Чпоньк и Бабах (Сашка)

ЧПОНЬК И БАБАХ (Сашка) Глава 1. Ржавое кольцо висело над щербатым асфальтом, как усталый будильник без стрелок. Сетки не было - экономия района и нервов. Пацану - двенадцать. Официальная экипировка - сандалии. Он кидал по траектории «авось вселенная подыграет», мяч добросовестно отвечал глухим бабах об дужку и ускакивал в крапиву. Я вышел на площадку со своей восточно-европейской овчаркой Мирой. Собака понимает всё без слов, а иногда, кажется, больше меня и всей округи, но скромно это скрывает из уважения к тому, кто кормит и выгуливает. Села у бровки строго, как экзаменатор: «ну давайте уже правильно». - Тренер прибыл, - объявляю. - Лекция бесплатная, но слушать обязательно. - Ага, - бурчит пацаненок. Вид человека, который умеет всё, кроме попадать. Зрители подтянулись как на финал Лиги двора: два мелких пацана в наследственных сандалиях (ремешки стянуты резинкой), две девчонки - одна с мелком, другая с эскимо - смотрят, как судьи с сердечками. Рядом - коляска с карапузом неопределённого пола, официально «гы-гыкающим» на каждую попытку. Все болеют за Него. Собака - тоже, просто без кричалок. - Смотри, - говорю. - Не «бабах», а «чпоньк». Колени мягко. Локоть - в коридор. Кисть - как будто куличик переворачиваешь. Не бей - вкладывай. Показываю. Чпоньк - чисто, невидимая сетка звякнула от зависти. Овчарка одобрительно повела ухом: «наконец-то без насилия». Оглядела всех вокруг с гордостью: Это мой хозяин! Пацан повторяет. Первый - мимо. Второй - думает, собирает локоть, щёлк кистью… чпоньк! Внутрь. Трибуны взрываются: мальчишки синхронно шлёпают сандалиями, девчонки машут эскимо и мелом, карапуз «гы-гы», Мира один раз машет хвостом - высшая оценка комиссии. Паренек поправляет челку вправо, смотрит быстро, по-взрослому: понял. Кидает ещё - чпоньк. Короткий щелчок кистью - наш секретный пароль. С этого и началось. **** - Меня Александром зовут, если что, - официально сообщает он. - Меня Андреем, если что, - отвечаю и усмехаюсь. - Бывают же на свете… не только красивые, а симпатичные пацаны. - Это хорошо? - Отлично. Двор не зря аплодирует. - Что за группа поддержки? - киваю на трибуну. - Мои, - говорит Сашка. - Братья и сёстры. Нас шестеро. Я старший. - Шестеро? - Ага. Эти двое - в моих сандалиях ходят, норм им. Эта с мелком - Люська, всё маме рассказывает. С эскимо - Машка, она вечно с чем-нибудь вкусным. - А в коляске кто? - Малыш. Имя ещё не выбрали. Я хотел Роналду, мама сказала «потом». И кот у нас вредный, его никто не слушает. Чпоньк - Сашка кладёт чисто. Пацаны шлёпают, девчонки поднимают «десятки» из мела и эскимо, карапуз исполняет регламентное «гы-гы», овчарка строго машет хвостом один раз - всё, протокол принят. **** Крепыш он: хоть сейчас на коробку с гвоздями - не прогнётся. Мордашка - отпад. Тёмно-русая челка упрямо зачесана направо, всё время сползает на глаз - он сдувает её, как муху. Улыбка - помереть можно: сначала одним уголком, потом - раз! - и всем лицом, будто двор ярче стал. **** Кот вышел «на инспекцию» - хвост трубой, походка начальника. Подошёл к овчарке нос к носу, ткнул лбом в щёку: «Я тут власть». Мира выдержала паузу, моргнула и аккуратно подтолкнула к нему мячик: играть будем? Кот подумал секунду, притащил крышечку от колы, положил рядом. - Видал? - гордо сказал Сашка. - Он почти никогда так не делает. Овчарка махнула хвостом два раза - дипломатические отношения установлены, обмен послами прошёл успешно. **** Лавка у подъезда. Солнце на кирпичах делает вид, что лето вечное. - Ещё раз покажи, как кистью, - просит Сашка. - Я - бесплатный YouTube с одной инструкцией, - ворчу. - Смотри: локоть собрал, кисть мягко, без героизма. Овчарка лежит у ног, принимает солнечные ванны; кот с подоконника делает вид, что следит за городом. Сашка повторяет движения без слов - и снова чпоньк. - Сойдёт, - говорю. - По мне, так «круто», - улыбается. - «Круто» - это когда и без меня попадёшь. - Тогда потренируюсь. Раздухарился ливень - такой, что даже воробьи ищут ноутбук, чтобы отправить жалобу. Мы прячемся в подъезде. У меня в рюкзаке термос. Достаю кружку без ручки. - Это для кого? - спрашивает Сашка. - Для тех, кто держится. Пьём чай. Слушаем, как дождь играет на козырьке. Разговариваем без сюжета - про уроки, про двор, про то, что «чпоньк» - это вообще звук правильной жизни: влетел, лёг, не разнёс железо. - Ты всегда такой спокойный? - спрашивает он. - Нет. Я научился экономить бурю. - А где ты её хранишь? - Там же, где ты сандалии - на всякий случай. - Понял. **** Дворовые старшие пришли «учить». Один взял мяч и начал лекцию «мужики должны сильнее бить». Я уже вдохнул, чтобы послать по учебнику, но Сашка сам: - Дядь, у нас тут «чпоньк». У нас без «бабах». И демонстративно - чпоньк. Тишина. Даже собака моргнула с уважением, а кот театрально зевнул: «дальше по делу». Парень фыркнул, ушёл. Сашка не гордился - просто кивнул мне так, будто мы одной командой выиграли домашний матч. Зашёл пацан с зелёной чёлкой на потрёпанном велосипеде. Сашка тут же оживился, присел у колеса, показывая, как смазывать и как не убить цепь за неделю: «не тискай, а протягивай». Они ржут, щёлкают звенья, у пацана глаза горят. Я стою в стороне с собакой и ловлю глупую мысль: без меня тут всё тоже получается. Несправедливо щипнуло под рёбрами - не на него, на себя: ревность в чистом виде, страх, что моё место на бровке, а не рядом. Вечером, когда он подмёл площадку и сел рядом, выходит разговор: - Ты злился? - Немного. Ревновал, если честно. Ты светишься, когда объясняешь. Я на секунду решил, что мне там уже нет места. - Понял. - Сашка кивает. - Нормально, когда чуть-чуть солёно. Без соли пресно, но пересол тоже не надо. - Договор. Я буду говорить, когда «пересалило». - А я буду дёргать тебя ближе, когда увижу, что ушёл в чужие цепи. Мира в это время подошла и положила мне на колено голову. Кот, из уважения к моменту, сделал вид, что ничего не заметил. **** Глава 2. Я уехал в Германию «на пару месяцев». Семь лет прошли как две остановки - только между ними евро, зима и немецкое Bitte. Двор остался во мне, как фотография: кольцо без сетки, мел на коленках, карапуз «гы-гы», Мира у бровки - умная, но скромная. Собаки тоже стареют. Моя поседела на морде и стала ещё умнее (и всё так же скрывает). Кот, судя по редким фоткам от соседей, располнел и взял двор под надзор - автономия. **** Возвращаюсь - кольцо то же, только карапуз уже на самокате. Сашке уже восемнадцать, живёт через дом. У их подъезда площадки нет, поэтому ходит «к нам, по старой прописке». Он вытянулся: плечи шире, шаг уверенней, рост такой, что уже не «мелкий сандалист», а нормальный парень, чуть выше, чем метр семьдесят. Чёлка всё так же упрямо уходит вправо, но теперь ложится ровнее - рука к волосам тянется реже. Над верхней губой - лёгкий пушок, почти смешной, как первый снег в апреле: не всерьёз, но заметно. Голос подсел, в нём появился гравий, а смех остался прежним - светлый, без грязи. Взгляд - тот же, почти детский: прямой, открытый, как у человека, который привык слушать до конца. Он смотрит так, будто в твоих словах действительно есть смысл. Улыбка - фирменная: сначала одним уголком, будто проверяет, можно ли, а потом - раз, и всей мордой, и в комнате теплеет на пару градусов. От этой улыбки двор когда-то становился светлее; сейчас - кухня, подъезд, крыша, да хоть автобус - всё сразу. Руки огрубели: пальцы крепкие, тёплые, с рабочими мозолями, но держат аккуратно - и мяч, и чашку, и чужую голову, когда надо. Походка чуть изменилась: меньше прыжка, больше хода - как у людей, которые знают, куда идут. Кроссовки заменили наследственные сандалии, но в жестах осталась «дворовая честность»: лишнего не делает, нужное - делает спокойно. С собаками он всё так же на «ты»: гладит по шее, не лезет в глаза, - моя овчарка принимает его без комиссии. Кот… кот делает вид, что всё это он и организовал. С младшими Сашка не сюсюкает, но и не давит: показывает, как «не бабах, а чпоньк», ставит локоть, даёт паузу, ждёт «сам». И это его «сам» - очень взрослое. В разговоре больше пауз, меньше «давай сразу». Иногда всё ещё заносит в лирические дворы, где ему «всю юность засрали», но теперь он смеётся и добавляет: «Сам развязался - сам завязался». Шнурки у него тугие, с первого узла - да, та самая профессиональная привычка. И главное: внутри него по-прежнему живёт тот мальчишка с площадки. Просто рядом с ним вырос человек, который умеет