Часть 1
8 сентября 2025 г., 21:58
***
Историческое событие: Маэсо, 675 год. Войска Силлы остановили наступление китайской армии династии Тан и нанесли ей поражение на поле Маэсо. Эта победа стала одним из переломных эпизодов войны Силла-Тан и укрепила самостоятельность государства Силла.***
Тэхён стоял перед дверью и пытался через тонкую щель разглядеть, что происходило в зале. А там что-то происходило. Его отец, принадлежащий к среднему классу чунгин, стоял на коленях, распластавшись в уважительном поклоне перед мужчиной, чья строгая и властная фигура внушала благоговейный страх и беспрекословную покорность. О чём они говорили, Тэхён не слышал, но непонятное волнение охватило его, когда мужчина вдруг поднял глаза, и Киму показалось, что тот сквозь прикрытые двери видит его. От его пронзительного острого взгляда ощутил внезапный прилив смутной тревоги, он попятился и, развернувшись, бросился к своей комнате. Забежав, прижался спиной к двери и, отдышавшись, подошёл к столику, на котором были разбросаны кисти из шерсти козы и белки, кусочки твёрдых чернил, каменная чернильница и листы ханжи, местами покрытые пятнами зелёной и красной краски. Схватив кисточку, он быстрыми мазками нанёс первые штрихи, которые постепенно складывались в образ сурового и внушающего страх мужчины, обладающего властью и авторитетом. В дверь постучали, слуга, склонившись в поклоне, протиснулся боком, не поднимая головы. Мало кто осмеливался смотреть ему в лицо, все в страхе опускали глаза или отворачивались. — Отец ждёт вас, господин. — Хорошо, я сейчас приду. — Тэхён, не оборачиваясь, наносил последние штрихи. Закончив, он оставил лист, давая краскам высохнуть и закрепиться на бумаге. Подойдя к низкому столику в противоположном углу комнаты, на котором стояла глиняная чаша с водой, опустил в неё руки, смывая остатки краски. Пока вытирал руки тканевым полотенцем, взгляд невольно упал на зеркало, хотя он старательно отводил взор. Потому что не желал видеть в нём своё отражение. Точнее, глаза: один тёмно-синий, другой янтарный, и каждый брошенный взгляд в зеркало напоминал о его неполноценности и одиночестве. Тэхён отвернулся, чувствуя тяжесть собственного уродства, и глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Он направился в большую залу, где ещё несколько часов назад отец принимал высокого гостя. Сердце участило свой ритм, напряжение внутри нарастало. Ощущение, что сейчас услышит важные слова, которые изменят его жизнь, не отпускало. Отец нервно расхаживал по комнате, и при виде Тэхёна радостно заулыбался. — Сын, у меня хорошие новости — тебя удостоили великой чести, сам великий Куксон пожелал, чтобы ты изобразил портреты его храбрых воинов — хваранов Силлы, — и протянул ему свёрнутый пергамент с печатью, с выгравированном на ней красным драконом, окружённому золотыми кольцами — символом власти главы ордена хваранов. Тэхён, склонившись, смиренно принял двумя руками свиток, не смея поднять глаза на отца. Сердце восторженно забилось: признание его таланта таким великим человеком заставило грудь сжаться, дыхание перехватило от волнения, кровь забурлила и от неожиданной гордости щёки окрасились румянцем. Будучи подростком, он как-то стал свидетелем ограбления и оказался единственным, кто разглядел воров. Когда пожоли велели ему описать грабителей, Тэхён предложил написать их. И он за несколько минут воссоздал на бумаге их черты, поразив пожолей узнаваемостью лиц. И после этого к нему часто обращались из Подочхона за помощью. Очевидно, слава о художнике, рисовавшего точные портреты преступников, дошла и до Куксона. — Сын, ты должен с честью выполнить возложенную на тебя миссию. Не подведи меня, — отец буквально захлёбывался восторгом, строя планы на будущую обеспеченную жизнь. От переполнявших его эмоций рухнул на футон и махнул рукой. — Иди, собирайся в дорогу. Завтра ты отправишься в замок Кёнджин.***
Тэхён не хотел покидать привычный дом, где он чувствовал себя в относительной безопасности, особенно в своей комнате. Но идти против воли могущественного Куксона и уважаемого отца, он не посмел. И ещё не рассвело, а Тэ уже отправился в путь. Колёса телеги скрипели по грунтовой дороге, поднимая облака пыли. Тэхён крепко прижимал к себе свёрток с кистями и бумагой, в груди не отпускало странное предчувствие надвигающейся тревожной неизвестности. За поворотом дорога пошла вверх, и телега замедлилась. Сизый туман расступился, открывая вид на Кёнджин. Величественный замок-крепость стоял на склоне, высокие каменные стены выстроены рядами, крыши с зелёной черепицей, сторожевые башни по углам. Закрытые ворота охраняли несколько караульных с копьями. Он, спрыгнув с телеги, размял ноги и сделал шаг к воротам. Стражники не шевельнулись, только внимательно следили за каждым его движением. Сопровождающий что-то тихо сказал им, кивнув в его строну. Ворота открылись, и Тэхён ступил на землю, о которой в народе слагались легенды. Его провели через широкий двор, через длинные коридоры, подвели к массивной двери, молча открыли её, пропуская его внутрь. Зайдя в просторное помещение, он увидел Чису, стоявшего возле низкого столика, заваленного свитками. Он сосредоточенно разбирал бумаги и, заслышав шаги, обернулся и окинул хмурым взглядом приближающуюся фигуру юноши. Тэхён сделал шаг вперёд и учтиво поклонился. Когда он выпрямился, Чису уже разворачивал поданный ему стражником свиток. Прочитав, поднял голову, и его взгляд на миг задержался на глазах юноши, но мрачное выражение не изменилось. — Ты и есть тот, кого прислал совет? — Он продолжал внимательно разглядывать художника. — Да, — Тэхён чувствовал себя неуютно под пристальным взглядом, от возникшей слабости в теле стало трудно дышать. Чису удовлетворённо кивнул. — Завтра приступишь к работе. Хвараны соберутся в южном дворе. — Он отложил свиток, давая понять, что разговор окончен. Стражник развернулся и вывел Тэхёна из покоев. — Иди за мной, — сухо бросили ему, и он послушно последовал за ним. Его привели в небольшую комнатку, обставленную по-военному скудно: циновка, низкий столик, сундук у стены. Вещи сложили на пол и, так не проронив ни слова, вышли. Дверь закрылась, и он остался наедине с собой. В комнату ему принесли поднос с едой: миска риса, маленькие тарелки с кимчи и отварными овощами. Доев, отставил палочки, собрал посуду. И, опустившись на циновки, лёг на спину, уставившись в потолок. Тело ломило и ныло от усталости, но мысли не давали покоя, прогоняя сон. Повернувшись на бок, обхватил колени, пытаясь заглушить тревогу. Долго лежал в темноте, прислушиваясь к странным ночным звукам, к новому месту, где теперь предстояло жить. И в конце концов, забылся коротким тревожным сном. Утром, встав пораньше, Тэхён вышел на пустующий ещё пока плац. Он осмотрелся, выбирая для себя лучшее место для набросков. Сев на каменное возвышение с края площади, разложил свои художественные принадлежности. И вздрогнул, когда совсем рядом неожиданно услышал: — Значит, это тебе поручено увековечить хваранов? Он повернулся и увидел юношу с лисьим разрезом глаз, настороженно сканировавшего его с ног до головы. Достигнув лица, тонкие губы распахнулись в удивлении. Тэхён, прикрыв веки, отвернулся, устало вздохнув. Реакция хварана его не удивила, но всё равно обида на горькую долю напомнила о себе, скребясь по рёбрам и оставляя неприятный осадок. Молодой хваран шагнул ближе и, скрестив руки на груди, посмотрел на Тэхёна свысока. — Они — гордость Силлы, — он кивнул в сторону закрытых дверей. — Их образы должны остаться в свитках, чтобы потомки знали, на чьих плечах держится империя. Тэхён только открыл рот, чтобы ответить, но тут двери распахнулись, и на плац вышли несколько стройных юных воинов в одеяниях до пят, волосы, перевязанные лентами, падали на плечи тяжёлыми прядями. Укороченные тонкие мечи в кожаных ножнах на боку чуть покачивались при каждом шаге. А впереди шёл… Тэхён замер, не в состоянии отвести поражённого взгляда от высокого воина с широкими плечами и мощной грудью. Длинные волосы, собранные в высокий хвост и плотно перевязанные синей лентой, слегка развевались на ветру, несколько прядей спадали и обрамляли красивое мужественное лицо. Крепкая жилистая рука уверенно лежала на рукояти меча. На левом плече поблёскивала небольшая металлическая пластина с изображением чёрного льва — знаком командира отряда. Ким успел заметить несколько шрамов на загорелой коже, когда жёсткий непроницаемый взгляд чёрных глаз, не задерживаясь, безразлично скользнул по его лицу. Тэхён почувствовал, как холодок мурашками спустился по спине, сердце часто забилось, и ладони вспотели. Он быстро опустил голову, ему показалось, что он ощутил ледяную волну презрения, окатившую его с ног до головы. — Художник, запомни: это Чон Чонгук, один из лучших хваранов. — Молодой воин всё ещё стоял рядом, с восхищением глядя на предводителя отряда. — Это честь для меня. — Тэхён, уже взяв в руки кисточку, расправлял бумагу. Но тот только презрительно усмехнулся и, направляясь к командиру, бросил через плечо: — Честь? Пусть твоя кисть не опозорит нас. Мы не любим, когда слабые руки пытаются поймать нашу силу на бумаге. Тэхён до боли закусил губы, такое полное откровенное пренебрежение к нему самому и его способностям болезненно ранило, хотя ему приходилось и раньше часто сталкиваться с таким отношением, но привыкнуть он так и не смог, каждый раз тяжело переживая нанесённые обиды. Его глаза — его проклятие. Именно из-за них он всегда оставался одиноким. Люди не понимали, избегали и смотрели на него со страхом. Ему не с кем было обсудить хотя бы погоду. А поболтать с кем-то по душам оставалось недоступной мечтой. В детстве маленького Тэ не принимали ни в одну мальчишескую игру, не позволяя даже просто наблюдать со стороны, и с криками прогоняли его. И он научился жить в одиночестве, предоставленный самому себе. Тэхён, застыв, несколько мгновений смотрел в одну