По ту сторону кроличьей норы

      — Вы не хотите говорить о своих родителях? Мы можем отложить эту тему.       Мидзуки ответила не сразу. Тишина тянулась, пока её взгляд бродил по стенам, украшенным одинаково строгими рамками с дипломами и сертификатами. У самого плинтуса отклеилась тонкая полоска обоев и едва заметно шевелилась от сквозняка, бежавшего по полу. Мелочь, которую легко пропустить, если умеешь держать внимание на главном. Но когда мысли расползаются, цепляешься именно за такие изъяны, как за трещины в собственной защите.       — Не то чтобы не хочу, — произнесла она, выбирая слова наощупь, — просто… не вижу в этом смысла.       Девушка выдохнула, и её взгляд нехотя вернулся к женщине напротив.       — Они никогда не играли особой роли в моей жизни. Но если для вас это важно: отец — начальник отделения полиции, мать — врач-реаниматолог. Родилась я… «случайно».       — Случайно?       — Они не хотели детей. Мама забеременела слишком поздно, и они решили оставить всё как есть. Так и жили потом порознь. Они не интересуются мной, я — ими.       Мидзуки чуть отвела взгляд, намереваясь вернуться к той отклеившейся полоске обоев, но глаза упёрлись в пустой участок стены. Женщина в кресле слегка наклонилась вперёд.       — Вы говорите о них так, словно это люди без лица, — произнесла она спокойно и положила руки на подлокотники. — Не враги, не друзья. Просто фигуры, стоящие где-то за кулисами вашей жизни.       Мидзуки чуть дёрнула плечом.       — Наверное.       — Отсутствие связи — это тоже форма связи, — продолжила женщина, не отрывая взгляда от лица девушки. — Иногда даже более крепкая, чем мы думаем. Она незаметно определяет, что именно мы считаем близостью и что готовы отвергать.       В комнате снова зазвенела тишина. Где-то за окном проехала машина, фары скользнули по стене, на мгновение осветив ту самую отклеившуюся полоску обоев — раздражающую метку, к которой всё время возвращается взгляд.       — Вы говорите, что они не интересуются вами, — мягче добавила собеседница, — но мне кажется, часть вас всё же продолжает ждать, что однажды они посмотрят в вашу сторону.       — Что вы хотите этим сказать?       — Иногда то, что мы называем безразличием, является всего лишь способом не испытывать лишний раз боль. Особенно если в прошлом нам дали понять, что ждать бессмысленно.       С улицы донёсся приглушённый рёв двигателя мотоцикла и быстро смолк, будто его проглотил влажный осенний воздух, не дав шанса отвлечься на посторонние звуки.       — Я не жду, — отозвалась Мидзуки слишком поспешно, пальцы её правой руки сжались в кулак на колене.       Эта скорость лишь подчеркнула сопротивление. Женщина в кресле чуть откинулась назад.       — Возможно. Но вы тратите много сил, чтобы не ждать. И, похоже, есть история, которую вы храните глубоко в себе.       Мидзуки сжала пальцы сильнее.       — Если и есть история, она неважна.       — Обычно мы так говорим о тех историях, — мягко ответила женщина и провела ладонью по блокноту, разглаживая страницу, — которые всё ещё болят.       Мидзуки впервые позволила плечам опуститься — едва заметно, но достаточно, чтобы ощутить, как тяжело было держать их расправленными всё это время. Она перевела взгляд к окну, цепляясь за серый прямоугольник, как за спасительный трос. Смотреть на женщину было невыносимо: выжженные, почти белые волосы не просто резали память, а поднимали из глубины образ, от которого сжималось сердце.