держать ритм. Когда он бросает мяч, звук остаётся таким же чистым, как в первый день. Чпоньк. И ты понимаешь: повзрослел - не значит исчез. - Ты где пропадал, тренер? - как будто речь о недельной смене. - На объекте, - говорю. - Немецкий воздух проверял. - И как он? - Как наш. Только чек длиннее. **** Из-за угла выезжает процессия: двое в наследственных сандалиях, девчонки с эскимо и мелом, коляска с очередным «пока без пола». Это уже его стая. Мира, как положено, чинно берёт караван под охрану, а кот на подоконнике делает вид, что подписал указ. Садится на лавку, смотрит на площадку, как на полосу препятствий, и вдруг выдаёт, почти сердито: - Они мне всю юность засрут! Вместо того, чтоб своими делами заниматься, я их гуляю… как ты собаку. - Старший, значит? - уточняю. - Ага, - бурчит Сашка. - Мама говорит: «Саша, ты ответственный». А я: «Я - ребёнок!» - И что мама? - Сказала, что у нас в семье это взаимоисключающие параграфы. - Пошли, - говорю. - Догоним юность. Пару «чпоньков» - и легче. - Пошли. Он берёт мяч, кивает мне своей старой-новой улыбкой: - Смотри и учись, немецкий воздух. Чпоньк. Чисто. Трибуна из наследственных сандалий аплодирует подошвами. Собака - один раз хвостом. Кот - одобрительное «мрр» из окна (для него это громко). **** Дальше мы жили как нормальные люди без клятв и фанфар. Я приходил с собакой и термосом. Сашка приходил с братвой и вечным делом «отвезти - привезти». Кот и собака держали пакт о ненападении и делили сосиску пополам (если я отвлекался). Сашка вешал на меня взгляд «ну?» - я кивал «чпоньк». Иногда у него не летело. Тогда мы сидели на бровке, молчали - и это была наша терапия: один чистый на вечер - и хватит. Иногда лилось небо - мы прятались в подъезде, пили чай из кружки без ручки - для тех, кто держится. Иногда приходили «старшие», но уже ничем не могли помочь - Сашка сам стал старшим. У него голос окреп, плечи разошлись, а внутренняя честность осталась прежней: без лишних слов, но по делу. - Ты всегда так спокойно разговариваешь? - спросил он как-то. - Нет. Я просто научился экономить бурю. - А мне мешай, если что, - сказал Сашка. - Я же не мебель. - Буду. Без передоза. **** Играем по-честному, по-дворовому: кто проиграл - тащит победителя домой. Правила простые, как кирпич. Проигрывает, «естественно», Сашка. Ну а как иначе - за моей спиной институт физкультуры, где нас учили не только кувыркаться, но и побеждать с педагогической улыбкой. - Погнали, чемпион, - говорю, - договор подписан кровью и эскимо. - Ты лёгкий? - уточняет. - Как тучка. С характером. Он приседает, я устраиваюсь у него на спине. Зажимы на лестнице скрипят как хор старых дверей. Пятый этаж - не шутка, а маленькая верная кардиология. Сашка берёт первый пролёт с азартом, второй - с упрямством, на третьем начинает дышать так, будто считает облака. - Можешь слезть… чуть-чуть, - выдыхает. - Нельзя. Наука не велит ломать эксперимент. - Твоя наука - моя спина, - бурчит, но шагает. Я вдыхаю: его волосы пахнут чем-то простым - шампунь, немного улицы, тепло кожи. Подо мной работает мужская сила - не из спортзала, а из жизни: спина пружинит, руки держат надёжно. На четвёртом пролёте я почти совестливо предлагаю «перекур», он фыркает: - Перекур у нас после финиша. Пока - марафон. - Тогда темп - экономичный. Мы же не на Олимпиаде. - Мы на пятом этаже, - констатирует он. - Это хуже. Соседка с третьего выглядывает, делает круглые глаза, но тут же кивает одобрительно: молодёжь, наконец-то по делу. Собака слышит нас за дверью, скребётся лапой: пропускаю VIP-груз. Последний пролёт - и Сашка, не сдаваясь, выносит меня до самой двери. Ставит на ноги, упирается ладонями в колени, отдышаться. Щёки красные, глаза смеются. - Уговор - есть уговор, - говорю торжественно, щёлкая ключом. - Уговор - есть уговор, - повторяет он, и это звучит как клятва альпинистов. Дверь открывается. Мира встречает комиссией: один взмах хвостом - зачёт, второй - «без травм». - Пойдёт? - спрашивает Сашка, расправляя плечи. - Пойдёт, - киваю. - Тебе - вода, медаль и право выбрать чай или суп. - Выберу оба, - улыбается он своей фирменной улыбкой, от которой в прихожей всегда теплее. - И диван на десять минут. - Разумно, - говорю. - Институт физкультуры одобряет. Он падает на диван, вытягивает ноги, болтает шнурками (да, узлы - как всегда, профессиональные). Я ставлю чайник и ловлю себя на мысли: люблю такие победы - когда выигрываешь, а на руках оказываешься у проигравшего. И понимаешь, что это и есть правильный спорт. Без «бабах». Один сплошной чпоньк. **** На школьном дворовом турнире он положил решающий - чисто, как в первый день. Девчонки визжали так, что эскимо вибрировало, пацаны прыгали в своих наследственных сандалиях, карапуз из коляски забыл «гы-гы» и сказал внятное «го-о-л!», чем шокировал семью. Собака сделала два взмаха хвостом (экстра-класс), кот позволил себя погладить (чудо официально зафиксировано). Сашка поймал мой взгляд; его «спасибо» всегда было коротким - взгляд и улыбка. Впрочем, этого хватало с запасом. Когда вечером двор остывал и лампы во дворах включались ленью, мы уходили без пафоса. Иногда я раньше. Иногда он. Всегда - с щелчком кистью: чпоньк. Пароль, который открывает не двери, а воздух. **** Я не знал, куда эта история идёт дальше. Может быть, в новые дворы, новые кольца, новые сандалии, которые станут наследством. Знаю другое: если у меня снова выпадет винт из кармана, я помню место, где чинят то, что люди любят и бросают. Там, где кот - автономия, собака - судья, а жизнь иногда звучит чисто, без «бабах». Чпоньк! **** Глава 3. Комната темна, только экран лупит синими вспышками: американский герой кого-то спасает, кастрюли гремят, видик жужжит как комар. Мы с Сашкой полулежим на диване прислонившись боками друг к другу. Я ощущаю тепло его тела, вижу его мягкие руки и красивые ступни в носках, которые не могут скрыть правильные черты ног. И вдруг на меня, как Ниагара нападает нежность и желание. Я закидываю левую руку ему за голову. Он поправляет спину и слегка откидывает голову на эту руку. Я кладу ладонь Сашке на бедро. Он делает вид, что не заметил, и всё-таки большим пальцем чуть сжимает мои пальцы - «я тут, слышу». Двигаю выше - к паху. Он не отдёргивается, но на секунду перехватывает мою руку, как будто задаёт ритм, и возвращает её на место - чуть выше, чем была. Воздух между нами густеет, его плечо едва касается моего, дыхание цепляет кожу у шеи, поднимает мурашки. Он шепчет «так», и это «так» - разрешение и просьба сразу; я отвечаю «угу» и медленно продолжаю, ловя под ладонью его пульс и тот самый ритм, в который хочется попадать без промахов. Опускаю ему свою руку на то место, где должен быть его член. Чувствую. Член напряжен и пытается вырваться наружу. - Это ты так за героя переживаешь? - ухмыляется, не отрываясь от экрана. - Это я за себя переживаю, - шепчу. - Тоже боевик, только камерный. - Ага, - кивает. - Тогда без взрывов, пожалуйста. Я замираю. - Можно? Он кивает снова и своей ладонью накрывает мою, как крышкой: да, но спокойно. На экране всё ещё что-то летит в воздух, но он нащупывает пульт и жмёт mute. В комнате становится слышно наше дыхание. Он придвигается ближе лбом к виску и тихо: - Давай без спринта. Мне нравится, когда долго. - Умею, - говорю. - Я вообще за медленные жанры. Мою руку он переносит к себе на живот под рубашку- «сейчас так» - и чуть прижимается плечом. Мы лежим. Пару секунд смотрим на дурацкие погони без звука. - Если что - стоп, - напоминаю. - Скажу, - отвечает. - Но пока - плей. Мы оба смеёмся шёпотом. Он скользит ладонью мне под футболку, я - возвращаюсь на его бедро, уже уверенно, без суеты. Пульт щёлкает ещё раз - экран гаснет. Остаётся тонкая полоска света из коридора и чувство, что правильный фильм начался только сейчас: без спецэффектов, с хорошим монтажом пауз. Я проникаю ему под шнурок штанов. Беру его член. Твердый. Начинаю легко его дрочить. Чувствую, что ему приятно. Продолжаю двигать рукой. Он легко охает и слегка двигает тазом. Красиво, констатирую я. - Ты всегда хотел быть опорой? - бурчит томно. - Вот твой звёздный час. - Принимаю «Оскар» за лучшую мужскую роль руки, - шепчу. - Принят, - улыбается. - Только без благодарственной речи. И мы замолкаем. Не потому что нечего сказать - потому что всё сказано. Дышим в одном темпе, медленно. «Пауза» у нас - не приговор, а способ сделать плей ещё ближе. Ему уже восемнадцать, и это слышно по дыханию: сначала