точку, задумавшись, почему именно ему досталась такая участь, потом решительно встряхнул головой, избавляясь от горечи оскорблений, и его каштановые длинные волосы разметались по плечам. Услышав отрывистые приказы командира, он перевёл взгляд на плац, где воины уже быстро передвигались, нанося удары, ставя блоки, атаковали с разных направлений. Чонгук стоял неподвижно, наблюдая боевые упражнения. Скрежущий звон металла пронёсся по площади, заставив Тэхёна напрячься. Он быстрыми штрихами создавал наброски всего, что успевал заметить: блеск скрещивающихся мечей, движения рук, поворот головы, длинные волосы, взметнувшиеся в воздухе при ударах и рывках. Он полностью отдался работе, не заметив, как командир мельком бросил на него взгляд и тут же отвернулся. Тонкая рука Тэхёна едва успевала двигаться, прорисовывая линии всё увереннее, и круг высыхающих набросков вокруг него всё увеличивался. Его внимательный взгляд отмечал мелкие детали: как воин держит меч, как мышцы напрягаются под одеждой, как тень от движения падает на землю. Звон мечей постепенно стих. Последний удар, и воины, опустив оружие, разошлись, тяжело дыша. Командир, сделав шаг вперёд, поднял руку. — Достаточно. Тэхён склонился над листом, торопливо дорисовывая последние штрихи. Чонгук прошёл сквозь строй и, останавливаясь возле каждого солдата, указывал на допущенные ошибки, попутно поправляя складки сбившейся одежды. Разгорячённые тренировкой хвараны ловили строгий взгляд командира, внимательно слушая его. Закончив с замечаниями, он снова встал перед строем. В этот момент Тэхён поднял глаза от бумаги. Его взгляд невольно задержался на высокой фигуре воина: на прямой и уверенной осанке, мощных плечах, необычно тонкой талии, подчёркнутой широкими поясом. Несколько секунд, не мигая, он следил только за ним, забыв обо всём. И чуть не задохнулся от смущения, когда Чонгук, неожиданно повернувшись, посмотрел прямо ему в глаза. Тэхён, резко опустив голову, прижал кисть к бумаге и поспешно сделал новый штрих, стараясь спрятать своё замешательство и вспыхнувшие красным щёки, но пальцы мелко тряслись, и мазок пошёл криво, испортив набросок. Воины, закончив тренировку, покинули плац, а Тэхён, собрав свои художественные принадлежности, направился в комнату. Закрыв за собой дверь, он сел на пол и разложил бумаги. Взяв в руки лист и затаив дыхание, долго вглядывался в один образ: фигуру Чонгука, которую он успел запечатлить на плацу. Она казалась ему живой, в ней ощущалась внутренняя сила, уверенность и готовность защищать и поддержать. В груди возникло странное волнение: смесь удивления, восхищения и чего-то ещё, чему он пока не мог дать определения. На следующее утро, подходя к плацу, Тэхён увидел собравшихся в широкий круг хваранов. Он осторожно протиснулся вперёд. В центре стояли двое, уверенно держа в руках пики, и одним из них был Чонгук. Прозвучала короткая команда, и пики со свистом взлетели. Первым быстрым выпадом Чон шагнул вперёд, вскинув древко к груди противника. Тот с глухим треском едва успел отбить удар. Они быстро двигались по кругу: выпад — блок, разворот — новый удар. Командир действовал сосредоточенно, без лишних движений. Соперник же сбивался, суетился, теряя самообладание и ритм. А у Тэхёна при каждом опасном выпаде сжималось всё внутри. В какой-то момент Чонгук опустился ниже, резко пройдя пикой вдоль земли и ударив противника по ногам. Хваран, не удержавшись на ногах, упал, и вокруг раздался одобрительный гул. Но Чонгук не дал ему передышки: сделав резкий поворот корпусом, древком прижал плечо противника к земле, и пика остановилась в опасной близости от его горла. В этот момент Ким почувствовал, как в животе что-то оборвалось. Победа! И вместе с ней облегчение, такое сильное, что ему пришлось глубоко вдохнуть и прижать ладонь ко рту, сдерживая крик радости, чтобы не выдать себя. Чон, отступив, опустил пику вниз. Тэхён с каким-то непонятным удовлетворением заметил, что у того даже дыхание не сбилось, только мелкие капельки пота выступили на лбу, и на шее беспокойно пульсировала синяя венка. Командир подошёл к поверженному солдату и протянул ему руку, помогая подняться. Он чуть повернул голову, и его холодный взгляд на мгновение встретился с Тэ. Художник, задержав дыхание, инстинктивно шагнул назад, скрываясь за возбуждёнными воинами. Щёки горели от вспыхнувшего внутреннего жара, он прижал ладони к лицу, успокаивая, возникшую от незнакомых ощущений, дрожь.***
Теперь каждое утро Тэхён отправлялся на площадь. Он быстро освоился с распорядком, успел изучить движения воинов, их привычки, а вскоре стал узнавать многих по именам и в лицо. И неважно, что никто из них не обращал на него внимания, Тэхён в нём и не нуждался, занятый своим любимым делом, он не замечал ничего вокруг. И всё чаще ловил себя на том, что невольно следит за суровым командиром: за его походкой, движением рук, строгим и требовательным взглядом. И лицом, которое хотелось разглядывать бесконечно. А вернувшись в свою комнату, он по памяти рисовал Чонгука. На листе оживали большие чёрные глаза, прямой лоб, жёсткая линия скул, сжатые губы, прядь волос, выскользнувшая из узла. И каждый раз Тэхён видел его разным: вот он смотрит так строго, что ноги сами подкашиваются от страха, вот в глазах нежность, которую Тэхён заметил, когда тот сидел в кругу своих воинов и наблюдал, как они спорят и смеются между собой. На другом рисунке Чонгук едва заметно снисходительно улыбается, слушая их рассказы о похождениях и победах на любовном поприще. И каждый раз Тэхён представлял, что эта нежность и улыбка предназначались ему. И когда краски высыхали, он касался пальцем своих губ, а затем мягко проводил тем же пальцем по губам Чонгука на рисунке, даря невидимый поцелуй. И таких рисунков, в которых сплетались тоска и восхищение, с каждым днём становилось всё больше. Он осознавал, что всё это безнадёжная иллюзия. Чонгук — командир хваранов, воин, неприступный и недосягаемый. Его безразличие было осязаемым. У Тэхёна не было ни единого шанса с его ущербностью и уродством, он не тешил себя пустыми надеждами, что сможет привлечь его внимание. И всё же глупое сердце не подчинялось холодному разуму, оно отзывалось на каждый взгляд учащённым биением, каждый жест, который оставался на бумаге. Он не уставал его рисовать, пытаясь удержать гордого хварана рядом с собой хотя бы в тени штрихов. И понимал, что все его безмолвные чувства останутся только на бумаге.***
Тэхён, удобно устроившись, сидел на краю плаца с кистью в руке, сосредоточенно следя за движениями хваранов. Он старался запомнить каждый поворот корпуса, каждое поднятие меча, пытаясь не упустить точные очертания. И, увлёкшись, встал и сделал пару шагов вперёд, стараясь уловить изгиб плеча воина, и на мгновение почти ослеп от блеска меча, пронёсшегося так близко от его лица, что воздух обжёг щёку, заставив сердце дрогнуть. — Тэхён! — дикий вопль оглушил, и сильная рука за шкирку резко оттащила его назад. — Какого хрена ты полез? Разве тебя не предупреждали, что ты не должен пересекать запретную линию? — Разозлённый Чонгук грубо тряс его за ворот, не отпуская, как тряпичную куклу. — Ещё немного и тебя бы рассекло. О чём ты думал? — Ярость буквально пульсировала в каждом движении. — Простите, я не видел его, — хваран, чей меч только что чуть не задел художника, виновато смотрел на него. — Здесь нет твоей вины. — Чонгук, наконец отпустил Тэхёна, сверкая глазами, полными гнева, и играя желваками на скулах. — Тут кто-то забыл, что это не игры, и решил погибнуть ради линии на пергаменте. Думаешь, твои портреты стоят того, чтобы мы потом собирали тебя по кусочкам? Держись подальше. Ты мешаешь и себе, и нам. Ещё раз повторится такое, и я дам тебе возможность умереть от меча. Побледневший Тэхён отшатнулся как от удара, дыхание перехватило от испуга и резких слов. Сердце сжалось от боли. Он попятился и, развернувшись, побежал, не различая дороги из-за подступающих слёз, всхлипывая и задыхаясь от обиды. Кисточка и бумага, выпавшие из рук Кима, остались сиротливо лежать на земле. Чонгук, наклонившись, поднял их. Он с недоумением смотрел на предметы в руках, не понимая, почему он сорвался, испугавшись за мальчишку. Юнги, его помощник и близкий друг, подошёл и, остановившись рядом, испытывающе заглянул ему в глаза. — Чонгук, что с тобой? Ты никогда не позволял себе так терять контроль. Чонгук замер, рвано дыша, в потемневших глазах мелькнула тень растерянности, и он отвернулся, стиснув челюсти. Тэхён скулил и кусал губы, удерживая дрожащие всхлипы, забежал в свою комнату, захлопнув дверь, сполз на холодный пол и, вцепившись зубами в ребро ладони, давил пронизывающую боль, раздирающую грудь, и плач, сотрясающий всё тело. Нет ничего хуже, чем любить того, кто не отвечает взаимностью и которому абсолютно безразличен. Он ощущал это каждой фиброй своей одинокой души, которую точила жгучая безысходность, разрывая дыхание и останавливая кровь в венах. Бумага, рисунки, его старания, работа — всё перестало иметь значения. Остались только пустота и невозможность, что сжигали его изнутри. Он задыхался, воздух казался таким плотным, что не проходил в лёгкие. Ему захотелось оказаться как можно дальше от этого места, где он встретил любовь, которая жила только в его сердце, делая его ещё более несчастным, чем когда-либо прежде. Он, тихо выйдя из комнаты, незаметно пробрался к выходу, стараясь не проронить ни звука. Крепость осталась позади, и он осторожно ступал по скользким камням у реки, прислушиваясь к шуму воды и ветра. Перейдя реку и намочив одежду, он углубился в лес, скрывший его от посторонних взглядов. Не оглядываясь, брёл среди деревьев, пока не упал, споткнувшись о выступающую корягу. Грудь сжимало так, что не мог вздохнуть, слёзы стекали, едко выедая глаза, те самые, которые он ненавидел. Из глотки вырвался хриплый крик, выплеснувший все его страдания, отчаяние, одиночество. Он бил кулаками по земле, вымещая на ней всю боль, злость, обиду, годами копившиеся у него в душе. — Я урод… — рыдания душили его. — Никто… Никогда… — Он уже не мог кричать от судороги в горле, обессиленный, упал на мягкий мох, пальцами впиваясь во влажную землю, прерывисто и рвано всхлипывая.***
