Il n'y a pas d'amour heureux

Прошло всего два года после Первой мировой войны, и в самом рассвете уже был дадаизм и джаз, пока что только в Америке. В этой стране, пожалуй, происходит самая яркая часть её существования — ревущие двадцатые, что, конечно, закончится весьма печально. Европа тоже оправлялась от войны, внешне она становилась всё более и более живой…

***

В пятницу было людно, даже в самых потаённых местечках. Многие спешили в бары, кто-то домой, весь город превращался в бесконечное движение и шум, которое потом чуть утихнет и переместится в здания. Альбус решил выйти на улицу из переполненного трамвайчика. Как только скрипучие двери открылись, в толпе, которая ожидала посадки, мелькают глаза, блестящие глаза. Знакомые до дрожи, может, это игра света, может, кто-то другой, но в груди всё сжимается. Волшебник мешкается, от чего его почти что выталкивают наружу. Он вынужден отойти в сторону и оглядеться. Понимает сразу, что это Латинский квартал, только из-за того что недалеко виднелся купол Пантеона. Дамблдор без раздумий устремляется вперёд, на ходу поправляя шляпу и застёгивая пальто. Он точно не знал, куда идёт, но ему не по душе была, наверное, главная улица этого места. Он шёл по улицам с барами, ресторанами, книжными лавками и отелями. Сначала было шумно, много молодых людей, художников, поэтов. Слышен спор о политике и обрывки русского языка, который Альбус теперь определял точно. Но вскоре всё становилось тише, встречались ещё мужчины в костюмах и женщины в забавных шляпках, но тем явно замедлился шаг. Он хотел зайти в бар, как делает раз в месяц. Низко, особенно для волшебника, ещё и учителя. Но мужчина ничего не мог с этим поделать, такие тайные вылазки оказались отличным средством для улучшения ментального состояния. Франция была выбрана по совету врача Дамблдора, к которому он обратился спустя год ярких и регулярных кошмаров, которые заметно ухудшили качество жизни. Также из предложенных вариантов были Германия и Австрия, но обе были отвергнуты по личным причинам. Париж же за несколько месяцев визитов стал не таким чужим и даже приятным, хотя только минуло два года с войны, и всё было подавленным. Чувствовался жар новой эпохи. Альбусу сильно симпатизировали люди, даже французы оказались очень доброжелательными и открытыми, хотя, конечно, с ними присутствовал самый большой языковой барьер. План был до боли прост: найти тихое заведение, заказать спиртное и с кем-то разговориться. Но сегодня, то ли от хорошей погоды, то ли от бодрого настроения, тянуло на прогулку, в чём, впрочем, волшебник решил себе не отказывать.

***

Альбус на ломаном, но уверенном французском советовался насчёт одного занимательного гребня из черепашьего панциря. — Est-ce réel? — с недоверием, вертя в руках предмет, спросил волшебник. — Bien sûr, bien sûr — улыбнулась продавщица. Дамблдор разглядывал гребень с особой внимательностью — вещь по своей сути дорогая безделушка, совершенно простой формы, характерного для данного материала тёплого янтарного цвета с тёмными вкраплениями. — Combien cela coûte-t-il? — вздохнул мужчина, представляя ценник не ниже чем в 40 франков. — Trente francs, monsieur — произнесла девушка. Дамблдор был приятно удивлён ценой, если, конечно, он помнил слово правильно и оно значило тридцать. Он закусил губу: отдать столько — много, просто потому что в гребне у него нет нужды, но неожиданно сильно вещица приглянулась. — C'est un très bon produit, vous ne regretterez pas votre achat — вдруг вырвала его из раздумий продавщица. Мужчина не понял и половины сказанных слов, но что-то подсказывало ему, что она убеждает соглашаться на покупку. — Trente? — переспросил он. — C'est exact — оживлённо закивала женщина, рассчитывая на продажу. — Je reviendrai plus tard — улыбнулся Альбус, осторожно кладя вещь на стекло витрины. Раздосадованная, но не показывающая виду торговка произнесла: — Passez nous voir si vous envisagez d'acheter. — Merci, bien sûr — улыбнулся в ответ Дамблдор. Он поспешил покинуть лавку, бросив на прощание: «Bonne soirée». На улицу он буквально вылетел, натянул шляпу ниже, скрывая глаза, и отправился дальше бесцельно блуждать по улицам Франции. Погода была на удивление хорошей: сухо и не очень холодно. Конечно, солнце уже давно скрылось за горизонтом, и город опустился во мрак, но люди продолжали гуляние, а кто-то лишь начинал. Альбус вышел на набережную к реке Сене. Сама набережная весьма скромная, выложенная крупным камнем, к ней прилегают плотно выстроенные здания прошлых веков вдоль, тянутся зеленые деревья, и над рекой раскидываются небольшие мостики. У воды все звуки становятся приглушённее. Это было любимое место Дамблдора для прогулок. Чаще всего он шёл по течению в сторону Эйфелевой башни, иногда менял направление на Нотр-Дам. Но сегодня прогулка не задавалась: внутри появилось странное, давящее чувство волнения. Что-то неприятно холодело и пульсировало, крича о правоте домыслов. Альбус предпочитал игнорировать это чувство: оно было редким, но часто ошибочным. «Ну же, Альбус, скажи себе, что это с тобой? Неужели так сильно впечатлили глаза? Этого же не может быть! Ты опять бредишь, но даже себе не признаёшься в этом!» — он ругался сам собой за страх и стыд от предположений, которые оно вызывало. Прогулка превращалась в пытку. В конце концов, он резко развернулся, уловив пару любопытных взглядов, и направился в обратную сторону, намереваясь вернуться в латинский квартал и выпить в первом же баре. Волшебник сам не замечал, что он ускорил шаг и вскоре оказался на одном уровне со странными домами. До Сент-Мишель было около восьми минут, но его взгляд снова зацепила лавка с гребнями. Решив больше не мучать себя раздумьями, он зашагал в сторону магазина, попутно выуживая из кармана пальто потрёпанный чёрный кошелёк. Стеклянная дверь открылась со звоном колокольчика, привязанного к ней. Девушка, которую он видел сегодня, улыбнулась и ещё раз поздоровалась с ним. — Je l'achèterai, — выдохнул мужчина, подходя к кассе. — Je suis désolé, monsieur, mais un autre homme a déjà acheté le peigne. Je peux vous conseiller sur autre chose — проговорила продавщица, разводя руками. Дамблдор впал в ступор, пытаясь переварить и уловить суть сказанных слов. Наконец, примерно осознавая сказанное, он спросил: — Pas de brosse à cheveux? — Non, mais je peux vous conseiller. Альбус неосознанно закусил губу от досады. Он понимал, что было глупо говорить, что подумает и правда вернётся, но кому она была нужна? Сегодня точно не его день. Быстро, но равнодушно пробежавшись по остальному ассортименту, он покачал головой, попрощался и ушёл, всё ещё занятый своими мыслями.