***

      Мидзуки вырвалась из чёрной воды и с шумом втянула в лёгкие прохладный воздух, от которого сразу запершило в горле. Её скрутил резкий кашель, а в ушах стоял глухой гул, и сердце стучало где-то в глубине черепа, отбивая неровный ритм паники. Мутная поверхность озера дрожала от её резких движений, вода хлюпала у самого подбородка, пока она судорожно оглядывалась по сторонам. Над водой, чуть дальше, торчали обломанные рёбра моста — того самого, который ещё недавно казался невероятно крепким. Мост был новым, с толстыми досками и металлическими креплениями, он не должен был поддаться её весу, но треснул, как тонкая скорлупа, и теперь обломки покачивались на поверхности.       Холод забрался под кожу, одежда тянула вниз, отяжелев от воды. Каждый гребок в сторону суши давался с усилием: пальцы сводило судорогой, дыхание рвалось короткими порциями, и рот наполнялся привкусом тины. Добравшись до берега, Мидзуки зацепилась ладонями за влажный камень и медленно вытянула себя на землю. Ветер шевелил кроны деревьев, но даже птиц было не слышно. Девушка опустилась на колени, с ладоней стекали тонкие струйки в землю. Пальцы нащупали прядь волос, и она начала аккуратно выжимать их, чувствуя, как освежающие дорожки сбегают по шее. Затем взялась за подол майки, оттянула её от себя, позволяя воде вылиться на землю. Мидзуки оглянулась: между стволами мелькали узкие аллеи, а где-то в тени скрипнули качели, качнувшись под порывом ветра.       — Есть кто-нибудь...?       В ответ — тишина. Девушка, дрожа от холода, покинула пределы парка, мокрые кроссовки противно хлюпали при каждом шаге. Асфальтовая дорожка вывела к пустой улице, и с первого шага стало ясно: здесь что-то не так. Ни голосов, ни шума моторов, ни привычного городского гула. Только ветер, который то и дело подхватывал забытые кем-то обрывки афиш и газет, гнал их по пустым дорогам и швырял в стены домов. Фонари не горели. За тёмными окнами не замечалось никакого движения: ни отблеска телевизора, ни дрожащего света лампы, ни силуэта человека, выглядывающего на шум. Город казался погружённым в глубокий, беззвучный сон. Она достала телефон и нажала на кнопку — чёрный экран. Попробовала включить снова — безрезультатно.       — Ну конечно, — пробормотала она вслух и почувствовала, как голос странно гулко отозвался в пустоте, — он же насквозь промок.       Дальше идти было бессмысленно. У остановки, под матовой крышей, Мидзуки села на лавку, прижимая к себе колени и обхватывая их руками. Ветер заглядывал и сюда, скользил по ногам, цеплялся за капли на одежде и приносил с собой редкое постукивание чего-то неизвестного вдалеке.       Время тянулось. Прошло, наверное, около получаса, но на улице так и не появилось ни одной машины. Ни силуэта прохожего, ни далёких шагов, ни собачьего лая. Только пустота, которая с каждой минутой становилась всё тяжелее и давила на плечи. Мидзуки впервые ощутила, как холод страха разливается по спине и стекает вниз, к пояснице. Казалось, что город не просто пуст, а выжжен изнутри, и она — единственная, кто здесь остался.       На стоянке рядом с остановкой она нашла городской велосипед с тонкой рамой и облезлой наклейкой на боковой трубе. Девушка прокатила его к бордюру и проверила педали: одна крутилась свободно, вторая на миг прилипла, но затем поддалась с тихим скрежетом. Она села, оттолкнулась и медленно поехала в сторону дома, чувствуя, как ветер обдувает мокрую одежду и заставляет дрожать ещё сильнее.       Город тянулся в беззвучную пустоту. Редкие рекламные щиты стояли с ободранными краями, ветер цеплял бумагу, на миг прижимал её к металлу, а потом срывал, унося дальше по улице. Она ехала и вслушивалась в завывание ветра в проёмах переулков. Ни шагов. Ни голосов. Ни далёкого шума трассы, который обычно звучит по городу фоновым гулом. У светофора Мидзуки притормозила по привычке, поставив ногу на асфальт. Лампочки не горели, а узкие провода дрожали на ветру, переплетаясь друг с другом. На перекрёстке — ни машин, ни велосипедов, ни пешеходов, застывших в ожидании зелёного сигнала.       В груди стало тесно. Сначала — как бывает, когда слишком быстро идёшь в гору и дыхание сбивается. Затем иначе: пусто, холодно. Она ёрзнула на сиденье и взяла руль крепче, чувствуя, как намокают ладони. Мысли разбежались по сторонам, оставалась одна:

«Где все? Где я? Что происходит?»

      На витрине булочной висела табличка «открыто», но дверь не поддавалась: автоматический механизм умер, и даже привычного «дзынь» колокольчика не прозвучало бы, дёрни она за ручку. В нос ударил запах прелого хлеба, застоявшегося за стеклом. Возле аптеки трепыхался флаг с логотипом, хлопая тканью невпопад ветру. В автомате с напитками виднелись пустые квадраты, а стекло отражало размытую фигуру с мокрыми волосами и серый свет вместо неба.       На длинной прямой улице ветер усилился, бил навстречу, стекал по рукавам и забирал тепло из пальцев. Руки затекали, в плечах заломило, будто кто-то положил сверху что-то тяжёлое. Височная кость пульсировала в такт педалям. В какой-то момент дыхание пошло неровно — короткие вдохи, чуть длиннее выдохи, но они не приводили к покою, только подбивали в рёбра изнутри. Поднялась давно знакомая ей паника. Холодная волна покатилась от затылка к груди, пальцы на руле онемели, став ватными и непослушными. Внутри что-то сжалось, она остановилась, поставила ногу на асфальт и закрыла глаза.       Пауза на один удар сердца. Второй. Третий.       До четырёх — вдох.       Держать.       До восьми — выдох.       Так учили на стрельбе: дыхание — прицел. Вдох — прицельная линия выпрямляется. Выдох — выстрел. Здесь стрельбы не было, но привычное движение дыхания вернуло крошечный кусочек контроля. Мидзуки поехала ещё медленнее и стала всматриваться в каждую деталь. Фиксировать вещи успокаивало. Куртка на спинке стула в пустом салоне на первом этаже, забытая кем-то второпях. В ларьке с цветами — ведро с водой и один накренившийся подсолнух, чьи лепестки уже начали темнеть по краям. На детской площадке верёвочная лестница чуть стучала о пластик, а цепи качелей покачивались так ровно, будто кто-то только что слез и ушёл.       Она поймала себя на том, что ждёт чьего-то движения в окне, шевеления шторы, бликов экрана. Ничего. Мидзуки свернула на улицу, ведущую к её дому, и по привычке подняла голову: на балконе третьего этажа обычно сушили бельё, но теперь верёвки были пусты, и только одинокая прищепка висела, зажав пустоту. Над входом в подъезд погасла лампочка. Сердце стучало громче, чем колёса велосипеда. Она поймала ртом воздух, как человек, выходящий из бассейна, и снова:       До четырёх — вдох.       До восьми — выдох.       Девушка поднималась по лестнице на ощупь, задерживаясь на каждом пролёте и вглядываясь в прямоугольники лестничных окон. Иногда она останавливалась, чтобы прислушаться: сверху — тишина, снизу — тишина. Даже собственное дыхание казалось чем-то слишком громким. В квартире она по привычке носком сбросила обувь, надела мягкие тапочки и провела рукой по комоду — на полке лежал ровный слой пыли.       — Как… — слова вышли едва слышно, и она отряхнула руку о штаны. — Я же убиралась недавно…       Она вслушалась в тишину, а потом резко, с нарастающим раздражением, сказала громче:       — Да что вообще происходит?!       Щёлкнула выключателем. Лампа даже не дрогнула. Телевизор тоже молчал, чёрный экран отражал бледный квадрат окна. Холод от мокрой ткани пробирался под кожу, плечи начали мелко дрожать. Она стянула её, положила их в корзину для стирки и переоделась в сухие спортивные штаны и майку. Влажные волосы всё ещё липли к шее, но мягкая ткань на руках и груди чуть вернула ощущение, что тело — всё ещё её.       Мидзуки неподвижно сидела в кресле, сжав руки на коленях. Взгляд упирался в одну точку на ковре, но она её не видела — мысли ходили по кругу, как заевшая пластинка. В груди нарастало ощущение, что с ней что-то не так, что реальность чуть сдвинулась, и она перестала понимать, как действовать дальше.       Девушка медленно подняла глаза к окну. За стеклом сгущались сумерки, очертания домов становились размытыми. Оставаться здесь казалось самым безопасным решением, но сидеть в этой тишине, не зная, что произошло снаружи, было невыносимо. Она встала, подошла к шкафу и достала рюкзак. Внутрь положила сменную одежду, аптечку, пару бутылок воды. На кухне, открыв ящик, достала старый складной нож. Мидзуки не знала, что именно ждёт её за дверью и когда она сможет вернуться. Но мысль о том, что все вокруг могли уже покинуть город, не давала покоя.