Чонгук, остановившись перед дверью, не решался войти, испытывая непривычные для него муки совести. Постучал, никто не открыл ему, прислушался — тишина. И тогда он, толкнув дверь, зашёл в комнату. В ней никого не оказалось. Решив оставить кисти и бумагу на столике, он подошёл и замер: весь стол был завален листами с портретом, одним-единственным — его. В груди что-то оборвалось. Он опустился на циновку, пытаясь справиться с нахлынувшим смятением. Видеть собственное отражение в десятках портретов оказалось невыносимым: ни один не повторял другой. И Чонгук, глядя на них, испытал странное потрясение. На каждом портрете он выглядел разным: суровым, задумчивым, сосредоточенным, удивительно живым, таким, каким Тэхён сумел его разглядеть. И это открытие ошеломляло его: неизменная уверенность и холодное безразличие растворились, уступая место новому, непонятному волнению. Он ждал Тэхёна какое-то время, но тот так и не появился. Смутная тревога, непонятно откуда взявшаяся, нарастала, подступая к сердцу. И он покинул комнату, спеша по коридору, в надежде найти Тэхёна и убедиться, что с ним всё в порядке. Обойдя несколько помещений и не найдя его, интуитивно двинулся в сторону библиотеки, где, как он знал, его помощник проводил свободное время, изучая свитки по боевым тактикам. Он не ошибся, Юнги сидел у окна, перебирая бумаги. Подойдя к нему, Чонгук склонился над столом. — Юнги, я не могу найти Тэхёна. — Мне доложили, что он вышел за ворота. — Мин спокойно оторвался от изучения военных трактатов. — Что? Почему ты мне не доложил? — взбесившись, Чонгук в гневе ударил кулаком по столу так, что несколько свитков скатились на пол. Юнги невозмутимо пожал плечами: — Зачем? Это так важно? Чонгук, скрипнув зубами, вылетел из помещения и бегом направился к воротам. Увидев приближающегося командира, охрана с почтением вытянулась в стойку. — Кто позволил пройти художнику за ворота? Если я не найду Кима до ночи и вернусь без него, вы все за это ответите, — в глазах командира пылала такая ярость, что караульные застыли, опустив головы. — Откройте ворота! — Чонгук вскочил на коня, направляя его к выходу из крепости, надеясь догнать Тэхёна прежде, чем тот уйдёт слишком далеко. Покинув крепость, он медленно ехал, внимательно рассматривая дорогу, отыскивая следы Кима. И удовлетворённо хмыкнул, когда в дорожной пыли разглядел узкие отпечатки деревянных сандалий, которые носил Тэхён. Следы привели его к реке, не останавливаясь, он направил коня через брод. Переправившись через водное препятствие, Чонгук, не замедляя шага, повёл коня вдоль извилистого берега, где следы Тэхёна постепенно уходили в густой лес. *** Наверно, его отец был прав, когда утверждал, что его бессмысленные фантазии не доведут до добра: от них только страдания и разочарования. Погружённый в свои печальные мысли, Тэхён, свернувшись калачиком на земле, дрожа всем телом от слёз и холода, не слышал, как его звали по имени и стремительно приближались к нему. Испуганно вскрикнул, когда его схватили за локоть и резко потянули наверх. — Какого чёрта! Тэхён! Не смей больше покидать крепость без разрешения, — его трясли за плечи, а он, напуганный и растерянный, заплакал ещё громче. Слёзы катились по щекам, обжигая холодную кожу. Тэхён не понимал, почему Чонгук кричит на него, зачем вообще искал его в этом лесу. И вдруг ощутил тёплые крепкие объятия. Сильные руки прижали его к горячему телу командира. Тэ, не осознавая, что происходит, замер, затихнув и не смея пошевелиться. — Я испугался, когда мне доложили, что ты вышел за ворота, — тихий шёпот опалил ухо. — Почему? — Он не поднимал головы, уткнувшись Чонгуку в плечо. — Что почему? — Почему ты испугался? — Ну… ты не знаешь местных лесов и гор, ты мог легко заблудиться, а тут полно голодных медведей. — А почему тебя вдруг стал волновать я? — Я несу за тебя ответственность. — Я снимаю с тебя эту ответственность, — крикнул он зло, едва сдерживая слёзы. Выпутавшись из сильных рук, толкнул Чонгука в грудь и побрёл от него прочь. Но тот в два прыжка догнал его и, вцепившись в плечи, резко развернул к себе лицом. Трепетно всматривался в его, полные растерянности, влажные глаза, такие разные: синий затягивал, как холодная глубина, от которой перехватывало дыхание; янтарный вспыхивал живым огнём, обжигая до самого сердца. Густые ресницы задрожали, и Тэхён сжал веки, чтобы Чонгук не видел так близко его уродство, вызывавшие у него самого только отвращение. Две вселенные, два неба, одна и та же мука. — Чёрт… — Чонгук, не выдерживая и теряя остатки самообладания, склонился и накрыл дрожащие влажные губы своими, мягко сминая и медленно притягивая к себе в нежном, нежном поцелуе. Тэ замер, сердце забилось так сильно, что каждый удар отозвался болью в груди, не веря, что это действительно происходит. Силы вдруг покинули, и чтобы не упасть, не удержавшись на дрожащих ногах, он вцепился в одежду воина. Мир, исчезнув, оставил только этих двоих, и между ними — горячее дыхание, жадные прикосновения и вкус долгожданного невозможного. — Тэхён, открой глаза, — горло сдавило, срываясь на хрип. Но тот только сильнее зажмурился, из уголков стекали капли слёз. Чонгук, взяв его лицо в ладони, нежно подбирал солёную влагу сухими губами, шепча: — Ты сводишь меня с ума, не представляешь, какой ты красивый, особенно твои глаза. Тэхён в изумлении распахнул мокрые, слипшиеся густые ресницы. — Ты смеёшься? — Он попытался оттолкнуть Чонгука, но тот только сильнее сжал его. — Они — как два мира, инь и ян, вода и огонь. Океан и солнце. Ты и я. — Чон снова нашёл губы Тэ, целуя требовательней, глубже. А тот, не зная, что делать, застыл, позволяя Чонгуку вести. Это был его первый поцелуй. Не выдуманный в мечтах, не украденный взглядом с чужих уст. Настоящий, немного болючий, обжигающий, реальный. И не сразу понял, что плачет вновь. А хваран осыпал его лицо поцелуями, сметая все его сомнения. И Тэхён робко ответил на поцелуй, неловко двигая губами. Чонгук чуть отстранился, тяжело дыша и не выпуская его из рук, давая возможность юноше наполнить лёгкие кислородом. Тот медленно поднял дрожащую ладонь и коснулся щеки Чонгука. Он хотел убедиться, что это не сон, не иллюзия. — Это… правда?.. — Кто-то впервые обнимал его, держал, не отпуская. — Ты… правда?.. Чонгук едва заметно улыбнулся и, не сказав ни слова, снова обнял Тэхёна, прижимая к себе. И почувствовал не только дрожь тела, но и мокрую одежду. Он, с сожалением разомкнув руки, уверенно подхватил его на руки и громко свистнул. Конь, смиренно щипавший травку в стороне, услышав сигнал, откликнулся мгновенно, рванувшись навстречу хозяину. Чон аккуратно усадил Тэхёна на спину коня, затем и сам вскочил, натягивая поводья. Они медленно пробирались сквозь лес. Чонгук держал Тэхёна, крепко прижимая вплотную к своей груди. Солнце клонилось к закату, тени деревьев падали на их лица причудливыми узорами. Мокрая одежда липла к телу, но юноша не шевелился, согреваясь в сильных руках. Когда они подъехали к воротам, он думал, что командир отстранится или вообще спустит его с коня. Но тот только одной рукой притянул его ещё ближе. Стражники молча пропустили их, не смея поднять головы и смиренно уступая дорогу, боясь одного мрачного взгляда Чонгука. Спрыгнув с коня, он, протянув ладони, подхватил Тэхёна и понёс его до самой комнаты, не обращая внимания на удивлённые взгляды хваранов, встречавшихся им на пути. Тэхён чувствовал, как к щекам приливает жар. Его смущало внимание воинов, но ещё сильнее сама близость Чона. Он уткнулся носом в его шею, вдыхая мужской неповторимый запах, и старался не думать о том, что о нём будут говорить завтра. Дверь в комнату распахнулась, и Чонгук, осторожно занеся его внутрь, опустил на циновку и двумя пальцами поднял голову за подбородок, встречаясь со всё ещё мокрыми, опухшими от слёз синим и янтарным глазами. — Не смей больше покидать крепость один, без разрешения. — Он убрал прядь, прилипшую к мокрой щеке, и ладонью провёл по лицу, стирая солёные следы. — Я ни разу не считал тебя уродливым, — прошептал, склоняясь, и без колебаний и сомнений вновь поцеловал его. — И не позволю тебе так думать о себе. Ты самый красивый из всех, кого я встречал. И для меня ты всегда будешь единственным. Тэхён растерянно захлопал глазами. Это ему… ему, от которого все в страхе шарахались, как от бубонной чумы, сейчас почти признались в любви? Но Чонгук, больше не дав тому копаться в самоанализе, начал снимать с него влажную одежду. Тэхён, испуганно ойкнув, прижал руки к груди. — Глупышка, надо переодеться, иначе можешь заболеть, — усмехнулся он с лёгкой укоризной, проведя ладонью по подбородку. — Но если стесняешься, то сделай это сам, а я прикажу принести горячей воды. — Он вышел, и вскоре в коридоре раздались зычным резким голосом отрывистые приказы. В комнату внесли большой керамический чан с горячей водой, Слуги поставили его в угол на деревянную подставку, рядом положили низкую скамеечку и широкую медную миску. Тут же оставили полотенце из грубой ткани и небольшой кусок мыла с травами. Бесшумно передвигаясь, зажгли масляную лампу. Слабый мерцающий свет едва осветил небольшое пространство, оставляя остальное в полумраке. Чонгук хмуро стоял на пороге и, сложив руки на груди, ожидал, когда слуги покинут помещение. Тэ, прикрывшись тонким халатом, неловко сел на скамеечку, смущённо опустив глаза. Чонгук, недовольно покачав головой, аккуратно спустил рукава, обнажая худощавое тело. Зачерпнув миской из чана горячую воду, медленно вылил на его плечи и грудь. Вода стекала, оставляя прозрачные капли на коже. Он осторожно провёл ладонью вдоль спины, намыливая подрагивающее тело, чуть надавил