***

Виски оказался вкусным, тёплым и чуть сладковатым. Пропустив уже второй стакан, всё стало спокойно и сонливо. Время замедлилось, а всё вдруг стало приятным, даже тёмное и небольшое заведение, в котором Альбус сегодня выпивает. Уже собираясь расплачиваться и уходить, вдруг бармен подошёл к нему сам. К счастью, он говорил по-английски. — Сэр, один из посетителей попросил сделать вам подарок, — на барной стойке оказался бокал вина, напоминающего белое. — С чего такая честь? Да и что это? — недоумённо спросил Дамблдор. — Он сказал, что вы давние друзья, и именно поэтому заказал для вас оранжевое вино. Это символично, — улыбнулся бармен. — Разумеется, — задумчиво протянул волшебник, после чего, опомнившись, посмотрел на магла и, улыбнувшись в ответ, добавил: — Передайте ему мои благодарности. — Само собой, — ответил управляющий и удалился. Теперь даже алкоголь не в силах был приглушить ту лихорадку, которая внезапно охватила его. При всём скромном размере помещения барная стойка находилась посередине, отчего была круглой формы. В голову вновь лезли мысли об одном человеке. Может, это и правда он — сидит напротив, отгороженный лишь деревянным столбом. «Нет, Дамблдор, ты себя сам волнуешь, ведёшься, как и всегда, на любые совпадения», — пытался успокоить себя Альбус. Но другая мысль сокрушила неожиданно сильно и пугающе: «Если всё это совпадения, то от кого бокал? От какого старого знакомого, тем более — оранжевого вина?.. Нет, это точно не новый способ знакомства. Но тогда кто решил угостить меня?» Ответ на вопрос был ещё задолго до его появления. Но сейчас мага как будто ударило электричеством: дрожащими руками он выудил из кошелька пару купюр, а после буквально сорвался с места, выбегая на улицу. Оборачиваться было страшно. Он не остановился у бара, всем нутром ощущая, что человек, следящий за ним, вот-вот его схватит. Альбус побежал в левую сторону, будучи честным — не зная, куда именно хочет попасть. В мыслях была туманная надежда достигнуть места, откуда можно безопасно трансгрессировать и скрыться, но шансов было немного. В висках стучало, походка была нетвёрдой, в боку предательски закололо — Альбус не славился особой выносливостью. Был шанс использовать магию и затеряться, ему не нужна даже палочка. Но Дамблдор боялся за людей: провернуть какое-нибудь заклятие незаметно несложно, если бы твой оппонент не был волшебником. В таких ситуациях магией отвечают на магию. Бой на улице Парижа не был лучшей идеей. Кварталы сменяли друг друга, люди оборачивались с недоумением, но Альбус продолжал бежать, не оборачиваясь. Каждое последующее движение давалось всё тяжелее, усталость подкрадывалась всё ближе. Казалось, будто где-то за спиной слышатся шаги — уже совсем рядом. От этого волшебник ускорял шаг. Наконец он оказался на нужной улице, оттуда, всё ещё не оборачиваясь, свернул в какой-то переулок. Дамблдор жался к стене, задыхаясь и пытаясь трансгрессировать, проговаривая заклятия в голове. Тело уже начало закручивать, в глазах темнеть, но вдруг что-то яркое с силой вбило его в стену. Страха уже не было, как и сил сопротивляться. Он