бит, понимая, что работать с ним у него просто нет сил. Да и настроение уходит в минус настолько, что непонятно, как потом его возвращать на место. Он знает, что поведение Чимина в их ссору, отчасти его вина. Он понимает, что, наверное, ему нужно было поговорить о том, что госпожа Пак не фонтанирует радостью от того, что Чимин выбрал в спутники жизни Юнги. Госпожа Пак видит в Юнги врага народа. Кого-то, кто только и делает, что тянет Чимина за собой на дно. И всё это - подумать только - потому что он выбрал музыку, как любимое дело и профессию. Юнги много раз слышал от неё пренебрежение. Что-то вроде: - Что ты сможешь дать моему сыну, оборванец? Что-то вроде: - Не понимаю, что он в тебе нашёл. Что-то вроде: - Музыка? Не смеши меня. Твоя музыка никому не нужна. Возомнил о себе не пойми что! Последнее было слишком. Юнги никогда не считал себя великим музыкантом. Но он определённо понимал всю степень своей зависимости от музыки. И то, что к этому всегда подходил чрезмерно серьёзно. Быть трудоголиком и перфекционистом - вот что Юнги умел лучше всего. Так что к себе он мог вынести любое отношение, но только не к тому, чем он жил и дышал. Обида горит в груди. Словно там скрутили раскалённую добела пружину. Юнги очень хотелось закричать, разгромить что-нибудь, сбить в кровь костяшки пальцев, чтобы внутренняя боль немного утихла, переходя во внешнюю. Он ненавидел то, что если он не юрист, не экономист, не врач, то места рядом с Чимином для него, по мнению госпожи Пак, не было. Это сводило его с ума. Потому что если и был кто-то, кто заставлял его забывать о музыке, так это Чимин. Чимин, с его мягкими нежными улыбками и красивым смехом. Чимин, в котором сосредоточилось всё прекрасное в мире, всё самое лучшее, за что Юнги хватался отчаянно, словно утопающий. Чимин, в котором Юнги обрёл покой, понимание, уважение. Чимин, которого хотелось любить и исполнять все его желания, мимолётные капризы, любые хочу, будь это дорогая брендовая вещь или нежный поцелуй чертовски ранним утром, когда Юнги предпочёл бы ещё спать. Они поссорились, потому что после очередных оскорблений госпожи Пак Юнги просто отказался везти её на встречу с родственниками, которая планировалась уже несколько месяцев. Выезжать нужно было ранним утром, но Юнги просто сказал «нет», устав пресмыкаться перед женщиной, которая никогда бы не приняла его в любом случае. Чимин вспылил. И ушёл. Наверняка, он решил, что такой необязательный человек ему не нужен. Может быть, пошёл искать возможность отправить свою мать на встречу каким-то другим способом. Как бы то ни было. Может, если бы Юнги доверился Чимину чуть больше, рассказал, как его угнетает такое отношение к себе, то не произошло бы и этой их ссоры? Кто знает. Юнги откидывается на спинку кресла, прикрывая глаза. Он скучает. Ужасно скучает по возлюбленному. По его голосу, прикосновениям и просто присутствию, всегда действующему исцеляюще и немного отрезвляюще. Чимин обычно не позволял ему слишком сильно вариться в дурных мыслях. Вот как теперь. Но написать ему не решается. Он боится узнать, что в самом деле недостаточно хорош для Чимина. Что ему не место рядом с ним. Он боится, и нельзя его в этом винить. От неожиданного, но негромкого стука в дверь студии Юнги подскакивает, едва не падая вместе с креслом. Он оборачивается, чтобы по очертаниям за матовым стеклом двери попробовать понять, кто пришёл и хочет ли он говорить с этим человеком. Чимина узнаёт сразу. Его невысокая фигура в тёплом пальто кажется какой-то нереальной. Будто это просто его воспалённое и уставшее сознание пытается сыграть с ним злую шутку. Сердце подскакивает к самому горлу. Дышать становится трудно. Юнги непроизвольно стискивает пальцами подлокотники, когда слышит негромкое: - Юнги-хён... я вхожу, хорошо? Он знает пароль от