настороженно, потом - ровнее. Он расслабляется, устраивается удобней, чуть шире ставит ноги. Не ведомый - наблюдатель: всё видит, всё фиксирует, ничего не пропускает. - У тебя с девчонками было? - шепчу. - Один раз… просто лежали рядом. - Голенькие? - не удерживаюсь. - Да, - кивает. - И что? - И… ничего. Пауза. Тёплая, смешливая. - А как же мужская потребность? Он усмехается, не отводя глаз: - Передергиваю иногда, - и сам над этим смеётся. Мы оба хихикаем, как в плохом боевике на самой смешной реплике. Его ладонь на моей - лёгкая крышка: можно, но без спешки. И в темноте снова слышно, как работает наш пульт: «стоп» - всегда в доступе, «плей» - по взаимному кивку. Тебе хорошо? - интересуюсь я. Да. Продолжай -шепчет он - Тебя дома не потеряли случайно? - спрашиваю. - В такой гурьбе моё отсутствие вряд ли заметят, - усмехается. - Вернее, заметят, но поздно. Пауза. Он сам добавляет: - Ща Люське напишу - она у нас пресс-служба. «Я у друга. Жив. Не будить маму». Готово. Он поворачивается ко мне, ёжится: - Что-то холодно стало. Можно я тебя обниму? - Можно, - говорю. И сердце делает свой маленький чпоньк. - А можно… мы так и уснём? У тебя? - Можно. Только собака - комендант. Если пустит, значит прописан. - Попробуем договориться. Мира у двери поднимает голову, смотрит внимательно, вздыхает так, как вздыхают опытные диспетчеры: «ладно, только без шума». Мы идем в спальню, на кровать. - Зубная щётка - новая, в шкафчике, - бормочу, вдруг смутившись не по возрасту. - Вода - там. Если что - говори «стоп» даже во сне. - Скажу, - улыбается. - А если я захраплю - толкай. - Договор. Ложимся. Он устраивается ближе - лбом к моему плечу, коленом к бедру. Дышит тихо, но уверенно. Собака переезжает на коврик у кровати и включает режим «ночной караул». За окном редкие машины пишут светом по потолку. - Это не про любовь, - напоминает он едва слышно, - это про «нравишься». - Знаю, - отвечаю. - И мне так хорошо. Он ещё раз поправляет челку вправо, накрывает мою ладонь своей - как крышкой, как «всё нормально». - Спокойной ночи, тренер. - Спокойной ночи, Сашка. Тишина расправляет плечи. Сердце ловит его ритм и подстраивается - медленно, без спринта. Овчарка проверяет коридор одним взглядом и засыпает первой. Мы - следом. И никакой американский боевик уже не нужен: у нас свой фильм - без спецэффектов, с хорошим монтажом пауз. - Можно я тебя поцелую? - шепчу. Он кивает. Я целую коротко в щёку - проверочный укол. Он не отстраняется. - Можно, - понимаю вслух, и иду дальше: лоб, веко, вторая щека, кончик носа. Вся мордашка - по пунктам, как карта нежности. Он смеётся тихо, дёргается плечом, но остаётся - здесь. Кладу руку на его тело под футболку - там сразу другое тепло: живое, упругое. Под пальцами - лопатки, дорожка позвонков, мелкие мурашки, как искры под кожей. Веду медленно, кругами, чуть сильнее на выдохе, мягче на вдохе - и чувствую, как он с каждым движением отпускает лишнее. Он обнимает меня крепче, прижимается грудью, коленом находит мое колено, лбом - виска. Дышит уже глубже, ровнее, как будто мы попали в одну волну. - Так… - шепчет. - Ещё так. Не спеши. - Угу, - отвечаю, и ладонь скользит выше, к шее, вниз - к пояснице, снова вверх, запоминая его ритм. Его пальцы в ответ сжимают мою спину - не больно, а как «я здесь». Мы замираем на секунду - чтобы услышать, как у нас двоих щёлкает один и тот же пульт: плей. И продолжаем так же медленно, без лишних слов. Рука сама тянется к поясу его спорт штанов - ищет резинку, а там… шнурок. Конечно. Узел серьёзный, характерный, из серии «я сегодня приличный». Я пробую - аккуратно, без героизма. Ноль. - Хм. У вас тут стандарт по шнуркам? - Я сам, - говорит Сашка, всё тем же смешком. Берёт мои пальцы, на секунду удерживает - не торопись - и ловко развязывает узел одним движением, будто репетиция была. - Профессионал, - шепчу. - Любитель, - улыбается. - Но старательный. Спускает свои штаны с трусами до колен. Возвращает мою ладонь туда, где ей теперь место - на свой возбужденный член, и накрывает своей - как крышкой, как согласием. - Если что - «стоп», - напоминаю. - Скажу, - отвечает. - Пока - плей. Его ладонь переезжает мне на живот - тёплая, уверенная. Поглаживает кругами, всё ниже, по краю ткани; замирает на секунду - спрашивает без слов. Я киваю. Он опускается ещё, очень медленно, будто ставит ритм заново. Там нет ни шнурка, ни лишних узлов - только тонкая преграда и моё сбившееся дыхание. Ладонь скользит под ткань, там, где тепло собирается в одну точку; я шепчу «да… если что - стоп», он отвечает таким же тихим «слышал» и продолжает - неторопливо, бережно, ровно настолько, насколько нам обоим хочется. Раздеваемся. Я смотрю на его фигуру. Еще немного мальчишеская, темные волосы вокруг красиво стоящего члена с полуоткрытой головкой на кончике которой предательски блестит капля, как короткая точка после “Хочу”, тонкая дорожка, которая идет из области члена к пупку, или наоборот, кому как нравится. Замечательные ягодицы покрыты волосяным пушком, красивые спортивные ноги, не накачанные, а которые прекрасны своей дворовой стройностью. Ступни чистые, пятки слегка розовые, как у младенца. Плоский живот, гладкое тело с тонкой кожей над крепкими мышцами. Немного стесняется, неуклюже пытается руками прикрывать свой член, потом расслабляется и решительно заводит свои руки за голову. Так и стоит передо мной. Голый и притягательно красивый. Вопросительно смотрит на меня. Я киваю - здорово! Дальше экран в комнате гаснет сам собой, остаются наши голоса, паузы и тот самый медленный ритм, в который мы попадаем без промахов. -Это не про любовь - шепчет Сашка. - Я понимаю… **** Ночь прошла не тихо. Не бурей - шепотом. То мы смеялись в подушку, то замирали, как будто прислушивались к собственным пульсам. Плед шуршал, словно листал страницы; собака трижды меняла дислокацию - сначала у двери, потом у кровати, потом стратегически между нами, как дипломат с мандатом на мир. Где-то в два радиатор чихнул и решил, что тоже в теме. Я помню тепло, паузы, его «можно» кончиком подбородка и наш вечный пульт с двумя кнопками: стоп и плей. Помню, как мы то засыпали на минуту, то всплывали на поверхность - глазами, дыханием, коротким «эй, ты тут? - тут».Кровать уже влажная, но нам все-равно. Мы кончаем и кончаем. Все-равно куда. Я на Сашку, он на меня. Стеснение пропало и нам уже все-равно, у кого стоит дольше и кто может больше кончить. Спал ли я? Понятия не имею. Скорее - мерцал, как лампа на лестнице. Спал ли Сашка - тоже вопрос. Он то утыкался лбом мне в плечо, то отъезжал на пару сантиметров и возвращался, как лодка к пирсу. Чёлка уползала вперед, я возвращал её на место - вот и весь «уход». Иногда он шептал «холодно» и подтягивал мою руку, иногда просто смеялся без звука - так, что вибрировал матрас и ревновала собака. К утру окно посерело, город перешёл на шёпотный режим. Мира сделала контрольный обход коридора, постояла у двери и, вздохнув «ладно, живите», снова легла у кровати. Сашка лежал поперёк моей подушки - половина лица на мне, половина - на своём «эконом-классе». Увидел, что я не сплю, улыбнулся одной половиной - второй ещё снилось. - Доброе утро, тренер, - прохрипел сонно. - Доброе, Сашка. - Я спал? - Мы оба… как могли. - Норм, - кивнул. - Мне понравилось «как могли». И в этом «как могли» было всё нужное. Ни клятв, ни звон литавр. Только тёплый воздух между нами - настроенный, как чистый бросок. Чпоньк. Опять обнялись и опять потянуло туда, где хорошо. Он подставляет мне свой стоящий член под руку: -Давай. Я даю. Он берет мой член в свою руку и тоже дает. Переворачивает меня на живот: -Подними свою задницу. Поднимаю. Он вводит свой пенис и неистово трахает. -Терпи, говорит он. -И кончает внутрь. Долгая пауза, когда он целует и кусает меня в шею и плечо. -Теперь наоборот, требует он. Я делаю это медленно, боюсь, что Сашке будет больно. -Не тормози, голос едва слышен. - Мне нравится. Вот так, - подбадривает он меня. **** Так длится почти год. Ритуалы притираются, как кеды к ступеням: чайник - сам по себе, плед - не спрашивая, собака знает, где остановиться «на пост». Мы встречаемся и занимаемся сексом почти ежедневно. Иногда он остается у меня на ночь, тогда пишет Люське:”остался у друга. Никакой паники. Все хорошо!” И нам, действительно “Хорошо!” И тут он не обманывает сестру. Чаще он заскакивает ко мне днем или утром, когда есть свободное время, когда желание пересиливает все “надо”. И мы