на поясницу, скользнул выше по плечам. Тэ, судорожно выдохнув, стыдливо сжал колени, пытаясь прикрыться. Приятное возбуждение зарождалось где-то внизу живота. Каждое прикосновение Чонгука отзывалось дрожью в теле, и Тэ непроизвольно сжимал колени ещё сильнее, прерывисто дыша. К нему ещё никто так не притрагивался, и на каждое движение он реагировал слишком остро. Набрав воды в миску и смыв остатки мыльной пены, он наклонился и оставил невесомые поцелуи на плечах, шее. Тэхён дёрнулся и напрягся, сжавшись от щекочущего ощущения. Щёки вспыхнули, он прикусил губу, стараясь подавить внутреннее волнение. Чон, пальцами взяв подбородок, медленно повернул голову, потянулся, целуя влажные и мягкие губы Тэ. Тот, резко втянув воздух, стесняясь, прикрыл ресницы, отдаваясь его нежным прикосновениям. Взяв мягкую ткань, Чонгук аккуратно промокал влагу с плеч, спины и груди, завернул его и, подняв на руки, отнёс на футон. Затем снял с себя всю одежду, сел на скамеечку у чана. Зачерпнул воду и ополоснулся, смывая пот и усталость долгого дня. Вода стекала по полу к низкому порожку, уходя в маленькую щель-слив. Тэ, наблюдая за ним, замер, затаив дыхание: он впервые видел мужчину полностью обнажённым. Красивого мужчину, чьи мускулистые плечи, грудь, руки, бёдра — всё выглядело иначе, чем он себе представлял в самых смелых фантазиях. Сердце забилось быстрее, он хотел отвернуться или закрыть глаза, и не мог. Кусая губы, продолжал разглядывать каждое движение Чонгука: как он набирал воду, проводил ладонью по груди, откидывал назад мокрые волосы. Тэхён судорожно сжал пальцами тонкое одеяло, прикусывая губы до боли, но взгляд всё равно возвращался к нему. Чем дольше он смотрел, тем сильнее ощущал непривычный и пугающий жар в теле. Атлетически стройное тело хварана приковывало взор. В этот момент Чонгук повернулся, их глаза встретились. Тэхён, вздрогнув, резко натянул одеяло выше, щёки от стыда буквально горели, от сбивчивого дыхания пересохло горло. Чон отряхнул ладонью воду с плеча и, не спеша, подошёл ближе. — Тэхён-а… — потянув одеяло, склонился чуть ниже, стараясь поймать взгляд. — Я всё видел. Зачем ты отводишь глаза? Тэхён зажмурился, Чонгук коснулся влажными пальцами его виска, заводя прядь волос за ухо. — Скажи, тебе нравится то, что ты видишь? Тэ слабо кивнул и наконец осмелился взглянуть на него. Да, ему несомненно так нравилось то, что он видел перед собой, что протянул руку и неуверенно коснулся рельефных мышц груди. Чонгук замер, только шумно втянул воздух сквозь зубы, когда кончики пальцев Тэхёна, исследуя, осторожно прошлись по его торсу. Он перехватил ладонь и поднёс к своим губам, покрывая лёгкими поцелуями каждый палец. Тот, напрягшись от неожиданности и новых ощущений, замер, распахнув глаза. — Подожди, я сейчас. — Чон, накинув халат, вышел из комнаты, несколько минут спустя он вернулся с небольшой керамической бутылочкой, пахнущей лесными травами и льняным маслом. — Это всё, что есть здесь. — Он поставил бутылочку на столик. — Но нам хватит. Тэхён с любопытством и лёгким смущением посмотрел на сосуд. Чонгук, сев рядом с Тэ, открыл бутылочку с пахучим маслом и аккуратно вылил немного на ладони, растирая, пока оно не стало тёплым. — Перевернись на живот. Тэхён послушно лёг и тихо выдохнул сквозь сомкнутые губы: сильные ладони Чонгука скользили по его плечам, лопаткам, позвоночнику, пояснице, мягко разминали и поглаживали, разгоняя напряжение и расслабляя. Он наклонился и коснулся губами шеи, вызвав толпу мурашек, бегущих вниз по блестящей от масла коже. Пройдясь языком по ушной раковине, прикусил розовую мочку и с удовольствием наблюдал, как Тэ судорожно глотал воздух. Он попытался отодвинуться, но Чонгук уверенно держал его, не позволяя сдвинуться с места. Перевернул на спину и растёр маслом грудь мягкими уверенными движениями. Задевал затвердевшие розовые соски кончиками пальцев, и Тэ отзывался, вздрагивая и неровно дыша. Возбуждение переполняло грудь и, пульсируя, стекало к бёдрам. Тело отвечало на прикосновения, а разум удивлённо наблюдал за происходящим. — Ты хочешь, чтобы я погасил лампу? Тэхён сглотнул и несмело покачал головой: — Я хочу тебя видеть. — Всё будет хорошо, — прошептал он, глядя прямо в разноцветные глаза Тэхёна. — Доверься мне. Скинув халат, лёг рядом, дыханием задевая губы Тэ, рука скользнула по груди, обдав жаром его живот. Тэхён ахнул, и Чонгук, воспользовавшись этим, раздвинул его губы языком. Легко касался, проникал языком чуть глубже, отступал, снова касался лаская. Неторопливо спустился вниз по острой линии челюсти, пока Тэхён с тихим стоном не откинул голову на подушку. Чон проследил поцелуями за изгибом его шеи, прикусил кадык, скользнул губами ниже до ложбинки между ключицами, нежно посасывая тонкую кожу. Языком зализывал каждый оставленный след, и его горячее дыхание обжигало грудь Тэхёна. Обхватив сосок губами, обвёл его языком, чувствуя, как тот твердеет под его лаской. Осыпал жгучими поцелуями гладкую кожу живота. И каждый поцелуй вызывал у Тэ прерывистый стон. Одной рукой, скользнув вниз, обхватил упругую ягодицу, другой запутался во влажных волосах, притягивая их губы ещё ближе. — Я буду осторожен, — прошептав, снова поймал губы Тэхёна. Чонгук накрыл ладонью подрагивающий ровный член юноши. Пальцы, чуть сжав плоть, двигались медленно, срывая с губ беспомощные стоны. Крупная дрожь пробила всё тело художника, и он, выгнувшись, прошептал его имя. Бёдра инстинктивно двинулись, задевая член хварана, и от этого трения оба застонали. Чонгук пальцами, скользкими от масла, пробравшись между двух половинок, кружил вокруг колечка мышц, одновременно целуя его бедро, слегка покусывая кожу. Раздвинув ноги шире, одним пальцем проник внутрь, и Тэхён отчаянно вцепился в него, тяжело дыша. Дыхание Чонгука опаляло губы юноши, пока его рука двигалась в медленном, терпеливом ритме, раскрывая и растягивая, и успокаивая поцелуями на каждом движении. Тэхён скулил и сжимал плечи хварана, разрываясь между застенчивостью и отчаянным желанием, заставляющее беспокойно дёргаться под ним. Когда тело Тэхёна наконец расслабилось, Чонгук прибавил пальцы, нащупывая тот самый комочек нервов, при давлении на который юношу резко подкинуло. Вскрикнув, он попытался прикрыть рот ладонью, но Чон, поймав его запястье, прижал к полу и, целуя, глотал несдержанные стоны. Но возбуждение нарастало слишком быстро, грудь, тяжело вздымаясь, опадала. Тэ попытался отвернуться, стыдясь вырывающихся из горла хриплых стонов, но губы хварана вновь и вновь находили его распухшие губы, целуя трепетно и проникновенно. — Не прячься от меня, — прошептал он, ускоряя темп, оглаживая Тэхёна внутри глубже и настойчивее, пока тот не выгнулся натянутой струной, с криком орошая живот и грудь жемчужными каплями, обмякая и вздрагивая всем телом. Чонгук целовал влажные уголки глаз юноши, собирая слёзы наслаждения, пока его рваное дыхание немного не выровнялось и напряжение не спало. Чон прижал художника к горячей груди, что-то тихо шепча на ухо. Гладил по спине, плечам, проводя ладонью вниз по талии, бёдрам. Затем легко развернул его, пока Тэ, послушный в этих сильных руках, не встал на колени, упираясь локтями в мягкую подстилку. Он не сразу осознал, какую позу занимает, но горячее дыхание за спиной и крепкие пальцы на талии не оставляли сомнений в намерениях Чона. Большие горячие ладони уверенно легли на талию, чуть сильнее надавили на поясницу, заставляя выгнуться, и губы метили влажными поцелуями гибкую линию позвоночника. Тэ почувствовал, как осторожно развёли его ягодицы, пальцами скользя между ними, проверяя, готов ли он принять чужую плоть. Чонгук, поглаживая внутренние стороны бёдер, расслабляя и направляя, приставил набухшую головку члена к блестевшему от масла анусу и, затаив дыхание, начал медленно входить. Тэхён, сжав губы и прикрыв глаза, выгнулся, ахнув от неожиданного вторжения. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, но, Чон, прижавшись лбом к его шее, удерживал, давая Тэ привыкнуть. Сдерживаясь изо всех сил и оставляя лёгкие поцелуи на лопатках, шее, продвигался очень медленно, ощущая, как его постепенно принимают целиком. От увеличивающегося давления Тэ зажмурился, выдох стоном сорвался с губ. Дрожь пробежала от кончиков пальцев к спине, к ногам, заставляя его выгибаться навстречу плавным толчкам. Темп постепенно нарастал, тяжёлое рваное дыхание слетало с пересохших губ. Каждый толчок выбивал из горла тихие крики, притягивая оргазм всё ближе, сдавливал горло, выжимая воздух из лёгких. От возбуждения Тэ потряхивало, он метался и скулил, зарывшись лицом в подушку, глуша стоны и всхлипы. Волны импульсов накатывали одна за другой, пока он с криком не выгнулся и не обдал горячими всплесками спермы, а Чонгук, удерживая его на месте, задыхаясь и рыча, следом пролился в нём, прижавшись всем телом к вспотевшему и полностью расслабленному Тэ, чьи ослабевшие конечности тяжело расползались по футону. Вздрагивающего в послеоргазменной неге Тэхёна Чон притянул к себе, укладывая на грудь, поглаживал спину, плечи, успокаивая тяжёлое прерывистое дыхание, шепча: — Ты мой… Тэхён, раскрасневшийся, измученный и уставший, но счастливый, уткнулся лицом в потную шею хварана, положив руку туда, где под рёбрами всё ещё неровно билось всполошённое сердце. Поцеловав в висок, накинул на них обоих одеяло и, переплетясь уставшими телами, они провалились в сон, не задумываясь о завтрашнем дне. А утром Тэхён проснулся один.***