медленно сполз на землю. Перед ним возвышался тёмный силуэт с палочкой в руке. Альбус почему-то чётко не мог увидеть его лицо — наверное, слишком темно. Сердце билось бешено, единственное, что ещё излучало страх. Дамблдор, ожидая «Круцио» или чего похуже, зажмурил глаза и сжался. Но вдруг что-то тёплое коснулось его щеки. — Ты чего, Ал? — послышался мужской голос. Дамблдор нехотя приоткрыл глаза и встретился ими с двумя разноцветными. Внутри как будто в момент подожгли что-то холодное, и оно вспыхнуло. — Зачем ты убегал? Знал же, что догоню? — тихо спросил Гриндевальд, всё ещё поглаживая щёку другого. — Гел… — только и смог выдавить Альбус, мечась глазами по всему лицу давнего знакомого. — Так неожиданно было меня уви… — хотел усмехнуться волшебник, но Дамблдор подался вперёд, обхватывая его за шею. — Я скучал, — честно сказал Альбус, не веря, что это действительность. — Ты сумасшедший, — прошипел мужчина. — Ты всё же реальный? — как-то ласково произнёс Дамблдор. — Ты должен был меня ненавидеть, Ал. Я рассчитывал на дуэль, — начал говорить Гриндевальд, прижимая его сильнее к себе. — Я не понимаю тебя. — И не нужно, Гел. Я бы никогда не напал на тебя, — произнёс Альбус. — Ты наивен. — Возможно. Но что мне остаётся, если меня поймал человек, которого я люблю? Гриндевальд замер. Ответить колкостью не хотелось, отрицать тоже было глупо. Он быстро поцеловал Дамблдора в висок, а после зарылся в изгиб его шеи и вцепился в ткань пальто. — Безумец, — прохрипел австриец. Дамблдор лишь улыбнулся в ответ. Они остались так — не веря в происходящее и сжимая друг друга сильнее, чтобы убедиться, что это не мираж. Дамблдор не хотел сбежать, а даже наоборот — хотел остаться, то, чего он и боялся. Гриндевальд же улыбался, как идиот, по его мнению, и прятал улыбку в изгибе шеи другого. — Пошли в отель, — наконец произнёс Гриндевальд, всё ещё не отпуская Альбуса. — Зачем? — растерянно произнёс маг, в попытке развидеть яркие картины. — Покажу, что значит настоящая страсть, а не та, что была у тебя все эти годы, — усмехнулся волшебник. — Но… — Альбус замялся. — У меня никого не было всё это время. — Совершенно? — Совершенно, — стушевавшись, подтвердил Дамблдор. Что-то внутри Гриндевальда ликовало. Он провёл не одну ночь, окружённый сомнительными газетами с не менее сомнительным содержанием. Конечно, он не верил жёлтой прессе, но имел информацию о каждом потенциальном партнёре Дамблдора. Не признаваясь даже себе, для чего он этим занимается. — Не верю, что тобой никто не интересовался, — решив выжать из ситуации максимум, произнёс Геллерт. — Интересовались, конечно. Но я отказывал… — Почему? — Мне как-то не нравились они. Да и ты же меня всегда интересовал больше всего, — тихо и совсем сконфузившись прошептал Дамблдор. Конечно, этой фразы он и ждал. Он даже не скрывал довольной улыбки. — А у тебя кто-то был? — вдруг спросил британец. — Да так, ничего особенного, — отмахнулся Геллерт. — Ладно, — задумчиво проговорил маг, и Гриндевальду этот тон не понравился. — Нет, ты так не говоришь, если всё в норме. — Какие они были? — решив не петлять, спросил