«Может, пропустила новости, предупреждения, сигналы?»

      Девушка покачала головой, отгоняя эти догадки. Всё это звучало слишком нелепо. И всё же сидеть сложа руки она не могла. Мидзуки стояла у двери, держа руку на металлической ручке, и мысленно прокручивала план.

«Выйти из дома и проверить ближайшие улицы. Нужно понять, действительно ли город пуст. Дойти до станции метро или автобусной остановки. Если транспорт работает, это может означать, что ситуация не так критична. Если нет — придётся искать укрытие в другом месте».

      Она решила, что будет держаться открытых пространств, чтобы видеть, кто или что приближается, но при этом запоминать пути к подъездам, дворам и подвалам, куда можно быстро скрыться. В голове отметила ещё одну цель: найти хоть кого-то, кто сможет объяснить, что происходит. Неважно, сосед, прохожий или случайный водитель. Главное — не оставаться в информационном вакууме.       Мидзуки понимала, что этот план может рассыпаться в любую секунду, но сейчас он был единственной ниточкой, за которую можно держаться. Сжав ремни рюкзака, она вышла из подъезда и сразу ощутила, как темнота давит на глаза. Ни одного фонаря, ни огонька в окнах — только редкие отблески от неба, где сквозь рваные облака пробивалась бледная луна.       Она шла медленно, прислушиваясь. Город был слишком тихим — не просто безлюдным, а будто вымершим. В первом магазине за углом полки стояли полные, но света не было. Второй, третий, четвёртый — все двери открывались, ни замков, ни сигнализаций. В одном строительном магазине она нащупала на витрине небольшой фонарик и достала из рюкзака кошелёк. Мидзуки положила на кассу несколько купюр, а рядом — сложенный листок бумаги с короткой надписью: «Взяла фонарик. Деньги у кассы».       Свет фонаря выхватил из темноты витрины, брошенные тележки и раскрытые коробки с товаром. Дальше, на углу, она заметила кафе. Дверь была распахнута настежь, а на столах стояли тарелки с нетронутыми блюдами, чашки с остывшим кофе, и стулья были отодвинуты так, будто люди встали в спешке и не вернулись. Мидзуки замерла, глядя на эту картину. Это не походило на медленное исчезновение. Здесь всё кричало о том, что люди ушли — или были вынуждены уйти — в один и тот же момент. И чем дольше она смотрела на эти застывшие сцены, тем сильнее в груди росло ощущение, что она опоздала к чему-то важному.       Девушка шла по пустой улице, а в голове назойливо вертелась одна мысль: что, если всех предупредили? Может, по телевизору или через экстренные уведомления пришло сообщение о приближающемся сильном землетрясении, а она проспала, не услышала, не заметила. Токио знал толчки, но за всю её жизнь здесь не было ничего по-настоящему разрушительного. И всё же прогнозы говорили, что рано или поздно это случится. Может, это и был тот самый момент, когда город должен замереть в ожидании удара, а люди — уйти в безопасные зоны.       Она попыталась вспомнить, слышала ли хоть один сигнал тревоги, сирену, хоть что-то. Ничего. Только тишина. И чем больше она об этом думала, тем сильнее ощущала, что логики в происходящем нет. Если это эвакуация — почему всё осталось открытым?       — Что вообще за чертовщина здесь творится…       Неожиданный звук за спиной заставил вздрогнуть и резко обернуться. На остановке, в нескольких метрах от неё, вспыхнул рекламный щит. Сердце ухнуло вниз, но ноги сами понесли вперёд, и она побежала. Мидзуки врезалась ладонями в стекло щита и вгляделась в буквы, которые медленно сменяли друг друга:

«Игровая арена находится там»

      Под надписью мигала стрелка, указывающая куда-то в сторону узкой улицы. Мидзуки перевела взгляд туда и заметила, что вдалеке, за двумя или тремя кварталами, в одном из зданий горел свет. Она замерла на секунду, прислушиваясь к ночи. Ни шагов, ни голосов, только тихое потрескивание лампы в щите. Сжав ремни рюкзака, она пошла быстрым шагом, стараясь не думать ни о том, что это может быть ловушкой, ни о том, почему свет мог зажечься сам. Сейчас у неё была только одна мысль: дойти и увидеть, есть ли там хоть кто-то. И чем ближе становилось здание, тем сильнее в груди переплетались страх и надежда.

