Урок человеколюбия

      Со вздохом опустившись на землю, Аха уставился на то, как его ненаглядный Акивили с невиданным энтузиазмом заплетал волосы какой-то грязной, невоспитанной девчушке, что даже не подозревала, что пред ней сидело сразу два эона, представителя величайших существ во вселенной. Аха же радости своего друга не разделял. Хоть убейте, но он не мог понять, что же столь прекрасного было в этих грязных человечишка, и почему же Акивили так настырно цеплялся за них, защищал, оберегал, потыкал. Они прибыли на эту молодую, отстающую планету неделю назад, и за это время их успели повязать, приговорить к смертной казни, и, неожиданно, помиловать. Аха был удивлён такому, ведь он не мог понять, почему эти глупые человечишки так приветствуют своих эонов, но вскоре другие человечишки, именуемые членами звёздного экспресса, объяснили ему, что такое происходит на каждой планете. И тут уже эон радости не мог понять своего друга. Почему он продолжает любить этот грязный сброд, что на каждой планете встречает его, словно тот был величайшим преступником, а не спасением, первооткрывателем великого космоса, и самим эоном? Даже спросив об этом самого Акивили, Аха так и не получил ответ. Эон освоения лишь пожал плечами, лаконично ответив, что просто любит, без причины. И тут уже радость начал нервничать и беспокоиться о состоянии своего друга. Может, с ним что-то случилось? Кто этих людишек знает! Акивили пробыл средь них слишком долго, может, он настолько очеловечился, что и не заметил, как те его подчинили? Но если это так, то Аха просто обязан спасти своего друга и покарать всех жалких людишек! Но вот только Эон радости, как не старался, не мог разглядеть следов чужого влияния. Поэтому, будучи настороже, он лишь молча наблюдал за тем, как Акивили обнимает и целует этот грязный сброд, да не взрослых особей, а их личинок, которые в разы хуже! Радость пытался понять, почему друг это делает, но как не старался - не мог. Так он и просидел несколько часов, не двигаясь, лишь наблюдая за Акивили, пытаясь выяснить следы чужого влияния, чтобы затем, в нужный момент, спасти его и получить авации. Но следов не было, а освоение вёл себя как обычно. Он хохотал, поджимал губы и поднимал руки, когда кто-то намеревался ступить в конфликт, нервно закусывал губу, когда дети спрашивали что-то абсурдное и не подходящее им по возрасту. Он вёл себя точно так же, как и некогда с эонами. Эоны пересекаются редко, но иногда такое все же случается. Аха помнит тот первый и последний раз, когда все нынешние эоны оказались в сборе. Все они, по сути своей, были лишь бездарностями, жалкими подобиями эонов, не достойных своего названия, и лишь он с Акивили, пожалуй, были воистину сильны. Но другие эоны этого, словно, не понимали, надменно или нравоучительно относясь к ним с освоением. Словно они вдвоём не были сильнее их всех! Сила эона зависит от его пути, как и его натура. Освоение, как и радость, есть во всём, в каждой частичке этого мира. Дети, рождаясь на свет, плачут, чтобы потом захохотать, птицы, вылупляясь, первым делом робко изучают, осваивают мир вокруг себя, пока еще такой маленький, безопасный, где есть лишь одно божество - их мать. Освоение и радость это первое, что познают живые существа, это то, что есть в каждом уголке мира, в отличие от того же изобилия, сохранения или порядка. Разве способен птенец на порядок? Разве может младенец сохранить что-то? Но отчего-то эти эоны столь высокомерны. Но они с освоением им покажут и докажут, что лишь они сильны. И никто им не ровня. Ибо...       — Аха! — громко хохоча, крикнул Акивили, и эон радости тут же встрепенулся, подскакивая с места, направляясь к другу, который радостно валялся средь цветов, смотря на звездное небо, пока последние дети, игравшие с ним, сонно удалялись по домам, выкрикивая что-то о том, что еще завтра они непременно должны поиграть, ну и что за бред.       