the reluctant i

Это иначе без Заек. Без кролика. Только лебедь, с глазами слишком тёмными и умными, чтобы быть полностью звериными. Мягкие белые перья. Клюв искривлëн почти что в улыбке. Всё, чего не хватает, – «Опасная Леди», и тогда это могла бы быть она. И это будет. Скоро. Писать – это всегда работа с черновиками. Убивать своих любимых, первые дерьмовые черновики, и так далее, и тому подобное. Каждая знает эти правила. Но что, если твой первый черновик – твой результат? Если нет никакой редактуры в процессе? Технически возможно, но как это может быть искусством? Разве искусство не подразумевает страдание? Разве я не страдала достаточно? Лебедь подходит ближе. Может, голодный, или он знает, что с ним произойдёт. Он не пытается убежать. Его длинные крылья расправляются; хлопают раз, второй. Подзывая. И город, и дома, и деревья, и фонари – к чëрту это всë! Так чего же ты ждёшь? Никого, чтобы танцевать танго. Пустые тетради. Писательский блок – это он самый. Ожидание, ожидание, когда блок исчезнет. Когда придёт приглашение в Мастерскую. Блокировать удар. Блокпост. Блок для разделки мяса. Нож, наточенный. Топор, прислонëнный к стене. Когда он войдëт в комнату, веди себя дружелюбно, ладно? Скажи ему «привет». И улыбайся. Улыбка – это очень важно. Лебедю не предполагается быть красивым. Ему ничем больше быть не предполагается – только тем, чем он станет. Но лебедя не заботит, чем ему положено быть. Он всё ещё красивый. Пора. Она ждала достаточно. Легче сейчас переписать старую историю, чем привнести жизнь в новую. Легче представить её: всё, чем она была, всё, чем она будет. Легче всего поместить ручку на бумагу. Ни масок, ни музыки, ни песнопений. Потому что это то, чего Зайки не поймут никогда – писательство не всегда должно быть большим спектаклем. Иногда вся его суть – достижение цели. Расправленное крыло. Время для танца. Ава и Саманта, Саманта и Ава. Ни одна из них не ведёт, особенно когда ведут обе. По очереди. Ава. Лебедь моргает. Ава. Лебедь склоняет голову. Ава ава ава ава ава– Лебедь взрывается. Комната и всё в ней заляпано. Кровью и ошмëтками. Свет погас, занавески объяты огнём. Это творение. Это искусство. Жду, жду. Почти готово – и вот оно. Стук в дверь. По другую сторону стоит она, в одежде, оставленной для неё; принадлежащей ей снова. В её голубом кимоно с драконами, так идеально потёртом и разорванном. Её накрашенные красным пальцы выглядывают из дырок в сетчатых чулках, как леденцы. Свет от огня озаряет еë оперëнную голову. Не меняй один вид слепоты на другой. Её руки из сетки, её воздушный силуэт. Еë запах, опавшие листья и древесина. Незнание – это прекраснейшая и ужаснейшая вещь, не так ли, Саманта? «Хей, Хмурая, – говорит лебедь. – Я скучала». Я беру еë сетчатую руку и на этот раз никогда не отпущу.