***

      Железный ошейник плотно обхватывал шею и натирал кожу при каждом повороте головы. Мидзуки несколько раз пыталась просунуть пальцы между металлом и кожей, но замок не поддавался и при каждом движении неприятно царапал. За большим круглым столом сидели десять человек: мужчины и женщины разного возраста. У кого-то руки лежали на коленях, у кого-то были сцеплены в замок на столешнице, побелевшие от напряжения. Лица оставались напряжёнными, а в глазах стояло одинаковое выражение страха и растерянности.       Перед Мидзуки стоял плоский чёрный монитор, на его корпусе виднелись мелкие царапины и пыль по краям, которую она машинально стёрла пальцем. Никто не говорил, в тишине было слышно, как кто-то с дальнего края стола тихо втянул воздух и откашлялся в кулак.       — Вы знаете, что произошло? Где все люди? — наконец спросила она, нарушив молчание.       — Это суд Господень! — с жаром ответил мужчина лет пятидесяти, крепко сжимая в руке потемневший от времени металлический крестик. — Мы живём в дни, о которых предупреждали пророки. Всё вокруг — знамение, чтобы мы отвернулись от греха и вернулись к Нему. Молись, дочь моя, молись, пока ещё есть время! Господь очистит землю, и только покаявшиеся обретут милость.       — Мужик, хватит, — недовольно бросил другой, сидевший напротив, его стул скрипнул, когда он откинулся на спинку. — Ты только всех пугаешь.       Мидзуки почувствовала, как напряжение в комнате сгущается.       — Может, хватит спорить? — тихо произнесла женщина с седой косой, сидевшая сбоку. — Мы даже не понимаем, где находимся. Надо собраться и подумать.       — А что тут думать? — перебил её худощавый парень в толстовке и нервно дёрнул за свой ошейник, отчего металл неприятно звякнул. — Нас похитили. Это какой-то эксперимент. Видите эти ошейники? Наверняка нас будут проверять… на что-то.       — Ты бредишь, — фыркнула девушка с ярко накрашенными губами и скрестила руки на груди. — Если бы это был эксперимент, здесь были бы камеры.       — А ты уверена, что их нет? — тихо спросил мужчина в очках, впервые подняв голову. — Может, мы уже под наблюдением.       Слова повисли в воздухе, и все невольно оглянулись на стены, потолок, даже на чёрные экраны перед собой. Мидзуки почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она слушала их голоса, но слова проходили мимо, теряясь в шуме крови в ушах. Ошейник давил, напоминая о себе с каждым вдохом. Девушка пыталась уловить логику в происходящем, но всё распадалось на обрывки: чёрный экран, чужие лица, тишина, прерываемая резкими голосами. Кто они? Почему именно эти люди? И главное — кто держит их здесь и наблюдает ли кто-то сейчас за каждым её движением?       Внутри росло странное чувство: смесь страха и любопытства. Страх — от неизвестности, от невозможности контролировать хоть что-то, от того, как сильно забилось сердце. Любопытство — от того, что за этой неизвестностью, возможно, скрывается ответ, который изменит всё. Она поймала себя на том, что изучает лица за столом: дрожащие руки мужчины с крестиком, напряжённую линию губ девушки с яркой помадой, пустой взгляд парня в толстовке. Каждый из них что-то скрывает. И, возможно, разгадка не только в том, где они, но и в том, кто они друг для друга в этой странной ловушке.       Мидзуки медленно отвела взгляд от спорящих и стала изучать комнату. Гладкие стены без швов, будто отлиты из единого куска серого материала, на них не было ни розеток, ни выключателей. Потолок — слишком ровный, без ламп или вентиляционных решёток. Свет исходил откуда-то сверху, но источника видно не было, и от этого казалось, что само пространство светится.       — Здесь что-то не так… — прошептала она и не сразу заметила, что сказала это вслух.       В этот момент в комнате что-то щёлкнуло, и все вздрогнули. Через долю секунды все чёрные экраны ожили одновременно. Мёртвые панели вспыхнули холодным белым светом, и на каждом проступил один и тот же текст, который стал озвучиваться женским голосом откуда-то сверху.

Игра: «Последний вопрос»

Сложность: Четвёрка бубен.

Количество игроков: Десять.

Правила игры: Каждому игроку на шею вешается ошейник, который в случае проигрыша дисквалифицирует игрока. Перед вами мониторы, на которых будут отображаться разного рода вопросы и четыре ответа к каждому. Внимание, правильный ответ всегда только один.

Время, чтобы определиться с ответом, — одна минута.

Вам запрещено переговариваться или подсказывать во время игры. Всего в викторине будет десять вопросов, которые расскажут о вашей эрудированности.

Удачи, и пусть выиграет наиумнейший!

      — Это же… это очень похоже на «Кто хочет стать миллионером»! — вдруг выкрикнула девушка с ярко-алой помадой. — Может, в конце нас ждут деньги?       Мидзуки медленно подняла бровь и повернулась к ней, не веря, что в такой момент кто-то способен думать о призах.       — Ты серьёзно? Приз здесь — твоя собственная жизнь.       Девушка с помадой на секунду отвела взгляд, уголки губ опустились, но в глазах оставался скепсис.       — Ну… может, ты просто драматизируешь, — пробормотала она, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.       — Она права, — тихо вмешался мужчина в очках и поправил дужку на переносице. — Вы думаете, для чего эти ошейники? Это не декорация.       Кто-то в дальнем конце стола нервно сглотнул. Пальцы мужчины с крестиком заёрзали по столешнице, а парень в толстовке перестал качаться на стуле и уставился в чёрный экран перед собой.       — Может, это какой-то эксперимент, — предположила девушка с помадой уже менее уверенно, и её пальцы начали теребить край рукава. — Психологический. Или… социальный.       — Эксперимент? — хмыкнул парень в толстовке и покачал головой. — Слишком дорого и слишком опасно. Это не университетская лаборатория.       — Тогда… — женщина с седой прядью в волосах замялась и прижала ладонь к груди, — тогда это чья-то игра. Для тех, кто может позволить себе наблюдать, как другие…       Она не договорила. В этот момент все экраны перед ними огласили первый вопрос:

Вопрос №1: Кто впервые описал циркуляцию крови в организме человека?