сразу идем в спальню, и там даем себе волю на чувства, на “хочу, чтоб тебе было хорошо”, на “мы имеем право на это удовольствие”. Потом чай и искреннее “Спасибо!” **** Глава 4. И вдруг - микросбой. Не громко, но слышно. Сначала - мелочи. Он заявляется в то время, когда, по идее, должен водить коляску кругами во дворе. «Люська сменит, я на минутку», - бросает, не глядя. Минутка, как водится, вырастает до двух часов, мы голыми катаемся по кровати, наши охи и вздохи, кажется, слышат все соседи, мы не сдерживаем себя совершенно. Потом он сидит на краю стула на кухне. Телефон кладёт экраном вниз и будто забывает, где положил; через минуту обнаруживает, переворачивает обратно - на беззвучном. Глаза время от времени утекают к окну, как вода к сливу: проверяет свет, не стемнело ли. Появляется новый запах - не его обычный шампунь, а что-то аптечное, с мятой и спиртом; на запястье пластырь, на пальце след от пореза. Щёки обветрены, как после долгой езды на велике. «Куда гонял?» - «Да так, дела», - и уже другая тема. Раньше хохотал из живота, теперь чаще усмехается коротко, как будто экономит звук. Речь - как на двух скоростях: или шустро-обрывочно, или с задержкой на полслова. Чашку берёт в ладонь и держит дольше, чем пьёт. Ложечкой стучит два раза, пауза, ещё раз - как будто выравнивает внутри метроном. Тряска ногой под столом; привычки, которых не было. Шнурки завязаны по-взрослому - «крест-накрест», но одна петля всё равно длиннее другой, и эта мелочь отчётливо режет глаз. На голове капюшон то сползает, то он сдёргивает его, оголяя светло-русую чёлку: жест повторяется, как нервный тик. Просит воды «с собой». Раньше успевал дослушать чайник, теперь - «я мигом» и уже у двери. Вариант «посидеть молча» вдруг стал чаще, чем «рассказать смешное». В постеле думает о чем-то другом. Не о нас. Кончает быстро и, как бы, второпях. Уже нет того оргазма, что был раньше, но член стоит, как бетонный. Уже не прижимается ко мне, как раньше. Теперь, типа: я сделал свою работу. Уже не охает-ахает при анальном сексе. Такое ощущение, что просто отрабатывает положенное. Смешное, если и приходит, то какое-то с края - чужая шутка, рассказанная без огня. Собака ловит это первая: встаёт, делает круг, ложится ближе к его ногам, словно ставит мягкий ограничитель. Он благодарно цепляет пальцы в её загривок, но взгляд - всё равно в сторону, как будто на лестничной клетке кто-то тихо зовет. Ещё мелочь: он стал чаще просить зарядку. «Сколько?» - «Три процента». Садится у розетки, проваливается в экран, потом спохватывается, отодвигает телефон как горячее, виновато улыбаясь. «Я тут», - говорит, будто оправдывается за эту минутную невидимость. Потом - уже не мелочи. Пару раз срывает наши «по умолчанию»: пишет «не успеваю», и в этих двух словах - не привычное «сорян», а что-то твердое, как новая грань. Несколько раз приходит с рюкзаком потяжелее обычного, плечи ходят иначе. На груди - тонкий шнурок с новеньким ключом; держит его пальцами, как талисман. «Съём? Подработка?» - «Потом», - и это «потом» звучит не как отговорка, а как просьба дать срок мысли. В разговор вставляются взрослые словечки: «дедлайн», «смена», «выходной не выходной». Я ловлю себя на том, что слушаю не слова - тембр. В нём появилась хрипотца после длинного дня. Когда рассказывает про двор и «мелких», уже не громко, а как после бега: «Сначала один упал, потом второй, потом третий сам обиделся - утомились». Смеется глазами, а рот устал. Между делом - новая аккуратность. Он поправляет качающийся стул, подкладывает салфетку без театра. Закрывает за собой дверь до щелчка. Не оставляет кружку на краю, отодвигает на ладонь глубже - как будто жизнь внезапно стала иметь края и их надо уважать. И ещё - его «на минутку» перестаёт превращаться в вечность: он правда выкраивает эти минуты из дня, как из ткани. Заходит, молча кладет ладонь мне на плечо - «я здесь» - и так же молча уходит. Иногда остаётся на пять, на десять, и мы пьем чай как на перроне: без тостов, но с теплом. Занимаемся сексом. Ему хочется. Это по нему видно. -Я перестал дрочить в ванной и в туалете. Берегу для тебя. -Это здорово, Санек! Я не допрашиваю. Выбираю роль воздуховода: держать прохладу и пространство. Готовлю чай без лишних вопросов, предлагаю тишину как сервис. Он благодарно кивает, сидит на подоконнике, смотрит, как чайник «дышит», и вдруг говорит: «Знаешь, я, кажется, расту. Это странно». И улыбается не пацански, а как человек, который сам себя удивляет. Его «спасибо» становится другим - не уходящим хвостом, а заранее. «Спасибо, что можно просто посидеть». «Спасибо, что не спрашиваешь». «Спасибо за свет на кухне». “Спасибо за удовольствие, которое ты мне доставил!” И каждый раз - взгляд на часы: надо бежать. «Люська сменит, правда», - теперь говорит он это, глядя в глаза: не оправдываясь, а сообщая. Я замечаю и еще одну мелочь - он перестал долго прощаться в дверях. Раньше тянул момент, шутил на пороге, клал мне руку на штаны, где мой член, теребил его, брал мою руку и ложил себе на член: Нравится? Теперь - короткое «я напишу», крепкая ладонь, легкий стук кроссовок по лестнице, который ещё минуту слышится в груди. И - тишина. Хорошая. Та, в которой слышно, как взрослеют люди. Потом - деньги. «Займи до получки?» - и взгляд даже не в пол, а мимо. Суммы смешные, но повторяемые. Я шучу, что я не Банк «Андрей-Экспресс», выдаю только под залог хорошего настроения. Он улыбается, берёт, возвращает… не всегда вовремя. «Забыл». И снова «до получки». И ещё - вид, словно чужой, пьяный. Но запаха алкоголя я не чувствую. Не грязный - измотанный. Плечи опали, глаза будто в тумане. Иногда пахнет не улицей, а чем-то ночным: энергетики, дешевый кофе, чужие подъезды. Когда я роняю его на кровать и пробую его член на вкус, он не сопротивляется. Делает то же самое. Мы часто кончаем вместе. Меня это радует. Его, кажется, тоже. Он долго отходит после оргазма: -Я как свинья - у меня долгий оргазм! Улыбается и снова притягивает мою голову к своему члену. Теперь он не раздевается. Просто спускает штаны и, демонстрируя свой крепкий член, шепчет?: “Хочешь?”. Улыбка. Конечно, хочу, говорю я себе и мы продолжаем. Но тут все не так. Не “хочешь?”, а “Будешь?”. И, хотя член его все тот же, но оргазм немного другой. У него. Мира это считывает первой: при встрече вместо торжественного маха хвостом - аккуратный полувзмах: «мы настороже». Симфония тревожных колокольчиков. Однажды я не выдерживаю и ставлю на стол не только чай, но и тарелку супа - густого, как аргумент. - Что случилось, Сашка? - спрашиваю спокойно, без допроса. - Только не «ничего». Это «ничего» уже две недели ходит в моих тапках. Он смотрит на ложку, как на компас. - Работы много, - говорит. - И дома… ну ты же знаешь. Шестеро - это не шутка. Плюс один рядом родился у тёти - я туда тоже бегаю. Пауза. - А ещё… - пожимает плечами. - К парням прицепился. По ночам мяч гоняем. Потом сидим. Потом какой-то «потом» всегда находится. - Деньги - на «потом»? - уточняю. - Иногда. Не себе. То брату, то Люське на куртку… то в общую дырку, где у всех «по чуть-чуть». Я киваю. Суп делает своё - выравнивает дыхание. - Давай договоримся. - Опять правила? - криво усмехается. - Наши. Свои и удобные. Первое: если «до получки», то я слышу «на что». Не отчёт, а контекст. И мы вместе решаем, надо ли «прямо сейчас» или можно «завтра без минусов». - Окей. - Второе: если ты приходишь ко мне вместо того, чтобы идти к малышам - ты мне говоришь «я сбежал». Не «на минутку». Сбежал - это честно. Сбежать можно. Но тогда мы решаем, куда возвращаться и как дышать, чтобы не задохнуться. - Окей… - он хмыкает. - Ты как психолог, только с супом. - Я вентиляция, помнишь? Если воздух не вывести - он найдет щель и свистнет. Он усмехается, но глаза остаются усталыми. - И третье, самое важное, - добавляю. - Если тебе тяжело - не прячься. Просто пиши: «мне плохо». У меня есть плед «держись», душ «приду в себя» и собака «посторожу». Мы не обязаны быть бодрыми, чтобы быть своими. Он молчит. Смотрит в тарелку. Потом в меня. И вдруг как-то совсем по-детски: - Мне страшно, Андрюх. Такое чувство, Что я делаю не туда. Что сейчас вот так, а потом… не знаю. - Страшно - это не приговор, - отвечаю. - Это кнопка «стоп». Нажмём - посидим. Потом снова «плей». Только давай не будем играть в «сам справлюсь». Он кивает, коротко. Как на первом «чпоньк». - Сколько тебе сейчас нужно? - спрашиваю уже делово. - Честно? - он