Тэхён медленно открыл глаза. Он инстинктивно потянулся рукой, чтобы найти Чонгука рядом, но там, где ещё вчера спал хваран — пустота. Он оделся и, даже не позавтракав, устремился на плац, где уже слышались голоса хваранов, звуки ударов мечей и пик. Юноша сразу увидел командира, стоящего неподвижно и сосредоточенно наблюдавшего за тренировками своих воинов. С сияющими глазами и счастливой улыбкой на губах он сделал шаг в его сторону и наткнулся на суровый жёсткий взгляд Чонгука, заставивший сердце болезненно сжаться. Тэ замер на месте, улыбка медленно сползла с лица и, опустив голову, обиженно поджал губы. Он развернулся, протолкнув тяжёлый ком в горле, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Всё, что произошло ночью между ними, все его слова любви — всё это пустое? И имело значение только для него одного? Он почувствовал себя использованным и униженным. Тэ сел на своё обычное место, но работать совсем не мог, влага застилала глаза, он так и сидел с понурой головой, а слёзы падали на лист бумаги, оставляя мокрые пятна вместо штрихов и линий. И не заметил как к нему тихо подошёл Чонгук. — Тэхён, посмотри на меня. От неожиданности он заметно вздрогнул и поднял мокрые глаза. — Ты что себе надумал в своей светлой головушке? — Хмурясь, он наклонился прямо к его лицу. — Тэ, здесь не дом для кисэн, — произнёс он, буравя его ледяным взглядом, но, видя расстроенное заплаканное лицо, чуть смягчился: — Я понимаю, тебе обидно, но хочу, чтобы ты знал — я не стесняюсь тебя и не скрываю, но здесь иначе нельзя. И мне важно, чтобы ты понимал это. — И совсем шёпотом, еле уловимым для слуха художника: — Сегодня ночью твоя попка узнает все мои желания. Я возьму тебя так, что ты забудешь обо всём на свете, и выбью все глупые мысли, которые вертятся в твоей голове сейчас. — И он слегка коснулся пальцем его лба. От его слов щёки вспыхнули, и в паху потяжелело. Слёзы высохли мгновенно, и Тэхён оглянулся, чтобы удостовериться, что никто не заметил его реакции. А Чонгук, довольный воспроизведённым эффектом, стёр с лица едва заметную улыбку и вернулся к хваранам невозмутимым и собранным. Так и повелось: днём Чонгук был холодным и отстранённым, но когда их взгляды иногда сталкивались случайно, в его непроницаемых чёрных глазах мелькали искорки нежности, которые он тут же старательно прятал. А потом приходила ночь. И вдали от взглядов хваранов и посторонних, Чонгук становился другим, осыпал горячими поцелуями и шептал слова любви, от которых сердце художника таяло, и мурашки пробегали по всему телу. — Моё чудо… — шептал Чонгук сквозь дыхание в губы, — хочу только тебя… Тэхён не мог сдерживать стонов вожделения, смущаясь и требуя большего одновременно. Его руки обвивали Чонгука, ногтями впиваясь в спину, а сердце билось часто-часто, подчиняясь каждой ласке Чонгука. А потом в один вечер мрачный Чонгук пришёл в его комнату и, не раздеваясь, не обнимая и не целуя, сказал, что они должны прекратить их встречи, их отношения. И, больше не проронив ни слова, вышел, оставив Тэхёна задыхаться и глотать воздух в одиночестве. Он не мог пошевелиться, не мог ни крикнуть, ни остановить Чонгука. Проплакав всю ночь, на утро он не в состоянии был подняться. По всему телу расползлась ужасная болезненная слабость, Тэ несколько раз пытался встать, но каждый раз головокружение валило его обратно на футон. Через час к нему зашёл Юнги. Он быстро оценил состояние художника. Вышел и вернулся с тарелкой куриного бульона. Заставил проглотить несколько ложек супа, потом, тяжело вздохнув, произнёс: — Я сказал Чонгуку, что он не должен так поступать с тобой. Ты заслуживаешь хотя бы объяснений. Тэ, уронив голову на грудь, тихо ронял слёзы. — Какое может быть объяснение… я знал, что рано или поздно моё уродство его оттолкнёт. Юнги недовольно цыкнул, покачав головой и отбирая у него тарелку. — Дурак ты, Тэхёна, Чонгук любит тебя, до безумия… — И поэтому он бросил меня? Какая же это… — Он не успел договорить, как помощник перебил его: — Пришёл приказ от императора. Тэхён, охнув, прикрыл рот ладонью, глаза расширились от ужаса и тревоги: он уже знал, что значит приказ императора. — Через пять дней мы выступаем. Чонгук не хотел, чтобы ты его ждал, потому что не знает, сможет ли он вернуться домой. Жизнь и смерть управляются Небом, человек лишь идёт своим путём. Оставив Тэхёна размышлять в одиночестве, Юнги, подхватив посуду, вышел из комнаты. А Тэ, упав на футон ничком, взвыл от отчаяния и безысходности. Ударил ладонью по полу, снова и снова, пока боль не отрезвила его. Прорыдав ещё часа два, он всё же смог подняться и отправился на поиски Чонгука. Нашёл его в библиотеке, изучающим военные карты. Тот, увидев Тэхёна, застыл, рассматривая почерневшее и опухшее лицо юноши. Протянул руку по привычке завести за ухо выбившуюся прядь, но Тэхён оттолкнул его. — Как ты смеешь решать за меня, что мне делать и когда? Ты хотел, чтобы я возненавидел тебя, и считаешь, что тогда я легче перенёс бы твою гибель? Чонгук устало опустился на стул. — Прости, но так будет лучше. — Лучше для кого? — Я хваран. Моя жизнь принадлежит императору. Я не могу позволить себе чувствовать, не могу позволить себе привязанность, не могу позволить себе любить. Для меня долг превыше всего, — он замолчал, переводя дух. — По указу императора нас направляют на север. Мне дарована честь возглавить поход. Тэхён отпрянул и, заглушая крик, едва не потерял равновесие. — На границу с королевством Пэкче? — Да. — Внешне Чон оставался спокойным, но тяжесть предстоящего пути уже давила на него, а вместе с ней и сердечная боль от неизбежной разлуки с Тэ. — Но там китайская армия династии Тан… — Ты должен понять… я не могу выбрать тебя вместо долга. — Он, не мигая, долго смотрел на Тэ, стараясь запечатлеть его образ в памяти, и надеялся, что Тэхён поймёт: долг превыше всего, но сердце его принадлежит только ему. Тэхён отвернулся, постояв несколько мгновений, он решительно направился к выходу из библиотеки, даже не оглянувшись на тихий зов Чонгука: — Тэхён… Он шёл туда, куда его привели, когда он впервые перешагнул ворота крепости. К Чису. Стражник у дверей преградил ему путь: — По какому вопросу? — Доложите господину Чису, что художник Ким Тэхён просит аудиенции. Сейчас. Караульный хмыкнул, но скрылся за дверью, вернувшись через минуту, распахнул перед ним створки: — Заходи. Тэхён шагнул внутрь, сердце забилось чаще от волнения. Он остановился на пороге, собираясь с мыслями, прежде чем произнести причину своего визита. Чису стоял позади стола, устремив на Кима изучающий и оценочный взгляд. Тэхён поклонился и, не поднимая головы, произнёс: — Господин Чису, если позволите, прошу вашего разрешения идти в поход вместе с отрядом хваранов. Военный комендант, если даже и удивился, на его бесстрастном лице это никак не отразилось. — Зачем тебе? На войне люди умирают. Ты так стремишься погибнуть во имя императора? — Я художник, и кто, если не я, покажет смелость и храбрость ваших воинов. — Тэхён, выпрямившись, смотрел прямо в глаза Чису, не пряча и не отводя свои. Чису устало прикрыл красные воспалённые веки. — Чонгуку не понравится твоё рвение. Тэхён на мгновение потерял дар речи и опустил взгляд, стараясь скрыть своё смущение. Но, поджав губы, упрямо тряхнул головой и, несмотря на заалевшие щёки и уши, решительно поднял глаза на Чису: — Всё же прошу разрешения идти в поход с хваранами. Чису несколько мгновений пристально смотрел на молодого художника и слегка кивнул, отворачиваясь: — Передай Мин Юнги, что я позволил.***
Чонгук вскочил на коня, бряцая доспехами. Он окинул взглядом строй солдат, которых поведёт на смерть, и внезапно столкнулся с мерцающим льдом сапфиром и жгучим янтарём. Сердце хварана упало, он, резко обернувшись к Юнги, прорычал: — Кто позволил? — Не надо на меня орать и обвинять. Я тут ни при чём. Это приказ Чису. Тэхён сам напросился сопровождать нас. Бормоча себе под нос проклятия, Чон спрыгнул на землю, и стремительно направился к Тэхёну, сидевшему в чончжа у края плаца. — Что ты тут делаешь? Разве я не ясно дал понять, что тебе здесь не место? — Он выдохнул сквозь зубы, пронизывая его пылающим от негодования взглядом, и, грубо схватив Тэ за запястье, рывком попытался стащить его с повозки. — Я сам решу, где моё место. — Тэхён резко дёрнул рукой, вырываясь из жёсткого захвата, но его держали слишком сильно. Чонгук наклонился к нему вплотную, так что дыхание обожгло щёку юноши. — Я сказал: ты останешься здесь! — зашипел, теряя терпение. — Нет! Я иду с тобой! И отпусти, мне больно. Чонгук в ступоре посмотрел на зажатую в своей большой ладони руку Тэ, потрясённый тем, что причиняет страдание любимому. Он в бешенстве стиснул челюсти, скрипнув зубами и тяжело дыша, с усилием разжал побелевшие пальцы, в бессильном гневе сверля его злыми глазами. Подошедший сзади Юнги положил ему на плечо руку. — Командир, нам пора трогаться. Не волнуйся, я присмотрю за ним. — Под твою ответственность! — развернувшись, резко бросил он, давя в груди раздражение и тревогу, и, больше не проронив ни слова и не оглядываясь назад, направился к коню. Воины выстроились в ряды, и колонна медленно двинулась прочь из крепости, заполняя пространство стуком копыт и шагом хваранов. Чонгук возглавлял колонну, хмурый и мрачный, снедомый кипящей яростью из-за непослушания Тэхёна.***