A: Гален

B: Уильям Гарвей

C: Андреас Везалий

D: Ибн ан-Нафис

      Из колонок под потолком раздался механический голос:       — Время пошло. Одна минута. Подсказки запрещены. Обсуждение запрещено.       Сразу вслед за этим — отсчёт секунд: шестьдесят… пятьдесят девять… пятьдесят восемь… Мидзуки почувствовала, как в ней на секунду вспыхнуло облегчение, — вопрос из её области. Она вспомнила лекцию по истории медицины: XVII век, Англия, Гарвей, доказавший, что сердце действует как насос, а кровь движется по замкнутому кругу.       Но вместе с уверенностью пришло и странное чувство: слишком просто для начала… или это ловушка? Она знала, что Ибн ан-Нафис описал малый круг кровообращения ещё в XIII веке, но именно Гарвей получил признание в Европе за полное описание системы. Звук отсчёта продолжал давить, и каждая секунда отзывалась в висках. Мидзуки сжала кулаки, чтобы не выдать своей уверенности, пальцы коснулись сенсорной панели под буквой B. Она знала: Уильям Гарвей, 1628 год, трактат Exercitatio Anatomica de Motu Cordis et Sanguinis in Animalibus.       Двадцать… девятнадцать… восемнадцать… Краем глаза она заметила, как девушка с помадой металась между вариантами, то и дело прикусывая губу, а мужчина в толстовке, наоборот, замер, глядя в экран, будто надеялся, что ответ сам всплывёт в голове.       Пять… четыре… три… два… один.

***

      Полутёмная аудитория. Жалюзи на окнах опущены не до конца, и сквозь узкие щели пробивались полосы бледного дневного света, ложась на ряды парт и спинки стульев. С утра шёл сильный дождь, на подоконнике ещё блестели капли. Мидзуки сидела на третьей парте, ближе к окну. Она чуть сдвинула стул в сторону, чтобы видеть доску под удобным углом, и положила на край стола раскрытую тетрадь. Внутри страницы уже были исписаны ровными строчками, а на полях виднелись короткие пометки, сделанные простым карандашом. У доски стоял высокий, сухощавый мужчина в аккуратно застёгнутом сером пиджаке. Он без лишних движений медленно выводил на чёрной поверхности доски круги и стрелки.       — Гарвей, тысяча шестьсот двадцать восьмой год, — произнёс преподаватель, не оборачиваясь, продолжая чертить на доске. — Exercitatio Anatomica de Motu Cordis et Sanguinis in Animalibus.       Он сделал короткую паузу, стряхнул мелкую пыль с пальцев и добавил:       — Это труд, в котором впервые было доказано: сердце — это насос. Кровь движется по замкнутому кругу, а не исчезает в тканях, как считали раньше.       В аудитории кто-то тихо щёлкнул колпачком ручки. Лектор провёл на доске толстую стрелку от сердца к лёгким, затем обратно к большому кругу.       — До Гарвея господствовала теория Галена. Считалось, что кровь образуется в печени, расходуется в органах и не возвращается. Гарвей же показал: объём крови, который сердце перекачивает за час, превышает вес всего тела. Значит, она должна циркулировать.       В паузах между его фразами было слышно, как дождь барабанит по подоконнику, а в заднем ряду кто-то медленно перелистывает страницы тетради. Лектор подошёл к столу, взял с него тонкую книгу в тёмном переплёте и поднял её, показывая студентам.       — Вот издание 1653 года, латинский текст. Обратите внимание на язык — Гарвей не строил догадок, он измерял, считал, проверял.       Он положил книгу обратно на стол, вернулся к доске и, глядя на схему, сказал чуть тише:       — Это был поворотный момент в медицине. С этого началась физиология как наука.       Мидзуки записывала каждое слово, выводя латинское название медленно, стараясь не ошибиться в буквах. В какой-то момент девушка подняла взгляд и замерла, наблюдая, как на стекле окна шустро стекают капли, оставляя за собой тонкий, дрожащий след, и одна капля догоняет другую.

***

      Экран мигнул, механический голос произнёс:       — Правильный ответ: B. Уильям Гарвей.       В ту же секунду раздался резкий металлический звук. Девушка с яркой помадой вздрогнула, пальцы судорожно сжали ошейник. Её крик сорвался на первом же звуке и оборвался, как будто кто-то выдернул шнур из розетки. Она осталась сидеть, широко раскрыв глаза, но уже без голоса. А по линии нежной шеи стекали красные дорожки, впитываясь в воротник блузки.       Парень в толстовке даже не успел ничего понять: его тело просто обмякло, голова безвольно упала на грудь, и руки соскользнули со стола. Остальные сидели неподвижно, будто боялись, что любое движение привлечёт к ним внимание невидимого палача. Холодная дрожь медленно поднялась по позвоночнику Мидзуки и растеклась по плечам. Сердце било в рёбра слишком быстро, но она заставила себя дышать ровно. Лицо оставалось неподвижным, взгляд — прямым. Она знала: малейший признак страха — и ты уже показала, куда можно ударить.

«Их убило... током?»