выдыхает. - Мало. Но регулярно. - Тогда не «занять», - говорю. - А план. Маленький. Без позора. С графиком для живых людей. Мы садимся с листком бумаги. Пишем смешной бюджет: «чай - у Андрея», «куртка - Люське», «мяч - целый», «ночные «потом» - через раз». Собака кладёт морду на край стола и мне кажется, что у нас получился маленький штаб. Перед уходом он стоит в прихожей, мнёт шнурок на штанах (да, тот самый, профессионально развязанный). - Я не пропаду, - говорит. - Я знаю, - отвечаю. - Просто не исчезай из меня. Он кивает. И у двери оборачивается: - Спасибо за суп. И за то, что не Банк. - Пожалуйста. Проценты у меня - в объятиях. - Тогда верну с переплатой, - улыбается. И эта улыбка снова делает двор ярче - даже если двор сейчас только у меня на кухне. Когда он уходит, Мира впервые за много недель машет хвостом два раза. Я ставлю чайник снова. У нас намечается план - а планы, как известно, любят тепло и терпение. **** Глава 5. Он пришёл как обычно «на минутку», но минутка уже входила боком. Глаза - как будто изнутри запотели. Речь сбивается, то быстрее, то вязнет. Пахнет ночными подъездами и дешёвым бодрячком. Собака подняла голову и не пошла навстречу - просто села у двери, как пост. Я ставлю чай. Он садится. Ладонь прячет левый рукав под стол. Делает вид, что чешет плечо. Я вижу этот жест и понимаю, что уже всё понял. - Дай на завтра, - говорит, не глядя. - До получки. Я молчу. Подхожу ближе, мягко беру за запястье и поднимаю рукав футболки до левого плеча. Он дёргается - не сильно, скорее привычка. На внутренней стороне локтя - синяк. Неровный, не детский. И рядом - точка. Точка, которая не ошибается. Мы оба смотрим. Полсекунды. Слышно только, как чайник дорыдыкивает. - Это от тренировок, - выдыхает он. - Мяч попал. - Мяч обычно оставляет узор «Спалдинга», - говорю тихо. - Это - нет. Пауза висит между нами, как кольцо без сетки. Он пробует улыбнуться: «все под контролем». Видит моё лицо, сдувается. - Я тупо хотел… - мнёт шнурок (тот самый, профессионально развязанный). - Чтобы легче. Чтобы не думать. Чтобы - «чпоньк» без тренировки. - А получилось «бабах», - заканчиваю за него. - Внутрь. Он кивает. Первый честный кивок за вечер. Мира встаёт, подходит, кладёт морду ему на колени. - Слушай меня, - говорю ровно. - Деньги - нет. Совсем нет. Не потому что жадный. Потому что не буду финансировать «бабах». - Я и не… - он глотает воздух. - Ладно. - Вместо денег у меня есть суп, душ и плед «держись». И утро - с врачом. Я иду с тобой. - Андрюх… - он закрывает глаза. - Мне страшно. - Мне тоже. Страх - это кнопка стоп. Нажимаем. Мы сидим. Он опускает голову, дыхание сбивается, потом ровняется. Чай в руках - как батарея. Собака остаётся рядом, как пес с мандатом. - Маме не говори, - шепчет. - Сегодня - никому. Завтра - врачу. Дальше - вместе решим, кому и как. Без героизма. Он кивает ещё раз. Очень маленько. Но это тот кивок, с которого когда-то начался наш первый «чпоньк». - Можно я у тебя останусь? - спрашивает. - Мне плохо. - Для этого у меня и есть плед. И табличка «здесь можно дышать». Перед сном я ставлю будильник. Не потому что спешим - потому что утром должно быть утро. Он ложится, собака - на коврик у кровати. Тишина не лечит, но держит. Ночью я просыпаюсь от его шёпота: - Я не пропаду? - Нет, - отвечаю. - Пока ты говоришь - не пропадёшь. И мне кажется, что где-то внутри, очень глубоко, снова слышно: не громко, но чисто. Чпоньк. Это не любовь по договорённости. Я повторяю себе это, как пароль от двери, когда снова тянет открыть кошелёк, телефон, плед «держись» - всё сразу. Договорённость - это когда: «я даю - ты прекращаешь», «я молчу - ты возвращаешься к ужину», «я закрываю глаза - ты обещаешь открыть свои». Сделка. Скидка. Рассрочка на чувства. Любовь так не работает. И «нравишься» - тоже. Мы когда-то честно сказали: это не про любовь. И это было верно тогда: два живых человека в одной комнате, у каждого свой пульт «стоп/плей», у каждого право выйти подышать и вернуться. Но «не любовь» не означает «всё можно». Не означает, что я становлюсь банкоматом, аптекой и ночлежкой «включая завтрак». Не означает, что я - полка, куда можно поставить себя на хранение, пока тебя шатает. Я вентиляция. Я вывожу воздух, а не вгоняю дым обратно в лёгкие. «Любовь по договорённости» - это когда я подписываю: «буду рядом, если ты…» или «помогу, только когда…». А настоящая близость проще и жёстче: я рядом - и у меня есть границы. «Нет» моих денег твоему «бабах» - это не приговор тебе, это охрана моего «чпоньк». «Да» моему супу, душу, сексу и ночи на диване - это не снисхождение, это способ вернуть кислород. Стоп - не штраф. Плей - не награда. Это мы так дышим. Собака это понимает лучше меня. Садится в дверях и молча голосует за реальность: «внутрь - живые». И я вдруг завидую этой честности животных: ни одной липкой «договорённости», только простые условия существования - свет, еда, безопасность. Остальное - бонусы. Я не вижу прежнего Сашки - того, с челкой вправо и улыбкой, от которой двор ярче. Я вижу голод, который говорит его голосом. И тут нет вариантов «потерплю ещё»: если я начну торговаться с голодом, проиграем оба. «Дай до получки» превращает меня в камень на дне - на него удобно наступать, чтобы не утонуть, но камни тонут первыми. Поэтому я говорю «нет» голоду и «да» человеку. И остаюсь. Суп. Секс. Чай. Утро. Врач. Разговор. Тишина, где можно не держаться молодцом. Это не любовь по договорённости - потому что я не торгуюсь. Я выбираю. Каждый раз заново. Иногда - за тебя, Сашка. Иногда - за себя. И в лучшем случае - за нас двоих. Если ты вернёшься чистый - чай горячий. Если сорвёшься - дверь открыта, но не для «ещё». Для «стоп». Для «мне плохо». Для того самого честного «помоги посидеть, пока не отпустит». И ещё - про «мы не любим». Может быть, да. Но то, как у меня внутри всякий раз щёлкает тихо и чисто, когда ты всё-таки входишь трезвый и смеёшься своим, - это ведь тоже какой-то вид любви. Не надутой, не героической. Не в розницу и не оптом. Любви без договора, без условий и без кредитного хвоста. Любви, у которой единственный пункт - «здесь можно дышать».Я смотрю прямо, без «ну, понимаешь». **** Глава 6. - Сашка. Я тебя таким видеть не хочу. Точка. Дальше - коротко, как инструкция к пульту. - Или да, или нет. Без «потом», без «до получки». Или я - со своим супом, пледом «держись», нашими объятиями, где мы любим друг друга и сексом, врачом по утрам и дверью, на которой табличка «здесь можно дышать».Или твои «друзья», подъезды, быстрые деньги и долг, который всегда «чуть-чуть». Или твои младшие - которые смотрят на тебя, как на кольцо без сетки и всё равно бросают, потому что ты научил «чпоньк». Или веселости, где каждый раз выходит «бабах» - внутрь. - Я не касса, не заправка и не ночлежка «с завтраком». Я рядом - но не под тобой. Я не закрою дверь перед тобой - если ты заходишь живым. Но я не раскатаю ковёр твоему голоду. Деньги - нет. Чай - да. Тишина - да. Врач - да. «Мне плохо» - да. «Дай ещё» - нет. - Я тебя не покупаю и не спасаю. Я выбираю тебя живого. И себя - тоже. Если хочешь - оставайся. Если нет - не ломай мебель. Выход там же, где вход. И последнее. У нас тут вообще-то не «нравоучения», а вентиляция. Я вывожу дым. А ты каждый раз пытаешься им же дышать. Он слушает, щурится, челюсть ходит, лицо наливается кровью, кулаки сжимаются до хруста пальцев. Потом взрывается: Встаёт, роняя стул, шурупит шнурки со злостью в прихожей, как будто это моё горло. В коридоре - кроссовки влет, плечом о косяк: - Ты дебил! Ты ничего не понимаешь! У тебя нет таких друзей, какие есть у меня. Аревидерчи! Дверь. Хлопок. Я за ним.