Дамблдор. — Я даже не помню, — честно признался Геллерт. — Ну, они были магами, все, кроме одной. Мужчины. Мы виделись не больше одного раза. Конечно, Гриндевальд не забыл, насколько мнительный и беспокойный Альбус. Он был уверен, что тот будет думать об этом ещё долго и явно в более трагичном ключе. Австрийца раздражала эта черта в партнёре, но больше в такие моменты он злился на себя — за необдуманность слов и неумение переубедить. — Геллерт, давай пока прогуляемся, — вдруг чужой голос вырвал его из мыслей. Дамблдор отстранился из больше не держащих рук его и встал с земли. Геллерт последовал его примеру. — Ты не хочешь? — изогнув бровь, спросил мужчина. — Не то чтобы. Просто мне бы хотелось ещё и поговорить с тобой. Мы не виделись так долго, и думаю, что переспать мы, при учёте какой ты, успеем. — Хорошо, — вздохнул Гриндевальд. — Ведите меня, куда вы желаете. Но разрешите взять вас за руку. — Геллерт… — заколебался Дамблдор, пока чужие цепкие пальцы уже настигли его кисти. — А если кто-то увидит? — Наложу заклятие, этого будет не видно, — ответил австриец, переплетая их пальцы. Он потянул руку на себя, вынуждая поднять её. Смотря точно в серые глаза другого, он осторожно коснулся кожи губами и тихо спросил: — Можно? Зачарованный подобным жестом Альбус лишь кивнул в ответ. Геллерта эта реакция распаляла лишь сильнее. Он опустил их руки и подался вперёд. Их лица оказались в дюйме друг от друга. Альбус вздохнул, и горячее дыхание опалило губы. Гриндевальд, всё ещё сохраняя расстояние, свободной рукой обвил волшебника за талию и подтянул его тело ближе к своему, так что теперь они стояли вплотную. — Смотришь на мои губы, но не целуешь, Ал? — усмехнулся австриец, с наслаждением наблюдая за реакцией. Дамблдор отвёл глаза и закусил губу. Его рука покоилась на груди Геллерта, но не отталкивала. Сам Гриндевальд прожигал глазами Альбуса, он неосознанно сжал кисть того сильнее. — Ну же, schätzchen, — прошептал мужчина. Дамблдор зажмурил глаза и быстро повернулся, буквально врезаясь в чужие губы. Геллерт ответил незамедлительно, углубляя поцелуй и проникая языком внутрь. Он сдерживался, чтобы не прикусить губу Альбуса, и довольствовался лишь приоткрытыми устами и взаимными действиями. Поцелуй становился всё жарче и откровеннее. Британец, отвыкший от такого напора, без поддержки Гриндевальда вряд ли бы твёрдо стоял на ногах. Геллерт же бесстыдно упивался желанными губами, которые оказались терпкими, но даже так — несгладимо сладкими. Когда наконец они отстранились, между ними провисла слюна. Альбус задыхался, не в силах быстро отдышаться, и, не думая, положил голову на плечо Гриндевальда. — Понравилось? — спросил мужчина. Его глаза блестели. Дамблдор промычал что-то невнятное, на что получил тихий смех и быстрый поцелуй в волосы. — Мы целуемся спустя двадцать лет, — заметил Геллерт, поглаживая мага по спине. — Не думал, что всё ещё тебе нравлюсь. — Не смей так думать. Ты — единственный, кто мне когда-либо нравился, — отрезал австриец. Альбус решил ничего не говорить, но внутри всё почему-то расползалось теплом. Каким-то непривычным теплом.