      Никто не шевелился. Женщина с седой прядью медленно отодвинула стул назад, будто хотела увеличить расстояние между собой и телами, но не решалась встать. Мужчина в очках опустил взгляд в стол и судорожно сжимал и разжимал кулак, словно проверяя, чувствует ли ещё руку. Девушка в свитере прижала ладони к лицу, но плечи её выдавали: она едва сдерживала рвущийся наружу крик, тело сотрясала мелкая дрожь.       Мидзуки сидела неподвижно, будто вросла в стул. Она ощущала, как сердце бьётся слишком быстро, но дыхание оставалось ровным, — привычка, выработанная годами работы в операционной. Внутри же всё было иначе: холодная волна осознания прокатилась по телу и осела где-то в животе. Это не игра, не психологический тест, не постановка. Здесь смерть мгновенная, без предупреждения и права на ошибку.       Она поймала себя на том, что автоматически оценивает состояние остальных: бледность кожи, дрожь в руках, расширенные зрачки. Паника. У кого-то начнётся гипервентиляция, у кого-то — ступор. Если дойдёт до физического коллапса, помочь будет некому. И всё же среди этого хаоса в глубине сознания уже формировалась мысль:

«Я должна продержаться. Не просто угадать ответы, а понять, кто за этим стоит. И почему выбрали нас».

      Экраны вспыхнули, и на чёрном фоне проступили новые строки:

Вопрос №2: Какое из этих произведений искусства было создано раньше остальных?

A: «Рождение Венеры» — Сандро Боттичелли

B: «Тайная вечеря» — Леонардо да Винчи

C: «Сотворение Адама» — Микеланджело

D: «Школа Афин» — Рафаэль

      — Время пошло. Одна минута. Подсказки запрещены. Обсуждение запрещено.       Отсчёт снова начал давить: шестьдесят… пятьдесят девять… пятьдесят восемь… Мидзуки нахмурилась, глядя на экран. Это была не её область, но память зацепилась за что-то далёкое. «Рождение Венеры»… Боттичелли… Она вспомнила экскурсию во Флоренции, куда ездила несколько лет назад на медицинскую конференцию. В свободный день она зашла в галерею Уффици, и гид — пожилая итальянка в очках на цепочке — рассказывала, что эта картина была жемчужиной раннего Возрождения, написанной в середине 1480-х годов, ещё до того, как Леонардо создал свою «Тайную вечерю».       Девушка перебрала в голове даты, засевшие когда-то из уроков искусства: Микеланджело расписывал Сикстинскую капеллу уже в начале XVI века, Рафаэль писал «Школу Афин» примерно в то же время, между 1509 и 1511 годами. Леонардо — конец XV века, «Тайная вечеря» датируется 1495–1498 годами. Значит, логично… «Рождение Венеры» — самое раннее. Однако на фоне всех размышлений о словах гида проступило ещё одно воспоминание.

***

      Девочка сидела за низким деревянным столом в классе кружка изобразительного искусства. Зимой в помещении пахло мандариновой кожурой, которую кто-то сушил на батарее. За окном хлопья снега прилипали к стеклу и таяли, оставляя прозрачные дорожки, по которым медленно сползали вниз. На стене висел календарь с репродукциями европейских картин. В тот день учительница, госпожа Такахаси, принесла толстый альбом в бежевом переплёте. Она раскрыла его на развороте, и на стол легла «Рождение Венеры». Бумага чуть поблёскивала в свете лампы, а краски казались теплее, чем всё, что было за окном.       — Это Боттичелли, — сказала она, проводя тонким, чуть дрожащим пальцем по линии плеча Венеры. — Италия, XV век. Видите, как он пишет кожу? Как будто свет проходит сквозь неё.       Мидзуки наклонилась ближе. Учительница рассказывала о Леонардо, Рафаэле, Микеланджело: кто жил раньше, кто позже, как менялась манера письма. Дома девочка аккуратно вырезала из старого календаря крошечную репродукцию «Рождения Венеры». Острыми школьными ножницами она старалась не задеть нежные линии волос, и, когда закончила, положила картинку на ладонь, как что-то хрупкое.       На стене над её письменным столом уже висели вырезки из журналов — кусочки морских пейзажей, фрагменты архитектуры, лица, которые казались ей красивыми. Венера заняла место в центре, приколотая блестящей кнопкой. Вечерами, когда за окном темнело и в комнате оставался только тёплый круг настольной лампы, Мидзуки садилась с тонкой кистью и баночкой воды. Она пыталась повторить изгибы золотистых прядей, но краска ложилась неровно, а линии дрожали. Иногда она злилась, смывала всё и начинала заново.       Чуть позже, задержав взгляд на Венере, Мидзуки вспоминала не только уроки госпожи Такахаси. В памяти вдруг проступал тот же зимний вечер, но лампа уже не грела — свет стал жёстким, как в больничной палате. За дверью раздался глухой удар, потом короткая пауза и голос… низкий, обрывающий слова, будто их рвали на куски. Она тогда машинально сжала кисть так, что дерево треснуло под пальцами, и тёмная капля туши расползлась по бумаге, закрыв половину лица Венеры. Она не вытерла её. Просто сидела, слушая, как в соседней комнате что-то тяжёлое скребёт по полу.

***

      Девушка почувствовала, как в зале сгущается напряжение: кто-то судорожно шевелил губами, повторяя названия, кто-то метался взглядом между экраном и потолком, будто там мог появиться ответ. Мидзуки сделала вид, что колеблется, но внутри уже приняла решение. В этой игре знание — не только спасение, но и риск: слишком уверенный игрок может стать мишенью для тех, кто захочет его устранить.       Пять… четыре… три… два… один.       — Правильный ответ: A. «Рождение Венеры» — Сандро Боттичелли.       Никто не упал. Несколько человек выдохнули слишком шумно, будто только сейчас вспомнили, что можно дышать. Женщина с седой прядью закрыла глаза и едва заметно кивнула, мужчина в очках вытер ладонью пот со лба, оставив на коже красный след. Мидзуки почувствовала, как напряжение в плечах чуть ослабло, но вместе с этим пришло и другое ощущение: слишком гладко. Интуиция подсказывала, что в игре с высокой смертностью отсутствие жертвы в раунде — не милость, а подготовка к чему-то большему.       Она украдкой оглядела остальных. Теперь в их взглядах появилось не только облегчение, но и опасная уверенность, что, может быть, они смогут пройти всё это без потерь.