Лестничная клетка звенит пустотой, лампа моргает. Он ставит меня на ступеньку, разворачивается, рюкзак слетает с плеча и бьётся о перила. Голос срывается сразу на третий этаж: - Да пошел ты к чёрту! Все! Я уже вырос, слышишь? ВЫ-рос! И плевать хотел на твои «правильно жить», «дыши», «успокойся», «подумай». Хватит! - Эти твои «Чпок!», «Бабах!», «пацанунежно», «молодёжьпошлакакая» - ты сам себя слышишь? Идиот! Большой, умный, опытный - ага. Опытный в чужих жизнях? - Я тебе что, лифт? Рюкзак? Бесплатный психотерапевт? «Саш, подвинь шкаф». «Саш, посиди с мелкими». «Саш, занеси на пятый». «Саш, не кипятись, ты ещё маленький». Я НЕ маленький! Я устал быть вашим «подай-принеси»! Он тычет пальцем себе в грудь - коротко, злым жестом: - У меня свои планы! Свои! Тренер орёт «Манки! На сборы», мать «Сашуля, на работу», училка «сдавай», ты - «воду пей, дыши глубже, нажми “стоп”». Спасибо, конечно, но хватит копаться у меня в голове! Я сам разберусь, когда мне пить воду и где мне дышать! - Меня зовут Саша. Не «Манки», не «Сашуля». СА-ША. Запомнил? И хватит хлопать меня по затылку как пса - я не твой талисман! Пинает ступень, шнурок развязывается, он злится ещё сильнее - завязывает на ходу, снова срывается: - И давай без твоих «когда вырастешь - поймёшь». Я уже вырос! И понял: каждый тянет меня в свою сторону, а если я не бегу - виноват. «Где ты? Почему не взял трубку? Ты нас подвёл!». Да пошли вы с этим «подвёл»! Я никому ничего не должен! - Хочу - приду. Не хочу - не приду. И не надо ставить мне расписание из вашей головы! Он хватает рюкзак, срывает молнию до конца. Я пытаюсь что-то сказать. Он замечает это и прерывает: - Помолчи и послушай наконец меня! И до конца! Я не ваша добрая история, не ваш фильм «о трудном подростке, которого спасли чаем и разговорами». Я не проект! Я человек! Со сроками, которые САМ ставлю. И с ошибками, которые САМ буду разгребать! И даже, когда колюсь. Это мое. Понимаешь? Мое. - И эти твои шутки… «Чпок!», «Бабах!» - так и живёшь на междометиях, лишь бы не слушать! Легче смешок выдать, чем реально отстать и дать мне спокойно идти! Глаза у него блестят - злость и слезы пополам; он упрямо стирает рукавом, будто пот. - Короче. Хватит. Я с тобой больше видеться не хочу. Не звони. Не пиши. Не лови у подъезда с «по минутке». Никаких советов, никаких «а давай по-человечески». По-человечески - это отстать! Дай мне мой пятый этаж самому пройти! Я не хочу с тобой больше обниматься. Не хочу, чтобы ты у меня сосал и трахал в жопу, не хочу сосать у тебя и трахать тебя в жопу! Спасибо, что освободил меня от дрочки в ванной. Но это не может продолжаться вечно. И ты сам это понимаешь! У меня есть друзья, которые сделают это так же, как ты. И отсосут, и трахнут. А еще есть друзья, которым я сам отсосу. И никогда! Слышишь? Никогда не вспомню о тебе. Да! Я колюсь. Да! Я наркоман! Ты наблюдательный. Но тебя это не касается никаким боком. Я тебе намекал, что мне плохо, что мне страшно! А ты? Чай. Держись. Стоп. И я понял, что это моя жизнь, и в ней я делаю то, что мне нравится и хочется. Сплю с кем хочется, подставляю жопу тому, кому хочется, сосу у того, у кого хочу. -Хочешь? Я прямо сейчас кончу? Ты же хочешь! Слезы в глазах, взгляд решительный. Расстегивает ремень, спускает штаны и начинает истерично дрочить свой член. -На! Получай! - Кончает на ступеньки пролета. - Доволен? Или хотел бы подставить свой рот? Давай! Подставляй! Еще не поздно! Стряхивает остатки спермы на ступеньку. Поднимает штаны, застегивает. -И еще. Вы, или конкретно ТЫ. Не заметили, что я вырос. Что у меня другое отношение к жизни! Что теперь, Бля, мне все равно, что вы обо мне думаете. Слезы катились по его щекам. Он буквально рыдал, это слышалось по голосу: -Вам насрать на меня! Каждый просто хочет удовлетворить свои желания: Ты хочешь, чтобы я красиво кончил, родители, чтобы я исполнял их желания. Потом резко повернулся ко мне: -Ты же хочешь, чтобы я сейчас опять кончил? Да? А я не хочу! Понимаешь? НЕ ХОЧУ. Я сейчас пойду туда, где я хочу! Слезы заливают его щеки. -Пойду, и кончу. В отместку тебе! Чтоб тебе было больно и стыдно! А я сейчас пойду с друзьями и уколюсь. И мне похер, что ты об этом думаешь. Я вообще не хочу думать о тебе. Он разворачивается, делает два быстрых шага вниз, останавливается, не глядя бросает вниз через плечо: - И да - если вдруг передумаю - сам тебе сообщу. Внизу дверь хлопает так, что кажется, что вылетят стекла. Лестничная клетка ещё звенит его «хватит», а у меня в плечах - пустота там, где только что лежал его вес. И я ловлю себя на страшно простой мысли: а может, он прав? Прав в том, что я тоже делал из него удобную роль. «Манки», «малой», «подай-принеси», «занеси на пятый» - ласково, по-домашнему… и всё равно уменьшающе. Роль легче, чем человек: роль не спорит, не опаздывает, не выбирает. Человек - выбирает. И иногда выбирает «без меня». Прав в том, что моя «вентиляция» порой превращалась в сквозняк: продул, проветрил, дал правила - «пей воду», «нажми стоп», «подумай» - и будто бы помог. А он слышал не помощь, а контроль. Я и правда часто говорил вместо того, чтобы молчать рядом. Шутил «чпок» и «бабах», когда стоило просто заткнуться и выдержать его тишину. Прав в том, что я приучил себя к удобной версии нашей истории: «есть трудный пацан, я рядом, мы справимся». Хорошая, тёплая сказка - в которой я слишком уж необходим. А он не обязан быть чьим-то доказательством пользы. Не проект. Не сюжет. Прав в том, что «я вырос» не нуждается в аплодисментах и инструкциях. Взросление всегда некрасивое: криво завязанный шнурок, лишние слова, хлопок дверью. Но без этого не взлетишь. Его «отстань» - не предательство, а попытка поставить границы. И, может быть, лучший комплимент мне - что он решился их поставить вслух. Что теперь? Не бежать следом. Не ловить у подъезда «на минутку». Не писать полотна оправданий и заботы. Одно короткое: «Я здесь. Без отчётов и вопросов. Береги себя». И - тишина. Дальше его ход. И если когда-нибудь он сам поднимется по этой лестнице и постучит - в этот раз я встречу его не советом, а вопросом: «Саша, что тебе нужно от меня сейчас?» Без «малой», без «Манки». По имени. И выдержу любой ответ - даже «ничего». Пятый этаж он имеет право пройти сам. Моя задача - не караулить на пролёте с готовой спиной, а держать дверь не нараспашку, просто незапертой. Свет на кухне - как знак, а не как маяк. Чтобы можно было войти, если захочется. И чтобы можно было не входить - без чувства вины. Я беру телефон и пишу: Прости меня, если сможешь. Ты как? Тишина. Вижу, что сообщение прочитано, но… Тишина. **** Глава 7. Через пару дней звонок в домофон - злой, как будильник в воскресенье. Шипение, и сразу - голос, с подъездным эхом, наглый, с претензией: - Забудь меня, чмо! Не пиши мне, забудь мой номер! Ты мне жизнь сломал! Ты меня больше никогда не увидишь. Я тебя знать не хочу! Мне жаль, что я с тобой вообще встретился! В голосе появились плохо скрываемые слезы: Помнишь, как я говорил, что это не про любовь, а про нравишься? Я тебе врал! А ты этого так и не понял, психолог, Бля! Я тебя любил! До слез в подушку, до бессонных ночей в раздумьях о тебе, о нас! А ты этого так и не понял! Теперь - ВСЁ! Я тебя ненавижу! Пауза. Чуть тише, с надрывом: Я себя ненавижу! И - самое больное - сзади, в трубке, как гравий под подошвами: ехидные смешки его дружков. Чужие горло и воздух, чужой хор, который превращает наши слова в шутку для подъезда. Собака в коридоре встаёт и замирает, глядя на меня: «что делаем?» Я держу кнопку «говорить» большим пальцем, и палец дрожит не от страха, а от злости на обстоятельства. Дышу. Считаю до трёх. До пяти. До десяти. В голове тихо, но больно - как будто кто-то ногтем скребёт по стеклу. - Сашка, - говорю ровно, без героизма. - Я не разговариваю с хором. Когда будешь один - звони. Дверь для тебя открыта. Для них - нет. Секунда тишины, потом в трубке снова ржач, чьё-то «о-о, он не пустил!» и чей-то истеричный «аревидерчи!», пародирующий чужой акцент. Я отпускаю кнопку. Щёлк. Тишина. Собака остаётся у двери - пост. Я иду на кухню. Чайник - «тик-тик». Я сижу и думаю, что его слова - это не он. Это стая, подъезд и химия. Но смеются - они. И именно смех попадает в цель. Не «чмо», не «жизнь сломал», а вот это хи-хи на фоне, которое пытается превратить наше «чпоньк» в «бабах». Я не герой и не святой. Я просто выбираю не пускать в дом их - чтобы у него когда-нибудь ещё был дом, куда можно зайти ему. И пока чайник не закипит, я сижу и слушаю ту самую тишину, где понемногу перестаёт звенеть чужой смех. Потом ставлю две кружки. Одну убираю обратно в шкаф. Вторую наполняю. На двери остаётся табличка «Здесь можно дышать». Сегодня - для одного. Завтра, если он придёт сам, - снова для двоих. **** Я злюсь, обижаюсь, сжимаю кулаки в карманах. Но под этим - уважение. Он сказал «нет» не мне, а своему прежнему «удобному» месту в чужих планах. И если честно, в этом больше жизни, чем в наших правильных разговорах. И это его:”Я тебя любил”, как укор тому, что я этого не почувствовал, не понял. Был слишком занят своей взрослостью, и не заметил его чувства. Так что да: он прав. Прав в праве выбирать, в праве ошибаться, в праве идти без сопровождения. А моя правота - не спорить с этим правом