Колонна продвигалась день за днём, с короткими перерывами на еду и сон. Леса и горы сменялись долинами и реками. Шаг войск и стук копыт задавали ритм долгого пути. Всадники обгоняли строй, следя за порядком, повозки с припасами скрипели позади, а солнце поднималось и опускалось над горизонтом, отмечая дни похода. Каждый изгиб дороги, каждый рассвет приближал их к территории Пэкче — месту будущего сражения с китайской армией династии Тан. И чем ближе войска Силлы подходили к королевству Пэкче, тем больше росла в Чонгуке тревога за Тэхёна, занимая все его мысли и не позволяя сосредоточиться ни на чём другом. К закату солнца колонна достигла небольшой деревушки на окраине Пэкче. Старые деревянные дома и узкие улочки создавали обманчивое ощущение тишины и покоя. Воины, расположившись на окраине деревни, развалились на одеялах, отдыхая после долгого пути с рядом стоящими повозками и лошадьми. Дома в деревне заняли командиры и старшие хвараны. Чонгук на протяжении всего пути ни разу не заговорил с Тэхёном, только зорко следил за ним издалека, приказав Юнги ни на шаг не отходить от художника. А тот рисовал воинов, их напряжённые лица, их движения и оружие, внимательно фиксируя детали. И Чонгука, точно передавая каждую чёрточку, каждую родинку. Вот и сейчас, прикусив кончик языка, он был так увлечён прорисовыванием точного изгиба его бровей и формы губ, что не заметил, как рядом с ним остановился Чонгук, молча следя за каждым движением кисточки в пальцах художника. Он мягко коснулся его плеча, заставляя поднять глаза. — Пойдём. — Протянул руку, помогая встать с земли. Тэхён, поднявшись, беспрекословно пошёл за ним следом, сдерживая дикое желание броситься ему на шею. Пройдя тёмными улочками, освещая дорогу факелом, Чонгук привёл его к небольшому домику, и как только они вошли, и за ними захлопнулась хлипкая дверь, он набросился на Тэ голодными поцелуями, лихорадочно шаря по телу, глотая его несдержанные стоны. Тэхён откинул голову, обнажая шею, которую Чонгук тут же покрывал влажными, горячими поцелуями. Дрожащими от нетерпения пальцами торопливо расправлялся с одеждой, жадно добираясь до обжигающе горячей кожи. Он ненасытно ловил его губы, кусал, зализывал, а руки уверенно с силой сжимали упругие половинки, притягивая к себе рваными движениями, потираясь со стонами пахом. Чон развернул его к стене, прижимаясь грудью к спине, впиваясь пальцами в тонкую талию, Отстранившись, торопливо достал из сумки маленький флакон с лечебным маслом, который имелся у всех воинов на случай ранения. Ладонью быстро согрел жидкость, пальцами уверенно скользнул вниз между ягодицами, подготавливая Тэхёна. Несколько глубоких, скользких движений, и тот выгнулся, тяжело задыхаясь и всхлипывая, ногтями судорожно царапая деревянную стену. — Быстрее. — Он нетерпеливо подался ягодицами назад, прижимаясь теснее к возбуждению хварана. Закончив наспех растяжку, Чон, больше не медля, раздвинул коленом трясущиеся ноги и резко вошёл на всю длину, заставив Тэ коротко вскрикнуть. Его стоны смешались с тяжёлым дыханием Чонгука, низкими хрипами и короткими рыками. Он ускорял темп, толчки становились всё резче. Тэхён закусил губу, но сдерживаться уже больше не мог: пронзительные звонкие стоны вырвались из пересохшего горла, тело выгнулось, и он кончил первым, обессиленно уткнувшись лбом в стену, а Чонгук лишь крепче обхватил его, срываясь в последние грубые удары. Сдерживая собственный крик, вцепился зубами в обнажённое плечо Тэ и, наконец, излился внутрь, болезненно вдавливаясь глубже. И замер, еле удерживаясь на дрожащих ногах. Всё ещё тяжело дыша, подхватил обмякшего юношу на руки, отнёс на тонкий соломенный мат и, прикрывшись грубым тканным одеялом, заснули, не обращая внимания на жёсткость их узкого ложа и соломинки, что кололи обнажённые тела. Утро принесло холодок, солнечные лучи скользнули по лицу Тэ, он зябко поёжился, не чувствуя рядом тепло другого тела. Тэхён моргнул, ещё не полностью проснувшись, и еле разглядел сидящего рядом уже одетого в полное боевое снаряжение Чонгука. — Тэхён, нам надо поговорить. Подожди. — Он поднял ладонь, останавливая Кима, который не успел даже возмущенно открыть рот. — Послушай, прошу тебя, останься здесь. — Чонгук, взяв в ладони его лицо, целовал скулы, щёки. — На поле боя ты ничем не сможешь мне помочь. Я люблю тебя, и не смогу сосредоточиться, потому что буду всё время беспокоиться о твоей безопасности, а ведь от меня зависят чужие жизни. Тэхён вскочил, лихорадочно ища свою одежду. Чонгук, встав с места, молча помог ему одеться. И, не дожидаясь возражений и протеста, притянул его к себе, не переставая гладить по спине и плечам сопротивляющегося и вырывающегося парня. — Я люблю тебя. — Он заглянул в его наполненные слезами разноцветные океаны. — Скажи, что любишь меня. Но Тэ отчаянно махнул головой, не в силах произнести ни слова из-за ставшего поперёк горла колючего слезливого кома. — Упрямец… После сражения я вернусь, и мы поговорим обо всём. — Он печально улыбнулся, проведя ладонью по его щеке. А Тэхён, глотая слёзы, цеплялся за его одежду. — Ты обещаешь? — Что поговорим? — Нет, что вернёшься. — Обещаю. Чонгук в последний раз коснулся его солёных от слёз губ и, с трудом оторвав скулящего и всхлипывающего Тэхёна от себя, вышел из домика с тяжёлым сердцем. Юнги уже ждал его во дворе, придерживая за узду вороного коня, нетерпеливо топчущего копытами землю. А войско выстраивалось рядами, ожидая своего командира и приказа выступить. Чонгук вскочил на коня и, вздохнув, оглянулся с какой-то надеждой на домик. И его глаза потеплели: Тэхён бежал к нему, размазывая слёзы и громко крича, чтобы всё войско, все хвараны слышали: — Чонгук, я люблю тебя. Приблизившись, он вцепился в его ногу сведёнными судорогой пальцами и, смотря на него снизу вверх, опять повторил почти шёпотом: — Я люблю тебя… Чонгук едва заметно кивнул и, неожиданно наклонившись, оставил на его припухших губах последний поцелуй. Отпустив Тэ, выпрямился, на лицо вновь вернулась привычная жёсткость, он оглянулся: солдаты замерли, но никто не посмел осуждающе взглянуть или высказать удивление или недовольство. Чон вскинул руку, конь тронулся с места, и войско, бряцая оружием и доспехами, зашагало следом за командиром, наполняя воздух гулом движения и напряжённым ожиданием сражения. Тэхён коснулся подушечками пальцев губ, удерживая прощальный поцелуй. Он стоял, не двигаясь, войско уже скрылось, и пыль, поднятая кожаными сапогами воинов и копытам сотни лошадей, осела. А он всё стоял, и губы тихо шептали: «Ты обещал вернуться». Но Чонгук не вернулся. Никто не вернулся.***
Тэхён не мог заснуть и до самого рассвета вглядывался в темноту. Не находил себе места, мысли вихрем проносились в голове, не давая покоя, и он беспокойно ворочался на жёсткой постели. С утра дождь хлынул непроглядной стеной, он тоскливо смотрел в окно, но что-то разглядеть сквозь промокшую бумагу в бамбуковой раме было невозможно. Смутная тревога неумолимо росла, сжимая грудь и мешая дышать. И с каждым вздохом щемящая тоска заползала в грудную клетку, заполняя собой каждый уголок души непомерной тяжестью, терзала его, заставляя метаться в маленькой комнатке. Два дня. Всего лишь два дня без Чонгука, а уже существование кажется тусклым и безжизненным. Время тянулось бесконечно. Тэ встал на рассвете, он не мог больше ждать. Нашёл лошадь в одном из дворов деревни: худую, но резвую, отдав без сожаления хозяину в два раза больше, чем он потребовал. Взобравшись на гнедую, он погладил её по шее, глубоко вдохнув, и медленно направился по дороге, ведущей к полю Маэсо, по которой ещё всего два дня назад Чонгук уверенно шёл во главе колонны, движущейся к месту битвы.***
Тэ спешился с лошади, и его ноги увязли в грязи, пропитанной кровью. Поле Маэсо лежало в полной тишине, усеянное мёртвыми телами. Скрюченные солдаты Силлы и династии Тан лежали вперемешку, переплетёнными с лошадьми и доспехами. В глазницах, широко раскрытых и стеклянных от ужаса, который они видели, ещё поблёскивали скопившиеся дождевые капли. Мечи торчали из тел, щиты были расколоты и залиты кровью. Разорванные знамена, тёмно-красные от впитавшейся крови, валялись рядом с трупами. К месту сражения уже слетались вороны и коршуны, нарушая гнетущее молчание карканьем и жутким клёкотом. Глаза упирались в силуэты, которые могли показаться знакомыми, и сердце сжималось от страха. Тэхён брёл среди окровавленных тел, рыдая и скуля. Его тошнило от тяжёлого смрада гниющей крови и начинающегося разложения плоти людей и животных. Но он упорно продолжал искать среди разорванных доспехов, разрубленных частей тела, разбросанных повсюду вспоротых трупов одного единственного, того, кто был ему дороже всего на свете, кто был для него всем, и кого он боялся потерять безвозвратно. Тэхён ещё издали заметил его и сразу узнал. Он не видел лица, но уже знал, что это Чонгук. Голова закружилась, и земля ушла из-под ног. С отчаянным криком он бросился к нему. Спотыкаясь о трупы, он падал, вставал и снова бежал. Приблизившись, рухнул на колени, истошно завывая и рыдая от тоски и боли. Трясущимися руками схватился за плечи и попытался перевернуть на спину. Тяжёлые доспехи мешали даже сдвинуть его с места, руки скользили по липкой от крови броне, он попытался развязать ремешки, но они пропитались кровью и не поддавались его усилиям. Тэхён оглянулся, ища подходящее оружие, и в двух метрах от себя увидел то, что ему было необходимо сейчас, но… тот торчал из тела павшего воина. Не желая больше тратить время на поиски, он, вскочив, подошёл к трупу и, сглотнув от ужаса, взялся за рукоять короткого меча и, зажмурившись, с усилием выдернул его из груди мёртвого солдата. Меч, хоть и был небольшого размера, но для ослабевшего от горя Тэхёна он показался неимоверно тяжёлым. С трудом удерживая его в руках, он вернулся к Чонгуку, бездыханному и холодному. Осторожно разрезав ремешки спинной пластины дрожащими руками, отбросил её в сторону. Один за другим он перерезал плечевые и боковые ремни, аккуратно сдвигая пластины, чтобы не травмировать тело. Одежда под доспехами насквозь пропиталась кровью: тёмные разводы растекались по груди и боку, ткань потемнела и прилипла к телу. Тэхён попытался снова перевернуть Чонгука на бок. Ему это удалось не с первой попытки: мышцы одеревенели, он был тяжёлым и неподвижным. Наконец поддался, медленно и грузно повернувшись. Красивое и мужественное лицо с пугающим мертвенно бледным цветом было измазано кровью и грязью, чуть разомкнутые синеватые губы запеклись и потрескались. На закрытые глаза спадали длинные пряди волос, слипшиеся на лбу. Тэхён, разрезав ремешок шлема, аккуратно стянул его с головы. Он обеими руками приподнял голову, отчаянно ища признаки жизни, повторял его имя сквозь безутешные рыдания, надеясь услышать слабое дыхание или почувствовать хоть какое движение. Но Чонгук не дышал. Лежал на сырой земле, неподвижный и чужой, не откликаясь ни на крики, ни на слёзы. И мир рушился вокруг