студии. И Юнги никогда ещё не был рад этому так сильно, потому что у него просто нет сил встать и открыть самому. Когда замок негромко щёлкает, дверь открывается, чтобы ненадолго впустить в сумрак студии свет из коридора. И Чимина, держащего в руке объёмный пакет, от которого тут же тянет приятным запахом еды. - Привет, - говорит Чимин, закрывая за собой дверь. Юнги кажется, что сейчас всё будет между ними максимально неловко, но Чимин ведёт себя спокойно и без нервозности. Он ставит пакет рядом с диваном, стаскивает с себя объёмную чёрную кепку - его волосы при этом так очаровательно и мило топорщатся, что Юнги чувствует, как тяжесть, поселившаяся в груди, немного отступает, - снимает пальто, всё это вешает на вешалку у двери. А потом поворачивается к нему. В тёплом свитере, джинсах и растрёпанный, без привычного ежедневного макияжа, с усталостью в глазах, которая зеркалит ту же, что мучает Юнги эти дни - он выглядит, как само совершенство. Как вообще такое возможно? От него пахнет осенью, немного кофе и городом. Удивительно успокаивающе. - Ты должен был мне сказать, - негромко говорит Чимин. Его голос звучит без обвинений, он просто констатирует факт. - Ты должен был, Юнги, - качает он головой, вздыхая. Юнги и хотел бы спросить - что именно? Но он знает. - Мне казалось, это будет глупо и по-детски. Она - твоя мать. И я бы не хотел выглядеть как кто-то, кто настраивает тебя против неё. Чимин кусает губы. Отходит к дивану, садится на него, сутулясь и опуская голову. - Мне так стыдно, - бормочет он. - Как я вообще не увидел этого всего? - Мы с ней хорошо скрывались, - невесело усмехается Юнги. И тут же встаёт с кресла, чтобы пересесть к Чимину, аккуратно обнимая его поникшие плечи. - Прости меня, Юнги, - тот тут же оборачивается, ласковым котом жмётся, обнимает за шею. Дышит куда-то в висок так, словно собирается заплакать. - Прости за всё, что сказал. И за то, что не видел. Она не имела права... - Что произошло? - мягко спрашивает Юнги, обнимая Чимина крепко, но аккуратно, словно это его самая огромная драгоценность. Не словно. Так и есть. - Она просто начала наседать на меня, - бормочет Чимин. - Говорить, что всегда знала, что ты с гнильцой. Я никогда не слышал, чтобы она такое о тебе говорила! И тут вдруг... начала пытаться убедить меня, что ты мне не пара, что ты меня не заслуживаешь. Такой бред несла. Юнги чувствует, будто внутри всё забивает острыми гвоздями. И дышать снова трудно. Единственное, что удерживает его сейчас - руки Чимина, гладящие его по волосам. Губы, касающиеся щеки аккуратно и нежно. - Эй, - Чимин чувствует, как напрягаются его плечи, видимо, немного отстраняется. - Юнги... я знаю, что она говорила тебе много всякого дерьма. Но ничто из этого не является правдой, слышишь меня? - В самом деле? - еле слышно спрашивает Юнги. - Да. Ты делаешь меня самым счастливым. И только тебя я вижу рядом с собой на всю оставшуюся жизнь. К тому же, твоя музыка великолепна. Если она не может оценить твой талант и труд - это её личные проблемы. Понимаешь? Её мнение - просто её личный мусор в голове. Он не имеет никакого отношения к настоящему положению вещей. - Мне жаль... - хрипло шепчет Юнги, - что я не доверился тебе раньше. Что не рассказал. Мне казалось, что это просто её отношение, что оно никак не сможет повлиять на нас. - Так и есть, - говорит Чимин убеждённо. - Не сможет. Я больше не позволю. Он касается своими тёплыми мягкими ладонями щёк Юнги. Заглядывает ему в глаза и улыбается уголками губ. - Веришь мне, Юнги-хён? - Верю тебе, Чимини. Они целуются. Короткими нежными касаниями, медленно переходящими в более глубокую и сладкую ласку. Осторожную, трепетную, но такую необходимую. Вместо острых гвоздей в груди Юнги теперь бабочки, словно он безгранично счастлив. Впрочем, нет. Не словно. Так и есть.