и не путать любовь с опекой. Если ему станет страшно - я отвечу «здесь». Если нет - я всё равно «здесь». Но на своей кухне, а не у него на спине. **** Глава 8. Я ловлю первого попавшегося мне пацана на самокате: А где Сашка? Пацан широко ухмыляется, щёлкает крышкой от газировки: - А его больше нет! - сообщает бодро, как новость про отмену уроков. - Он умер. Внутри у меня что-то оседает, как лифт, у которого перерезали трос. - Как… умер? - у меня получаются чужие слова. - Ну как… - пацан пожимает плечами, ставит носок на самокат, - с крыши прыгнул и всё. Раз - и готово. Мы потом долго ещё наверх лазили, смотреть нельзя было. Дядька там один ругался, «уйдите отсюда, дети». Я молчу. В горле сухо. - Когда? - спрашиваю, цепляясь за любой факт, как за поручень. - Вчера ночью вроде. Или позавчера. Мы в чате видос кидали… ну, не его, да вы чё, просто как мигалки приехали, красиво так мигает. - Он радуется точной памяти и тут же отвлекается: - О, Олега, погоди! - машет другу и возвращается ко мне. - А вы ж его знали, да? - Знал, - говорю слишком тихо. - Ага. Он крутой был, сильный, - пацан на секунду делается серьёзным, но сразу выправляется: - Он меня вот так на горб брал, понимаете? До пятого этажа! Мы тогда угорали. Мимо пробегает ещё один мальчишка, орёт на ходу: - Это про того, который супермен? Он типа полететь хотел! - и исчезает за углом. Пацан со жвачкой кивает: - Ну да, супермен. Только без плаща, ха-ха. Мы ещё мем сделали… - спохватывается, глядит на меня. - Чё вы так смотрите? Я не со зла. Просто… так говорят все. - Кто был с ним? - спрашиваю, потому что вопросы лучше молчания. - Да никто. Ночью же. Говорят, тётя Люба плакала, мама его тоже. Дяди в форме приходили, ленты натянули - жёлтые такие, как в кино. Мы фоткались рядом, а нас прогнали, сказали «нельзя». - Он выдыхает, ковыряет кроссовком камушек. - А чё, вы не знали? Мы думали, вы в курсе. Черт! Он же ваш… ну… дружбан? Я киваю. Кажется, если сейчас говорить много - развалюсь на части. - А он… - пацан затрудняется, ищет нужное слово, - он чё, прям совсем не придёт? Мы Люське говорили, чтобы она не ждала. Она сказала, чтобы мы… как это… помянули. Мы помянули чипсами. Вы не обижайтесь, ладно? Мы просто дети. - Я не обижаюсь, - говорю и сам не верю, как звучит мой голос. Пауза. Где-то щёлкает дверца подъезда; хлопают голуби. - Ладно, я погнал, - легко говорит он. Двор уже остыл, асфальт пахнет пылью и липой. Я иду к Люсе - поговорить, узнать, как кто держится. И вдруг из тени подъезда вырастает мальчишка - светло-русая чёлка вправо, скулы ещё детские, глаза - до боли знакомые. - Вы Андрей? - спрашивает, не мямля, прямо. - Которого Санька таскал на пятый? - Я, - отвечаю. - Ты брат? - Алексей. Младший. - Подмышкой у него потёртый оранжевый мяч, шнурки на кедах - в узлах-петухах. Он мнётся на полшага и, будто делает вброс из аута: - Научите… бросать. Как он. Слова встают поперёк дыхания. Я смотрю на мяч - пахнет школьным спортзалом и резиновым детством. - Я не тренер, Леша, - честно. - Но могу показать, как ему показывал. Только одно правило: сначала учимся правильно промахиваться. Всегда. - Промахиваться я умею, - упрямится. - По-правильному - не уверен. Пойдём во двор. На площадке за домом - щит с облупленным квадратом, сетка местами в узелках, в кольце - лёгкий перекос. Я ставлю на асфальт старый коврик, собака ложится за спиной «комиссаром». Лешка зажимает мяч двумя ладонями, как тёплую булку. Даю простой вводный: - Три кнопки. «Стоп» - в любой момент. «Дыши» - каждый раз перед броском. «Смотри в квадрат» - целишься не в воздух, а в белый квадрат на щите или в передний край кольца. Понял? - Понял. - Тогда стойка. - Расставляю ему ноги на ширину плеч, носки чуть внутрь, колени - пружина. - Санька всегда говорил: «Не стой столбом, стой пружиной». Помнишь, как он ходил? Пружиной. Кивает - помнит. - Хват. Пальцы веером, мяч на подушечках, ладонь под ним - с просветом. Ведущая рука под мячом, вторая - сбоку, только направляет. Локоть - под центром мяча, не гуляет. Он примеряет. Мяч вдруг «садится» в руку как надо. - Теперь не дави силой, дави ритмом. Колени - бёдра - локоть - кисть. Одним движением. Мяч должен не «лететь из плеча», а «выныривать из ладони», как куличик переворачиваешь. Дуга - как у фонаря: не пуля, не радуга, а нормальная свечка. - Как вынести? - Леша смотрит в кольцо. - Представь, что с пальцев стряхиваешь каплю воды. Щёлк - и пальцы «смотрят» в кольцо. Проводи мяч кистью до конца, оставь «замочек»: ладонь - как бы в обод, пальцы вниз. Ставлю его в метре от щита. - Начнём с близкой дистанции, без прыжка. Десять бросков, не сила, а техника. Если не попал - поймал отскок, снова встал ровно. Без злости. Первый - глухо в щит. Второй - по дужке и мимо. Третий - «шурр» сетки, совсем тихий. На четвёртом он улыбается краешком - поймал. - Норм? - спрашивает. - Уже не страшно смотреть в кольцо? - уточняю. - Уже интересно. - Хорошо. Теперь «Б-Г-Л-П»: баланс, глаза, локоть, проводка. Раз - дыхание, два - взгляд в квадрат, три - локоть под мячом, четыре - щёлк кистью и держим «замочек» секунду. Пять - принимаем, что промах - это попытка, а не приговор. Мы делаем «по десять» с правой и с левой стороны щита - лёгкие поцелуи в квадрат. Потом добавляю два шага: - Лэй-ап. Два шага и мягкий «поцелуй» в квадрат. Справа - шаг левый-правый, бросок правой; слева - наоборот. Не прыгай вверх - прыгай к щиту. Пять попыток. На шестой - мяч «целует» белый квадрат и падает внутрь. Я хлопаю ладонью по бедру, как по коврику когда-то: знакомый сухой звук удачи. - Вот это было похоже. - На Саньку? - жадно. - На Алексея. - Фиксирую взглядом. - И это правильно. Переходим к штрафным. Я ставлю его носком на трещинку асфальта - «моя линия». Договариваемся о ритуале: - Два отскока, одно дыхание, взгляд в передний край кольца, бросок. Всегда одинаково. Ритуал - твой якорь, когда внутри шторм. Он кивает. Первый - «кольцо-вылет». Второй - чистый «шурр». Он смотрит на пальцы - запоминает положение без слов. - А он мне говорил… - Лешка сам собой, смотря в сетку: - «Не дави лбом, дави временем». Это про ритм? - Про ритм, - голос дрожит, но ровно. Почему-то хочется рыдать в голос. - И ещё он говорил: убирай лишнее. Руки, шум, «надо срочно забить». Оставляй ритм и цель. Садимся на бордюр отдышаться. Лешка крутит мяч, как монету. Косится на свои шнурки: - Можно… узел покажете? У Саньки всегда ровно было. У меня расползается. - Можно. - Беру шнурок. - Узел как бросок: без силометра, но с порядком. Показываю «бабочку» с двойной петлёй: лента ложится ровно, кончики одинаковые, узел не выстрелит. Он повторяет - сначала криво, потом попадает в ту самую «память рук». Затягивает, пробует подпрыгнуть - держит. - Крепко? - Крепко. - Улыбается уже открыто. - Тогда добьём десятку - и чай. И помни: «Стоп», «Дыши», «Смотри в квадрат». А промахи - это наши падения. Учимся вставать сразу с мячом. Он уходит на линию. Дыхание. Взгляд. Щёлк. Сетка шуршит. Жизнь - тоже. Глава 8. - Леша, - говорю, когда дыхание выравнивается, - ты бросай по часто, но не по людям. Тренируй форму, а не злость. Сашка был сильный не потому, что кого-то бил. Он был сильный, потому что держал других. И поднимал. Даже наверх. - На пятый, - улыбается он. Мы молчим. Пауза - как положено паузе, без спешки. - Он почему… - Лешка заедает фразу, - почему так сделал? - Я не знаю, - честно. - И не буду придумывать красивых объяснений. Но знаю точно: ему бы хотелось, чтобы ты не прыгал за ним ни в чём. Ни в темноту, ни в выводы. Чтобы ты жил. И учился падать правильно. И вставать. Он смотрит в траву, кивок маленький, но тяжёлый. - Тогда давайте так, - говорит после паузы, - каждый раз, когда у меня получится бросок, я буду говорить «спасибо, Сань». А если страшно - напишу вам «страшно». А вы - «здесь». Договор? - Договор. - Протягиваю ладонь. Жмёт крепко, по-взрослому. На прощание: - Я завтра приду, можно? - спрашивает. - Можно. Только с водой и без геройства. И помни три кнопки. - «Стоп», «дыши», «смотри в центр», - пересчитывает. - Понял. Уходит лёгким шагом - ещё не «пружиной», но уже не «столбом». Я остаюсь, сворачиваю коврик, слушаю, как двор шумит своей обычной жизнью. И думаю: да, у силы есть продолжение - не в мемах и не в легендах, а в том, как один мальчишка учится падать без страха. **** Мы сидели на ступеньке и вдруг меня прорвало. Когда то же это должно было произойти! Я знаю, как на тебя смотрят - «братик