***

— Ты не искал меня? — О, а как же, — усмехнулся британец. — Помню, как ты оставил меня одного ночью после смерти Арианы. Как только проснулся — сразу хотел броситься за тобой. — Я думал, ты ненавидишь меня, — заметил Геллерт, смотря на проходящих мимо людей. — К счастью или к сожалению, я не могу этого делать. Никогда. — То есть… — австриец задумался. — Ты бы был со мной, если бы я тебя не оставил? Ал, просто ты так сильно плакал тогда, я даже дал тебе какие-то травяные настойки, и я был уверен, что если бы не эмоции, ты бы убил меня, — быстро и как бы оправдываясь произнёс он. — Всё кончено могло произойти, но ни тогда, ни сейчас я не буду хотеть твоего убийства. Потому что, да, ты прав — идиот, который безоговорочно тебя любит, — на последних словах голос стал тише. На миг разноцветные глаза распахнулись, и, не отдавая особого отчёта, Гриндевальд обнял одной рукой мага за плечи, притягивая ближе. — Я не считаю тебя идиотом и не говорил тебе такого. Ты наивный, — тихо поправил он. — Я польщён, — весело ответил Дамблдор, пытаясь игнорировать желание сейчас же обнять другого. — И всё же, возвращаясь к твоему вопросу, я бы всё равно не был твоих взглядов. Мы бы, возможно, жили вместе, хотя, зная тебя, мы бы точно так сделали. — Идиот тут, видимо, я. — Ну что за вздор! — возмутился британец. — Я не виню тебя ни в чём. Ты не забыл меня, и это уже делает меня самым счастливым человеком. К тому же мы оба были неправы в тот день. — Да, — согласился Гриндевальд, всё же решая пойти на откровение. — Я был неправ, развязав конфликт с твоим братом. Не могу сказать, что понимаю его сейчас, но зато за два десятка лет я понял, что в свои шестнадцать я был жестоким эгоистом по отношению к человеку, которого люблю. — Но я же тебе понравился, — заметил британец. — Ты был очаровательным, — хмыкнул маг, — самым очаровательным из всех, с кем я спал, и самым влюблённым. — А когда я тебе понравился? — Не сразу… — Это я помню прекрасно, — Альбус чуть толкнул Геллерта в бок. — Ты помнишь ночь, когда я почти лишил тебя невинности? — спросил мужчина. — А это не будет больно? — Ну, в первый раз, наверное, будет. Я откуда знаю. — Не хочу признавать, но я хотел этого, — проговорил Дамблдор. — Ай, Геллерт! — Сильно больно? Всего три пальца. — Очень быстро. — А остальные наслаждались. — Я был придурком, — вздохнул Гриндевальд. — Расслабься. — Я и так. — Тогда ляг нормально на кровать, а не опирайся спиной об её изголовье. И хватит сводить ноги! — Ты мне нравился даже таким, — рассмеялся маг. — Лучше? — Мгм. — Скажи мне, если будет совсем невыносимо. Я остановлюсь. — А ты заплакал тогда от боли? — А ты не помнишь? — удивлённо воскликнул Дамблдор. — Геллерт… — Да что опять? Всё же нормально? Альбус прикрывал рукой лицо и дрожал. — Больно? — Нет… — всхлипнул юноша. — Поэтому ты плачешь? — раздражённо произнёс другой, застёгивая ширинку. — Прости, я не должен… — В чём дело? — перебил его Геллерт. — Ты меня не любишь, — еле слышно проговорил британец, зажмуривая глаза. — Warum bist du so verdammt schlau?, — прошипел маг, обращая внимание на дёргающийся силуэт. — Ну, Ал, люблю, конечно, — уже мягко произнёс Гриндевальд. — Нет, — отрезал юноша. Понимая, что так оставлять горе-любовника нельзя, младший переместился ближе, кладя свои руки на плечи мага, который снова занял вертикальное положение. Постепенно Альбус несомненно прижался ближе. Неуверенно, но, не получив отказа, скоро оказался в чужих руках. Он всё ещё не поднимал глаз, даже злился — скорее, конечно, на себя, но всё равно никуда не отстранялся. Наконец, когда в комнате стало столь тихо, что он слышал от чего-то быстрый стук сердца Геллерта, он произнёс: — А я тебя всё равно люблю. Он не знал, какое было лицо, какие глаза, что за мысли были у его союзника в тот момент, так как упорно не поднимал головы с плеча этого союзника. Оглушительную тишину разрезал голос Гриндевальда: — Du lässt mich verrückt aussehen. И лёгкий поцелуй в рыжие волосы. — Что это была за фраза? Ты никогда не хотел говорить перевод. — Сейчас тоже не хочу. Просто в тот момент я понял, что нашёл то, что меня погубит. — Звучит поэтично, — усмехнулся Дамблдор, прижимаясь ближе к мужчине. Время давно перевалило за полночь, на улице становилось всё меньше людей, трезвых особенно. Мужчины заняли место у стены одного дома, а всего в 50 метрах возвышалась огромная конструкция — Эйфелева башня. Построенная всего каких-то 33 года назад и только начинавшая занимать место главного символа Парижа и всей Франции. Небо было усыпано звёздами. Время как будто остановилось: вся картинка стала превращаться в яркие пятна и теряла чёткость. Хотелось остаться вот так — рядом с Гриндевальдом, без войны и жизни. — Я больше никогда тебя не оставлю, — пообещал Геллерт. — А я, пожалуй, буду плохим человеком. — Любовь — это никогда не хорошо, — хмыкнул австриец. — Согласен. Но как думаешь, зачем она нужна? — По моему мнению, это счастье. Такое уникальное, что никакое другое чувство его не даст. Но, к сожалению, имеет расплату. — Тогда… эти двадцать лет — это расплата? — грустно улыбнулся Дамблдор, поворачиваясь к мужчине. — Боюсь, что твоя любовь ко мне — это расплата, Ал, — тихо проговорил мужчина, теперь оказавшийся напротив. Тихое «да» Дамблдор уже выдохнул в губы австрийца, который притянул его к себе и, в ответ на беспокойный взгляд, сказал, что этого никто не видит.