него. — Ты обещал вернуться… ты солгал мне… как ты посмел солгать… — он шептал и плакал, выл и проклинал, захлёбываясь в слезах. Боль выталкивалась наружу безудержным воплем, сжимая грудь так, что невозможно было дышать. Целовал его холодные губы, повторяя одни и те же слова, пока голос не охрип и не сорвался. А потом обессиленный, он уткнулся лицом в его грудь и безжизненно замер, погрузившись в темноту. Тэ пришёл в себя от острой боли в плече. С трудом разлепив глаза, увидел ворону, нагло клюющую его плоть. Он взмахнул рукой, прогоняя птицу, та отлетела в сторону и тяжело опустилась рядом, склонив голову и уставившись на Тэ блестящими бусинами глаз, словно поджидая, когда он снова неминуемо канет во мрак. Тэхён с усилием сглотнул, переводя взгляд с настороженной вороны на неподвижное лицо Чонгука. Он не оставит тело Чонгука здесь на растерзание хищным птицам, он похоронит его. Сам. Горло сдавило судорогой и слёзы хлынули вновь, застилая всё перед глазами. Мысль о том, что он сам должен копать могилу для любимого обрушилась невыносимой тяжестью. Встав на колени, оглядел поле: вокруг валялись обломки копий, сломанные щиты, изорванные плащи. С трудом поднявшись, нашёл целый щит, положил его возле Чонгука, подобрал несколько пик, снял с двух китайских солдат плащи, осыпая их проклятиями. Вернулся к телу и, развернув один плащ, наспех расправляя заляпанную кровью ткань, положил его поверх щита, вогнал копья под края, скрепляя их обрывками разрезанного на ленты второго плаща. Что-то подобие носилок было готово. Задержав дыхание, Тэхён смотрел на Чонгука, оставалось самое трудное: перетащить тяжёлое тело на них. Просунул руки под спину и плечи и, застонав от усилия, попытался сдвинуть его с места. Тело не поддавалось. Тогда навалившись всем своим весом, попытался перевернуть его набок. Подтащил под спину самодельные носилки, и, снова упершись руками, перекатил Чонгука, и тот оказался поверх щита. Рука хварана безвольно соскользнула вниз, и Тэ, задыхаясь от слёз, прижался к ледяной ладони щекой и, поцеловав, бережно уложил её вдоль тела. Потом, приподняв его голову, подложил под неё свернутый обрывок плаща. Поправил волосы, убрав их с лица, и на миг замер, всматриваясь в неподвижное лицо. Провёл ладонью по щеке, стараясь стереть запёкшуюся кровь. Плакать он уже не мог, от пролитых едких слёз глаза горели, и он только судорожно глотал воздух, сожалея лишь об одном: зачем послушался Чонгука и остался в деревне, лучше бы он умер и сейчас лежал бы рядом с любимым. Жизни без него не существовало, только мучительное продолжение, пустое и ничтожное, в котором не было ни смысла, ни надежды. Все дороги обрывались здесь. Ким уже чувствовал себя тенью, его собственное сердце умерло вместе с Чонгуком. Он ухватился за перекладины и потащил носилки. Каждое усилие давалось с огромным трудом, силы быстро оставляли его: дыхание рвалось хрипами, руки дрожали, с пальцев, скользящих по перекладине, срывалась кожа, и скоро они покрылись алыми разводами. Несколько раз он оступался, падал на колени в грязь и кровь, и носилки с Чонгуком с глухим стуком оседали рядом. Каждый раз сердце сжималось от ужаса, как будто он намеренно причинял ему боль. Тэ поправлял его голову и, изнемогая, снова тянул вперёд, с натугой переставляя подгибающиеся ноги. Перед глазами темнело и земля качалась под ним, он всё равно, хрипя и вскрикивая на каждом шагу, рывками волок хварана дальше, выбирая просветы между мёртвыми телами. Носилки то и дело застревали, и тогда он отодвигал ногой чужие конечности или отталкивал окаменевшие тела, освобождая себе дорогу. Наконец перед ним кончилась эта бесконечная цепь мёртвых тел, и он увидел землю без искалеченных лиц и крови. Сделав ещё несколько рывков, он выволок носилки на свободное место и поднял голову. Там, чуть поодаль, пощипывая травку, стояла его лошадь. Тэхён, раздавленный горем, совсем забыл о ней. Осторожно опустив носилки на землю, согнулся со стоном, вытирая рукавом со лба солёный пот, и только после этого, покачиваясь, направился вперёд. Лошадь повела ушами и сделала шаг навстречу, узнав его запах. Тэ, ухватив за уздцы, прижался лицом к горячей шее и на миг замер, черпая силы в её живом дыхании. Потом подрагивающими кровоточащими пальцами погладил морду и медленно повёл обратно к носилкам. Переложить тело Чонгука на спину лошади было для Тэ непосильной задачей. И ещё понял, что ему снова придётся его переворачивать. Он ухватился за боковую часть щита и резко дёрнул, опрокидывая набок. Тело грузно скатилось на землю и оказалось лежащим на животе. Тэхён, бросившись к нему, повернул голову, убирая запутанные волосы с лица, как будто они мешали ему дышать. Затем, потянув за уздцы вниз, заставил лошадь опуститься на колени. Когда животное осело, Тэ обошёл его и, перегнувшись через круп, обеими руками ухватился за запястья Чонгука и, напрягаясь до боли, потянул на себя. Тело, поддаваясь неимоверным усилиям юноши, тяжело скользило по траве, но земля не желала отпускать того, кто уже принадлежал ей по праву. Тэхён рывок за рывком подтягивал его ближе, пока плечи и грудь не перевалились через спину животного. Пот катился по вискам, лёгкие кололо от нехватки кислорода, но он упорно не отпускал. Стиснув зубы, снова потянул, и Чонгук, наконец, оказался лежащим поперёк лошадиного крупа. Собрав разрезанные ленты, Тэ взял лошадь под уздцы и осторожно потянул. Животное, храпя, тяжело поднялось, и тело Чонгука качнулось. Сердце ухнуло вниз, он, двумя руками удержав хварана, быстрыми движениями привязал его лентами к лошади и подложил свернутый плащ под голову, чтобы она не моталась при каждом шаге. И пошёл, устало волоча ноги по влажной после дождя земле, одной рукой ведя лошадь, другой придерживая безвольно повисшее тело. Каждый раз, когда животное спотыкалось, он вздрагивал и сильнее прижимал Чонгука, чтобы не дать ему соскользнуть. Дорога впереди казалась бесконечной, но он знал, куда направлялся: к реке, на берегу которой собирался похоронить храброго воина, командира хваранов, любимого. Он двигался в сторону реки, и вскоре услышал глухой гул воды, и впереди заблестела широкая полоса водной глади, несущая свои мутные волны вдоль берега. Подойдя ближе, остановился и оглядел берег, ища глазами пологий участок, где лошадь смогла бы безопасно спуститься вниз. Найдя такое место, он направился туда, ведя за собой животное, которое послушно следовало за ним. Достигнув ровного участка, остановил лошадь и натянул поводья. Она покорно опустилась на колени, и Тэхён развязал узлы, удерживающие Чонгука. Сердце болезненно сжалось, когда он осторожно потянул его за руки. Медленно, с тяжёлыми усилиями стянул его на землю, стараясь, чтобы тело не ударилось. И сам рухнул рядом. Горло сжигала жажда, язык прилипал к нёбу. С трудом поднявшись, пошатываясь, добрался до реки и опустился на колени у самой воды. Зачерпнув ладонями, жадно пил до боли в груди, пока не перехватило дыхание. Капли стекали по подбородку, падали на руки, но облегчения не наступило: жажда уступила место тоскливой пустоте. Обернувшись, снова посмотрел на Чонгука, внутри всё сжалось от невыносимой боли и отчаяния. Оторвав кусок ткани от своего рукава, Тэ намочил его и, вернувшись к хварану, опустился рядом и осторожно провёл мокрой тряпицей по его лицу, оттирая засохшие кровь и грязь. Когда последние следы исчезли с лица, Тэ не выдержал, ткань выпала из его пальцев, и он, измождённый, уткнулся в холодную грудь Чонгука, заревев в голос. Горячие безудержные слёзы хлынули снова. Его всего трясло от нестерпимой муки, давился рыданиями, пока слёзы не иссякли. Осталось лишь судорожное дыхание и пустота внутри. И вдруг произошло что-то странное — под щекой он уловил едва различимый толчок. Слабый, еле заметный. Вздрогнув, Тэхён замер, затаив дыхание. Ему это померещилось или он на самом деле уловил едва слышный стук в груди. Он резко втянул воздух носом. Слёзы уже не текли, лишь короткие, сбившиеся вздохи рвали лёгкие. Он прижался щекой к его груди, туда, где секунду назад уловил биение, и замер, ловя каждый редкий удар сердца, боясь пропустить хоть один. — Чонгук… Чонгук! — Сорвалось с его губ криком. Не веря, он резко вскинулся, впившись взглядом в его бледное лицо, и склонился к самым губам, ловя дыхание. На мгновение ему показалось, что он снова ошибся, но тёплый, едва ощутимый выдох коснулся его щеки. Мир взорвался внутри. Тэ, задыхаясь от счастья и страха одновременно, целовал его лицо, всхлипывая и улыбаясь сквозь слёзы. Он торопливо разорвал на нём одежду. В плече обнаружил торчащий обломок наконечника стрелы, вокруг которого чернела запёкшаяся кровь. Намочив тряпицу в речной воде, тщательно смыл грязь и засохшие тёмные сгустки. Потом сорвал несколько широких листьев подорожника, раздавил их в ладонях и приложил кашицу к месту вокруг стрелы. Сверху прижал влажной тканью и туго обмотал. Но страшнее был бок: под рёбрами зиял глубокий порез, из которого начала проступать алая влага. Промыв рану, кинулся к камням у воды и, набрав полные ладони влажного мха, прижал прямо к ране. Поверх наложил полосы плащевой ткани и стянул их, завязывая узлы дрожащими пальцами. Пот заливал глаза, одежда липла к телу, но он не останавливался ни на секунду. И только иногда позволял себе коснуться его лица, проверяя дыхание. Отдохнув несколько минут, Тэ поднялся, подвёл лошадь ближе и заставил её снова опуститься. Откуда-то взялись силы, и он довольно быстро смог уложить Чонгука на круп животного, связав руки под его шеей. Взяв лошадь под уздцы, потянул вперёд. Животное нехотя поднялось, тяжело вскинувшись. Тэхён направился в деревню, которую он покинул на рассвете. Ноги едва держали его, колени подкашивались, но он решительно шагал и, останавливаясь время от времени, касался лица Чонгука, улавливая совсем слабый выдох. Когда показались первые дома деревни, Тэ вскрикнул от облегчения. Несколько жителей, заметив его