Вопрос №3: Какой город был первой столицей Японии, официально закреплённой по системе «рицурё», до переноса столицы в Киото?

A: Камакура

B: Нара (Хэйдзё-кё)

C: Хэйан-кё

D: Асакуса

      Мидзуки нахмурилась. В голове что-то шевелилось, как будто в темноте зашуршала коробка. Она не сразу поняла, что именно ищет, и позволила себе замереть, прислушиваясь к этому внутреннему шуму. Всплыло воспоминание: университет, вторая пара после обеда, аудитория с высокими окнами, сквозь которые пробивался бледный зимний свет. Лектор — высокий, с чуть сиплым голосом — читал курс «Медицинская этика и традиции Востока». И в какой-то момент, уходя в сторону от основной темы, он заговорил о том, как в VIII веке императорская власть решила закрепить столицу в одном месте.       Она тогда сидела на последней парте и рисовала в полях блокнота анатомические схемы, но краем уха уловила: Нара… Тодайдзи… Великий Будда. Перед глазами встала картинка со слайда — огромный деревянный зал, бронзовое лицо Будды, и под ним мелкая подпись: Хэйдзё-кё.       Мидзуки нахмурилась сильнее, перебирая в уме:

«Камакура — нет, это уже сёгунат, XII век, самураи, военные правители. Хэйан-кё — прежнее название Киото, но это позже, после Нары, конец VIII века. Асакуса — вообще район в Токио, никогда не столица...»

      Слово «Хэйдзё-кё» всплыло медленно, как будто кто-то поднял его со дна. Она не была уверена, что правильно его произносит, и даже на секунду усомнилась, не путает ли с чем-то другим. Но картинка из презентации была слишком чёткой.       Краем глаза девушка заметила, как мужчина в очках колеблется между B и C, а девушка в свитере уже тянется к Киото — слишком очевидный выбор для тех, кто полагается на знакомое. Мидзуки почувствовала, как в груди нарастает напряжение. Не от уверенности, а от того, что ответ пришёл не сразу, а вырвался из глубины, где он лежал годами, и теперь казался хрупким, как тонкая бумага, которую легко порвать.       Пять… четыре… три… два… один.       — Правильный ответ: B. Нара (Хэйдзё-кё), — безэмоционально сообщил голос.       Щелчок. Ещё один. Женщина с седой прядью вздрогнула, но уже в следующую секунду её тело обмякло, голова безвольно склонилась на плечо. Девушка в свитере даже не успела вскрикнуть — только широко распахнула глаза, и в них застыл ужас. Из-под их ошейников тонкими, неровными струйками потекла тёмная кровь, медленно прокладывая дорожки по коже и впитываясь в ткань воротников.       В зале стало тихо. Лёгкий привкус металла на языке снова напомнил о том, что это не сон. Мидзуки почувствовала, как в груди что-то сжалось, а ладони стали влажными. Она старалась дышать ровно, но внутри всё клокотало, взгляд невольно возвращался к этим медленно расползающимся пятнам.       Вопросы… медицина, искусство, история… мысли метались, как испуганные птицы, бьющиеся о прутья клетки. Сейчас она знала ответ. Но что, если дальше выпадет что-то, о чём она даже не слышала? Что-то, где пустота в голове будет звенеть громче, чем голос ведущего. Девушка вспомнила, как легко щёлкнулся первый вопрос, как уверенно выбрала во втором, и как в третьем уже пришлось нырять в мутную глубину памяти, наощупь выуживая обрывки лекционных рассказов. С каждым разом это становилось труднее, словно кто-то незаметно затягивал на шее невидимую петлю. Рано или поздно выпадет тема, в которой она утонет. Сердце билось слишком быстро, каждый удар отдавался в висках. Пальцы похолодели, и Мидзуки поймала себя на том, что сжимает их до боли, чтобы хоть как-то вернуть контроль.       Девушка не знала, что страшнее: следующий вопрос или момент, когда она поймёт, что ответа нет. Раунд за раундом игра пожирала людей — география, мифология, химия, политика. Не было логики, не было системы, за которую можно было бы ухватиться. Каждый раз, когда кто-то ошибался, раздавался тот самый щелчок, и тело обмякало, словно в нём мгновенно гасили жизнь. Мидзуки, по привычке врача, ловила себя на том, что в первые секунды после падения человека ей хотелось сорваться с места — проверить пульс, дыхание, зрачки, убедиться, что это не иллюзия.       С каждым раундом их становилось меньше. Пятеро. Четверо. Трое. И вот — только двое. Она и мужчина в очках, который до этого почти не говорил, но отвечал безошибочно. Мидзуки почувствовала, как внутри поднимается настоящий, животный страх. Не тот, что холодно сжимает грудь, а тот, что заставляет сердце биться так, будто оно хочет вырваться наружу. Теперь не было толпы, за которой можно спрятаться. Не было чужих ошибок, которые отвлекали внимание.       Девушка смотрела на мужчину и понимала: следующий вопрос может стать последним для одного из них. И, если она ошибётся, никто даже не подойдёт, чтобы проверить, дышит ли тело. Впервые за всё время Мидзуки ощутила, что её знания, логика и стальная выдержка — ничто перед лицом этой игры. Здесь не спасали навыки. Здесь спасала только удача.

Вопрос №10: Какое расстройство характеризуется чередованием периодов патологически приподнятого настроения и эпизодов глубокой депрессии, часто сопровождающихся изменением уровня активности и сна?