Радость аккуратно сел рядом с освоением, которое, отчего-то, продолжало хохотать, смотря на звездное небо, словно он не был тем, кто впервые начал его покорять, кто прокладывает свои рельсы меж миров, связывая их.       — Почему они тебе так нравятся? — недовольным голосом спросил Аха, всецело наблюдая за Акивили, который, наконец, перестал хохотать, но не улыбаться.       — А разве нужна причина? Просто люблю, — освоение перевернулся на бок, с широкой улыбкой уставившись на радость, который лишь хихикнул, качая головой, не понимая.       — Акивили, друг мой, это сущий бред! — воскликнул радость, а освоение лишь вновь расхохотался, всё еще не отворачиваясь.       — Правда? Но ты же меня любишь, но не считаешь это бредом. Так почему я не могу их любить? — Аха замер, резко оборачиваясь, и а этот самый миг все мысли покинули его голову, или ее подобие, или что-то, что ей служило, не важно.       — Это другое, — только и сумел выдавить эон радости, на что его друг вновь разразился смехом, радостью.       — Я отличаюсь от них лишь тем, что раньше начал покорять звезды. Не более, не менее. Если ты ненавидишь их, то и меня соответственно. Я - это они, они - это я, Аха. Как же я могу ненавидеть самого себя? — Акивили улыбается нежно, так естественно и прекрасно, он самое прекрасное, что Аха когда-либо видел в жизни, поэтому, когда Эон освоения заявляет, что люди это часть него, Аха лишь кивает, наблюдая за Акивили, который лишь вновь падает на спину, наблюдая за звездами, словно не мог дотянуться до них рукой, создавать и разрушать их лишь щелчком пальцев, словно он был лишь простым человеком, что украдкой наблюдал за прекрасным, не понимая, не имея возможности достичь этого.       — Ты помнишь кем ты был до становления эоном? — Аха спрашивает робко, неуверенно, что ему несвойственно, как и всем эонам, впрочем, ибо их рождение это нечто невероятное, но в то же время бессмысленно, абсурдное, забытое, и сам Аха еле помнит своё появление, он лишь знает, что причиной тому стал первый смех, раздавшийся во вселенной, еще когда та была слишком молода.       — Нет, — улыбаясь отвечает Акивили, а после поднимается на ноги, отряхивая штаны, а его серебристые волосы колышутся на ветру. — Но разве это так важно? Не важно, кем я был, важно - кто я есть. Ты идешь? — освоение улыбается, протягивая ему руку, и Аха с радостью за нее хватается, поднимаясь следом, уставившись на друга, на единственного эона, достойного этого звания, на самое прекрасное, что есть во вселенной.       — Знаешь, я, кажется, начинаю понимать, почему ты любишь людей, — радость более ничего не говорит, а освоение и не требует, вопреки своей натуре, он и так уже понял, что Аха имел ввиду.       Вместе они уходят, радостно хохоча без причины в безмолвии, и лишь ветер колышет их волосы и одеяния, приятно лаская. Аха никогда не любил людей, но, может быть, на самом деле он их таки любил, но просто не знал об этом? Впрочем, как сказал Акивили, это не важно, ибо прошлое остаётся в прошлом, и имеет значение лишь будущее. А в будущее для Ахи уже предрешено, ведь что бы не случилось, какие бы невзгоды не опустились на вселенную, некоторые вещи останутся неизменными. И его любовь к Акивили и людям - одна из них.       — Поздравляю, — шепчет освоение, уже клюя носом, когда они подходят к своему временному жилищу. — Ты теперь настоящий безымянный, член звёздного экспресса и последователь освоения, — Акивили хохочет, а после, спустя несколько минут, только положив голову на подобие подушки, засыпает, и лишь тогда Аха позволяет себе ответить.       — Я всегда буду самым верным последователем освоения, и всегда им был.