издали, остановились. — Лекаря… — хрипло выдавил. — Где лекарь? Ему указали в сторону крайней избы, и Тэ торопливо повёл лошадь туда. Дверь низкой избы распахнулась, и на пороге появился седой мужчина с повязкой на голове. Его взгляд упал на Чонгука, лежащего на спине лошади, и лицо сразу посерьёзнело. — Внутрь, быстро! — приказал он, даже не задав вопросов. Двое мужчин подскочили, помогли осторожно снять раненого. Тэ не отпускал, сам поддерживал его за плечи, пока тело переносили на настил внутри. Лекарь уже готовил чистые ткани и глиняные чаши с водой. — Отойди, не мешайся, — буркнул он, доставая сушённые травы с полок. Но Тэ никуда не ушёл, не отрывая взгляда от Чонгука, он остался в комнате, опустившись на колени, готовый выполнять любой приказ лекаря. А тот, быстро разрезав ножом промокшую ткань на плече и боку, откидывал окровавленные тряпки. Старик удивлённо приподнял брови. — Ты сам сделал? — спросил, не отрываясь от дела. Тэ кивнул, не в силах говорить. Он зажмурился, но тут же снова открыл глаза, боясь пропустить хоть что-то. Очистив раны от пропитавшегося кровью мха и подорожника, промыл тёплой водой и, с усилием выдернув вонзившееся железо, тут же наложил толчёных трав и, кивнув одобрительно, перевязал новыми чистыми повязками. — Глубокий порез под рёбрами… и наконечник в плече, — бормотал лекарь себе под нос. — Повезло, что не задело важные органы. — Он выживет? — Тэ еле произнёс шёпотом. Лекарь на миг поднял глаза: — Если кровотечение остановится и жар не поднимется, есть надежда. Тэхён распластался в глубоком поклоне, касаясь лбом пола. — Прошу, спасите его. Я отдам вам всё, что у меня есть. Лекарь только недовольно повёл плечами: — Хоть все сокровища принеси, смерти всё равно. Она не берёт платы… но иногда отворачивается, если сердце хочет ещё жить.***
Дни слились для Тэхёна в один бесконечный поток. Он не отходил от постели Чонгука, сам поил его водой, менял повязки по указанию лекаря, сидел ночами, вслушиваясь в редкое дыхание. Иногда ему казалось, что его сердце замерло, и он, в страхе и тихо поскуливая, прижимался ухом к груди, ловя едва ощутимый стук. На третий день дыхание стало ровнее, жар спал. Лекарь лишь сказал: «Переживёт». И вот, когда утро только занималось, Чонгук вдруг тихо застонал. Пальцы чуть согнулись, и Тэ, вскочив, наклонился ближе. Веки дрогнули и наконец приоткрылись, мутный взгляд блуждал, не в состоянии за что-то зацепиться. — Чонгук… — горло так сдавило спазмом, что он начал задыхаться. Тот попытался сфокусироваться и увидел совсем близко глаза: один глубокий, синий, как холодная вода, другой тёплый, янтарный, как свет в темноте. Сухие губы едва заметно шевельнулись, и с трудом, через боль, выдохнули: — …Тэ… Тэхён хотел броситься ему на грудь, прижать к себе, но остановился. Любое резкое движение могло причинить ему боль. И он, обхватив большую ладонь обеими руками, прижался к ней щекой. Губы дрожали, но он не позволил себе разрыдаться, только часто моргал, удерживая влагу. — Тише… — прошептал он, гладя его руку. — Всё уже позади. На четвёртый день Чонгук впервые едва слышным шёпотом попросил воды. Позже он начал реагировать на слова, хоть коротко и с трудом, но отвечал. Повязки не темнели так быстро, кровь остановилась, раны начали затягиваться. Через неделю он смог сам приподняться, упершись на руки. Тэ подставил плечо, и он сделал несколько шагов по избе, шатаясь, как после долгой болезни. Каждый шаг был мучением: дыхание сбивалось, в глазах темнело, и всё внутри ныло и протестовало. Но он, стиснув зубы и несмотря на невыносимую боль, продолжал двигаться. Когда же на губах Чонгука появилась первая слабая улыбка, Тэхён, радуясь, отвернулся, скрывая слёзы. Через несколько дней, когда Чон смог держаться на ногах, но слабость всё ещё путала шаги, он остановился, собираясь с духом: — Я должен вернуться. Тэхён лишь молча кивнул, не спросив «зачем» и не пытаясь отговорить. Он только собирал необходимое в дорогу: припасы еды и воды, мешочек с травами, лечебные масла, которыми щедро снабдил их деревенский лекарь. — Если ты ещё раз решишь умереть на моих глазах, — буркнул Тэ, помогая одеваться Чонгуку, — я тебя сам прибью. Чонгук хрипло рассмеялся, притянув ворчливого юношу и зарываясь носом в его волосы на макушке: — Смерть от твоих рук звучит куда приятнее, чем от меча врага. И ты знаешь, — он прошептал ему в самое ухо, — каждый оргазм с тобой — это маленькая смерть. Тэ вспыхнул и, прижавшись к хварану, поцеловал уголок его губ: — Не смей так говорить… я слишком долго боялся потерять тебя по-настоящему. Вместо ответа Чонгук резко потянул его за затылок и прижал к себе, целуя в губы. Горячо, жадно, так, что у Тэ перехватило дыхание. И он тихо застонал. — Тебе нельзя делать резких движений, — с сожалением хотел отстраниться, но его выпускать из объятий никто не собирался. — Я быстрее выздоровею, если у меня будет достойная награда, — он покусывал с придыханием линию челюсти. — И кто сказал, что я буду двигаться? Тэхён от удивления открыл рот. Чонгук смотрел на него алчным изголодавшим взглядом, от которого у Тэ пересохло во рту, подкосились ноги и в паху потяжелело. Старый лекарь, который собирался зайти в комнату, остановился, услышав громкие стоны, тяжёлое дыхание и звонкие вскрики за дверью. Поставив на лавку баночку с лечебным маслом, вышел из дома, тихо бормоча: — Эх, шуму-то, шуму… лишь бы стены выдержали… ещё крышу сорвут. Молодым только повод дай, и никакая смерть им не страшна. — Гука, ты живой? — Ну, я же обещал вернуться. — Дурак…***
Тэхён, склонив голову, стоял перед мольбертом, разглядывая законченную картину, над которой работал два года. На полотне возвышалась фигура высокого воина с широкими плечами и мощной грудью. Длинные волосы, собранные в высокий хвост и плотно перевязанные синей лентой, слегка развевались на ветру, несколько прядей спадали и обрамляли красивое мужественное лицо. Крепкая жилистая рука уверенно лежала на рукояти меча. На левом плече поблёскивала небольшая металлическая пластина с изображением чёрного льва — знаком командира отряда. А за его плечом, в полупрозрачной тени, виднелся стройный художник, с кистью, едва касающейся холста. Его глаза — в одном синь, как холодный лёд, в другом янтарь, горящий и живой, — смотрели только на воина. И именно этот влюблённый взгляд связывал хварана и художника в единое целое, неразделимое. — Вау! Ты закончил? — Чонгук, не отрывая восхищённого взгляда от полотна, не сразу смог подобрать слова. — Это… это невероятно… — Гука! Ты вернулся! — Взвизгнув, Тэхён бросился на шею любимого, стоящего на пороге его мастерской. — Ну, я же обещал, — улыбнулся Чонгук, прижимая его к себе и осыпая лицо поцелуями. Обтягивающая чёрная форма обрисовывала каждую линию мышцы широкой груди, а берет такого же цвета, надетый чуть набекрень, делал его слишком привлекательным и откровенно сексуальным. — Дурак… — И Ким, жадными глазами окинув Чонгука в форме элитных войск спецназа Южной Кореи, которая ужасно ему шла, облизав свои губы и приблизившись к его лицу, прошептал: — Ты знаешь, твоя форма меня дико заводит. Я хочу, чтобы ты трахнул меня в ней. На весу. — Одно лёгкое движение рукой, потянувшей за шнурок, и спортивные штаны бесшумно упали на пол, обнажая уже полувставший член Тэ. Чонгук, хищно рыкнув, резко подхватил его под ягодицы и голодно впился в пухлые соблазнительные губы. Тэ, успев только охнуть, обвил его талию своими длинными стройными ногами. И, откинув голову, томно застонал, когда его спина ударилась о ближайшую стену. Горячее дыхание обжигало губы, шею, ключицы, оставляя после себя красные метки. Чонгук целовал его грубо, жадно, кусая и зализывая. Ладони до сладкой боли сжимали ягодицы, сминая и разводя в стороны. — Тэ, подожди, смазка… — Чон, удерживая любимого одной рукой, нашарил на тумбочке пакетик с лубрикантом, разорвал зубами, а Тэ выдавил содержимое ему на ладонь. Размазав вязкую жидкость по пальцам, Чонгук сразу скользнул ладонью вниз, находя вход. Тэхён вздрогнул, выгибаясь в его руках, и сильнее вцепился в плечи, задыхаясь от возбуждения. Первое касание заставило его всхлипнуть, колечко мышц сжалось, но Чонгук двигал пальцами, вырывая с каждым проникновением всё более громкие стоны. — Футболку… сними… — хрипло прошептал он, тяжело дыша прямо в губы Тэ. Тот скинул её через голову одним рывком, небрежно бросив на пол, и Чон тут же впился зубами в торчащие бусины розовых сосков, доводя до исступления. — Гука… быстрее… — От нетерпения Тэхён задыхался, насаживаясь на его пальцы. И у же в следующее мгновение Чонгук ворвался в желанное тело и, не давая привыкнуть, сразу задал бешеный ритм, вбиваясь в него так глубоко, что стоны Тэхёна переходили в крик. Спина билась о стену при каждом рваном толчке, дыхание слилось в хрипы и сдавленный рык. Чон входил, вбиваясь до конца, снова и снова, не сбавляя темпа. Тело Тэхёна напряглось, выгнулось дугой, его всего затрясло, крик прокатился по мастерской, и он кончил, обильно заливая их животы, пока Чонгук, продолжая удерживать его, не останавливался. Тэхён ещё вздрагивал от разрядки, а Чон вошёл до упора и застыл, стиснув его в руках, утробно рыча, пока мощная волна выплёскивалась горячим семенем, и он застонал низко и глухо, уткнувшись лицом в плечо мужа. Тэ, разбитый оргазмом, висел у него на руках, прерывисто дыша и обнимая любимого за шею. Мокрые пряди липли к вискам, грудь вздымалась, медленно успокаиваясь. Он поднял голову, и разноцветные глаза поймали свет: мерцающий сапфир и жгучий янтарь — такие разные и такие невероятно близкие. Две вселенные, два неба, одна и та же любовь. Чонгук долго смотрел, сердце болезненно кольнуло, наполняясь невообразимым счастьем. В этих глазах он видел весь свой мир, всё, что имело для него значение. Он, чуть улыбнувшись, прижался лбом к его лбу и просто остался так, наслаждаясь этим моментом, зная, что их любовь намного больше, чем этот миг. — Единственный…