A: Дистимия

B: Биполярное аффективное расстройство

C: Циклотимия

D: Шизоаффективное расстройство

      Отсчёт даже не успел дойти до пятидесяти восьми, когда Мидзуки уже коснулась панели с буквой B. Мужчина в очках замер, уставившись на неё, и его пальцы застыли над собственным экраном.       — Ты… даже не подумала, — в его голосе слышались и удивление, и что-то похожее на страх. — Откуда такая уверенность?       Мидзуки не ответила. Она смотрела на экран, но видела совсем другое. Она знала этот диагноз не только из учебников или лекций. В голове лишь воспоминание о том, как она сидела на полу своей квартиры, прислонившись спиной к стене. За окном был ранний рассвет, но она не спала уже третью ночь. Сердце гнало кровь так быстро, что казалось — оно выскочит из груди. В голове роились планы, идеи, слова, которые хотелось записать, сказать, сделать: всё сразу, без пауз. Она ходила по комнате, переставляла книги, мыла посуду, писала сообщения людям, с которыми не разговаривала годами.       А потом будто кто-то выключил свет. Утром она не смогла подняться с кровати. Тело стало тяжёлым, и даже открыть глаза было усилием. Телефон звонил, но Мидзуки не брала трубку. Еда в холодильнике портилась, письма скапливались в почтовом ящике. Время перестало иметь значение. Она помнила, как однажды, на приёме у врача, услышала эти слова спокойным голосом, будто речь шла о чьей-то чужой жизни. И как внутри что-то дрогнуло: наконец-то у этого есть имя.       Как только палец коснулся панели с буквой B, в груди что-то болезненно сжалось. Это было не похоже на азарт или уверенность — скорее на мгновенный выброс адреналина, когда тело действует быстрее, чем разум успевает осознать. Она не колебалась ни секунды, но именно это и пугало. Не потому, что была уверена в ответе, а потому, что знала его слишком хорошо. Слишком лично. Мидзуки знала, как это называется. Знала, как это выглядит в медицинских справочниках, и как — в зеркале.       Мужчина в очках всё ещё смотрел на неё, не мигая. Внутри было странное смешение ясности от того, что она права, и липкий страх от того, что эта ясность рождена из её собственной уязвимости.       Пять… четыре… три… два… один.       — Правильный ответ: B. Биполярное аффективное расстройство, — произнёс голос, и в зале воцарилась тишина.       Мужчина в очках дёрнулся, а его растерянный взгляд ещё мгновение держался на Мидзуки. В этом взгляде было и признание её правоты, и немой вопрос, на который он уже не успеет услышать ответ. Затем его тело обмякло, голова безвольно склонилась вперёд и глухо стукнулась о край стола. Девушка осталась одна. Сначала пришло не облегчение, а странная пустота. Как будто всё вокруг выцвело, а все звуки исчезли. Она смотрела на неподвижное тело напротив и ловила себя на том, что привычка врача всё ещё толкает её встать, проверить пульс, дыхание… Но ноги не двигались.       — Победитель определён, — голос системы прозвучал без тени эмоций. — Мидори-сан.       Холодный свет экранов погас, оставив помещение в тёмном, безликом освещении. Мидзуки медленно поднялась, стул отъехал назад с неприятным скрежетом. Сделала шаг… и ещё один к ближайшему телу. Мужчина в очках сидел, уронив голову на грудь. Она коснулась его шеи двумя пальцами — кожа была уже прохладной, пульс отсутствовал. Пошла дальше. Женщина с седой прядью, девушка с яркой помадой, парень в толстовке… У всех одно и то же: неподвижность, пустота, тишина. Каждый раз, когда её пальцы касались чужой кожи, внутри что-то сжималось, но лицо оставалось каменным.       Она проверила всех. Никто не дышал. На мгновение Мидзуки задержала взгляд на круглом столе, за которым они сидели. Ещё недавно здесь звучали голоса, кто-то спорил, кто-то шутил, кто-то молчал, сцепив руки. Теперь только пустые стулья и жизни, которые уже не вернутся. Выпрямившись, она развернулась к двери, которая бесшумно открылась сама. Не оглядываясь, Мидзуки шагнула вперёд. За спиной остался зал, наполненный мёртвой тишиной.

***

      Город был пуст. Пуст не только от людей — пуст от звуков, от дыхания, от самого ощущения жизни. Мидзуки шла, еле перебирая ноги. Где-то высоко за крышами небо начинало бледнеть, и этот медленный, неуловимый переход от ночи к утру казался издевательски спокойным. Она чувствовала, как усталость тянет тело вниз, как каждый шаг становится чуть тяжелее предыдущего. Всё происходящее казалось дурным сном, затянувшимся до абсурда. Иногда девушка машинально пощипывала себя за руки, надеясь, что сильная боль вырвет её из этой реальности.       Но ничего не менялось. Только на коже проступали бледно-красные пятна, и они были слишком реальны, чтобы быть частью сна. Мидзуки продолжала идти прямо, не сворачивая, просто потому, что любое решение больше не имело смысла.       — Это место не перестаёт удивлять.       Голос, прорезавший тишину, был как внезапный удар в грудь. Такой знакомый, такой живой, чтобы принадлежать этому мёртвому городу. Мидзуки застыла, будто корни проросли из ступней в асфальт. Сердце сорвалось в бешеный ритм. Она медленно обернулась, боясь, что резкое движение может спугнуть и голос исчезнет, как мираж. И увидела его.       Рассвет за чужой спиной превращал светлые волосы в тонкие нити серебра, мужчина словно стоял на границе сна и яви. Дыхание сбилось. В груди поднялась волна: радость, страх, облегчение, боль — всё сразу, и так сильно, что тело не выдержало. Мир качнулся, звуки потухли, и Мидзуки почувствовала, как ноги подламываются. Последнее, что успела уловить, — как первые лучи скользнули по его лицу, выхватывая взгляд, в котором редко сквозили эмоции. Затем — темнота и резкая боль в виске от удара об асфальт.