***

Вывеска над весьма неприметной дверью гласила: «Le Boeuf sur le Toit». Альбус нервно поёжился, догадываясь о характере заведения. Гриндевальд же, не обращая внимания на заминку партнёра, настиг его со спины и мягко втолкнул внутрь. Внутреннее было ещё более пугающе: свет приглушённый, воздух скользкий и сладкий, много народу, чей гул переходил в шёпот, и в глубине зала — сцена, к которой стекалась безликая толпа. Австриец мягко, но настойчиво вёл волшебника сквозь людей, сжимая его кисть. Дамблдора пробивала дрожь от странно трепещущего чувства где-то внутри. Казалось, что все смотрят на него, и для этого не нужны глаза. Британец опустил голову в надежде уйти от мыслей: в темноте были еле различимы его туфли, а под ними — деревянный пол. Он даже удивился от того, насколько свет сгущает краски и превращает дуб в нечто настолько тёмное, что казалось — ходишь ты по пустоте. — Давай станцуем? Альбус, погрязший в мыслях, врезался в резко остановившегося Гриндевальда и в недоумении поднял голову. Геллерт, улыбнувшись краешками губ, теперь уже стоя лицом к мужчине, повторил вопрос: — Ал, ты хочешь станцевать со мной? — Сейчас? — Само собой, — усмехнулся австриец. Дамблдор прислушался к музыке: что-то лишь отдалённо напоминающее джаз, совсем тихо и где-то далеко слышалось фортепиано и грустный высокий женский голос, конечно, на французском. — Давай, — выдохнул мужчина. — Не бойся, я хорошо танцую, — прошептал в ответ Геллерт, наклоняясь совсем близко и медленно переплетая их пальцы. Один рывок — и толпа осталась где-то за спиной. Альбус понимал, что это магия, Гриндевальд нарушает правила и пользуется ей. Вдруг свет сузился до их двоих, всё вокруг темнело настолько, что казалось — это прожектор посреди самой тёмной ночи. Британец нервно оглядывался вокруг, ища хоть что-нибудь, но чья-то рука повернула его за подбородок обратно. Он вздрогнул, встречаясь глазами с чужими — теперь совершенно нечеловеческими и горящими. — Не отвлекайся, — произнёс Гриндевальд. Движения получались не плавными: они двигались, а свет следовал за ними. Геллерт настойчив, руки его безжалостны и кажутся совершенно не ласковыми, они сжимают ткань одежды другого волшебника. Альбус всё ещё зачарованно и горестно тонет в чужих очах, покорно переставляя ноги под стать партнёру. Танец вдруг становится резче, его подгоняет музыка, чью композицию дополнили смычковые. Всё это до сих пор походило на вальс, лишь с некоторыми вольностями. Дамблдору показалось это вечностью — то ли его уже совсем нет, то ли Геллерт напротив. Тошный страх и подступающие слёзы… Хотелось прижаться и не смотреть, но что-то сковывало тело настолько, что казалось — им тоже управляет австриец. Вдруг музыка оборвалась вместе с голосом, свет погас — и вместе с этим исчезло лицо Гриндевальда. Неожиданно Дамблдор вскрикнул от чувства падения: он не понимал, стоит ли он или действительно падает, всё вокруг было чёрным. Движения были настолько медленными, что единственное в его силах было — закрыть глаза и смириться… с возможной смертью. Весь томный и странный момент начал наполняться красками: как будто в воде, в темноте начали расплываться картины. От их яркости Дамблдор открыл глаза и увидел странную палитру, которую узнал с точностью до мелочей. Он и Геллерт. В каждой пелене. Дамблдор прокручивал каждое из этих воспоминаний не раз — тоскливыми ночами в Хогвартсе. Они были молоды, и каждый кусочек краски был оттуда: из комнаты в Годриковой впадине, из амбара, ивы, около реки. Они плыли подобно облакам. Невольно волшебник улыбнулся, ему было уже плевать, где он, падает ли. Сердце билось не от ужаса, а от любви — забытой и бесспорно прошедшей. Он потянулся к одному из изображений… и вдруг начал кашлять. Нет — прямо-таки задыхаться.В глазах начало темнеть… Он снова падал, уже в никуда, как будто картины оборвались, и лишь пустота осталась вокруг. Лёгкие горели, руки метались в поисках опоры, но не было ничего — ни воздуха, ни света, ни звуков. Последнее, что он успел почувствовать — как чьи-то сильные пальцы выдернули его из этой тьмы. — Дыши, — услышал он рядом. Воздух хлынул в грудь мучительно и резко. Альбус открыл глаза и понял, что лежит, тяжело хватая ртом воздух, а над ним склонился Геллерт. Глаза того снова были человеческими, но полными тревоги. — Ты едва не потерялся там, — прошептал он. — Прости. Я хотел… показать, но вышло слишком сильно. Дамблдор, ещё дрожа, уткнулся лбом в его грудь. — Не отпускай, — только и смог выговорить он. Гриндевальд крепче обнял его и, усмехнувшись едва заметно, тихо произнёс: — Я и не собирался.