Сашки», «тот, кто тоже умеет тащить на себе и шутить на ходу». И это правда: в тебе от него есть то самое - живость, смех без сиропа, крепкая спина и привычка подставлять плечо раньше, чем тебя об этом попросят. Это хорошее наследство. Его и береги. Но важная часть - другая. Ты не обязан повторять Сашкину судьбу, чтобы быть на него похожим. Похожесть - это не копия. Это когда берёшь лучшее и делаешь своё. Помни три вещи. Первое. У сильных тоже есть кнопка «стоп». Когда вокруг просят «вывези», «подмени», «давай ещё кружок» - ты имеешь право сказать «потом» или «не сегодня». Не потому что слабый, а потому что живой. Сашка часто тянул без пауз, а усталость любит тишину и пустые лестничные клетки. Не пускай её туда один на один. Если становится тесно внутри - говори взрослому, другу, мне. Не геройствуй в одиночку. Второе. Узлы. Ты уже умеешь вязать «восьмёрку», прямой, встречный. Запомни правило и для жизни: узел держит, когда затянут честно и по месту. Но любой узел должен уметь развязываться. Обещания, обязанности, чужие ожидания - это тоже узлы. Если что-то тянет так, что пальцы немеют, зови вторую пару рук. Иногда «развязать» - это вовремя попросить помощи. Третье. «Чай», «хочу», «здесь». Это наши короткие слова. «Чай» - когда просто нужно посидеть и отдышаться. «Хочу» - когда важно сказать о своём желании, а не угадывать чужое. «Здесь» - мой ответ на любые твои «страшно», «запутался», «не тяну». Я рядом. Без лекций и протоколов. Ещё несколько честных пунктов, коротко: Ты не обязан быть старшим братом всему двору. Достаточно быть собой - и держать слово там, где обещал. Смех лечит, но не заменяет разговор. Если внутри шумно - лучше говорить, чем молчать героически. «Пацанское» - это не «терпи до края». «Пацанское» - это «сказал - сделал» и «устал - скажи». Отдых - не предательство дела. Это обслуживание мотора. Я вижу в тебе то, что любил в Сашке: быстроту, тепло, умение сделать легче всем вокруг. Сохрани это - и добавь к этому своё: умение беречь себя. Пусть у тебя будет по-другому: с планами, с дорогами, на которых не страшно тормозить; с людьми, к которым не стыдно прийти без шуток; с домом, где тебя ждут не за подвиги, а просто так. Если когда-нибудь тебе покажется, что единственный выход - это выйти из истории, знай: это не правда. Выход - в людях. В сообщении «страшно», в звонке, в стуке в знакомую дверь. В этом и есть взрослая сила - не тащить мир в одиночку, а делить его вес. Лешка, будь «как Сашка» в лучшем: смейся, подхватывай, учи малышей бросать и верить. А вот конец у твоей истории пусть будет другим - длинным, тёплым, со множеством «потом» и «увидимся». И если вдруг запутаешься - приходи. Чайник на моей кухне умеет закипать быстро, а разговор - ещё быстрее. Ты не один. И это - лучший памятник Сашке. ***** Мы опять сидим на лавке у подъезда - верёвка петлёй на моём колене, мяч у Лешки под кроссовкой. Вечер такой, когда воздух сам предлагает говорить. Леша смотрит внимательно и серьёзно, как взрослый, который решил не моргать: - Ты любил Сашку? Я чуть тяну паузу - не из сомнения, а чтобы слово легло как надо: - Я его и сейчас люблю. Лешка кивает коротко: - Я тоже. Тишина - не тяжёлая. Он смотрит на шнур в моих руках и вдруг добавляет: - Я думал, это пройдёт. Что «время лечит». А оно… не лечит. Просто по-другому болит. То остро, то тупо. Иногда смешно вспоминается - и сразу стыдно, что смешно. - Нормально, - говорю. - Любовь не исчезает. Она меняет форму. Из «рядом» в «внутри». Из «с ним» в «для него». Можно даже смеяться - это тоже память, не предательство. Лешка кивает, но держится настороженно: - Я иногда на него злюсь. Что ушёл. И на себя - что не удержал. Можно злиться? - Можно. И на него - тоже. Два кармана: любовь и злость. Носи оба. Главное - не прятать их от себя. Злость - это воздух для боли, а любовь - её тепло. Вместе они и держат. Он теребит край верёвки: - А если бы я тогда… ну, знаешь… позвонил, пришёл, пошёл… Может, всё было бы иначе? - Может и да. А может - нет. Это не задача с единственным ответом. Вина любит притворяться математикой, но это не её предмет. Мы можем только сделать «иначе» сейчас - с собой, с теми, кто рядом. Ты уже делаешь. Лешка смотрит прямо: - Мне страшно, что забуду. Лицо, голос… и всё. И вдруг откровенно рыдает. По детски. С потоком слез. С - уууууу. Утыкается мне в плечо. Я чувствую его подергивания. Глажу его по голове. - Мы и забываем, и помним по-разному, - говорю. - Голос может стереться, а жест - остаться. Фраза уйдёт, а привычка помогать останется. Память - как узел: держит не потому, что всё помнит, а потому, что затянута честно. Хочешь - заведём маленькие ритуалы. Раз в месяц - «Сашкин день»: чай у меня, рассказ один смешной, один трудный, и новый узел. Или поход туда, где он смеялся. Это помогает. - Давай, - тихо, успокаиваясь. Я вытираю слезы с его щек. Мы завязываем «восьмёрку». Лешка смотрит, как я подтягиваю концы, и вдруг говорит почти шёпотом: - Я боюсь быть «как он». В хорошем смысле - хочу. А в плохом - нет. - И это правильно, - отвечаю. - Быть «как Сашка» - это про свет, доблесть и смех без понтов. А «не как Сашка» - про то, чтобы вовремя говорить «стоп», просить помощи и не оставаться один на один со своим самым тёмным днём. Ты имеешь на это право. И у тебя есть мы. Он молчит, потом выдыхает: - Ты его любишь. Я - тоже. Значит… мы вдвоём его помним. - Мы - уже не по одному, - киваю. - А когда двое помнят, память держится лучше. Лешка берёт мяч, подбрасывает, ловит: - Можно я буду иногда приходить и молчать? Просто сидеть. И чтобы ты рядом. - Можно. У нас для этого есть короткие слова. Ты пишешь «страшно» - я отвечаю «здесь». Или пишешь «чай» - я ставлю чайник. Без объяснений. Он впервые улыбается не краешком, а по-настоящему: - Договор. И ещё… Научи меня тот узел, который «держит, но можно развязать». Для жизни. - Полуштык и прямой с контрольным, - говорю. - Суть простая: держит крепко, пока нужно, и отпускает, когда пора. Как мы с тобой сейчас держим Сашку - не за рукав, а за смысл. Мы сидим ещё немного. Вечер сдвигается к ночи. Лешка затягивает «восьмёрку», проверяет, как ложатся витки, и произносит тихо, но твёрдо: - Я его люблю. И буду жить. - Вот это - главное, - отвечаю. - Любовь - не тормоз, а топливо. Живи. И если что - я рядом. Он кивает. Кладёт верёвку мне на колено: - На следующем занятии - новый узел. И… чай. - Договорились, Лешка. Чай и узлы. И мы. **** Я люблю этого пацанёнка. Но не так, как люблю Сашку. У меня нет сексуальной подоплеки к нему. Всё в нём будто бы напоминает о нём: манера прищуриться перед броском, смешная сосредоточенность, как он прикусывает язык, когда вяжет «восьмёрку». Но я знаю - это только тень на стене, игра света, моя память, а не он. Лешка - не замена. Ему двенадцать, и вся жизнь - впереди, со своими узлами, дворами и смешными победами. Я люблю Лешку по-другому: как берег любит реку - не удерживая, а направляя. Как взрослый, который держит рядом термос с чаем, аптечку слов «здесь» и «стоп», и не вешает на ребёнка табличку «памятник». Сашка - это мой свет внутри. Алексей - живой мальчишка с правом на свою траекторию. И моя задача - не путать одно с другим. Когда мы сидим на лавке, и он тянет верёвку через ладонь, я ловлю себя на чужих сравнениях и… отпускаю. Я говорю вслух его имя - «Леша», не «как Сашка». Я учу его бросать точно и вязать крепко, но я люблю этого пацанёнка. Но не так, как люблю Сашку. Увы. Я продолжаю любить Сашку. Не смотря на то, что его уже нет. Когда мы сидим на лавке, и он тянет верёвку через ладонь смотрит прямо, без детской уступчивости - как будто в стене ищет дверь. И вдруг, со слезами в глазах: - Вы меня не кинете? Как Сашку? Если что - скажите. А то я… В общем… Ты меня не предашь? Пауза. - Предашь? Это удар. Я совсем не ожидал этого от двенадцатилетнего пацана. Это удар туда, где “ниже пояса”. Я почти машинально беру верёвку со скамейки - ту самую, на которой мы тренировали «восьмёрку». Тяну кончик к себе, чтобы занять руки и не защищаться словами. -Зачем ты так, Леша? Мой голос дрожит. Из-за вины? Из-за неожиданности? Из-за того, что двенадцатилетний пацан сказал то, о чем я просто боялся спросить себя сам? - Слушай, Алексей, - говорю тихо. - Давай сначала разберёмся, что ты называешь «предать». Молчать, когда надо говорить? Обещать и не приходить? Делать вид, что всё нормально, если не нормально? А сам думаю: Я обманываю себя. А все ли я сделал для Сашки, чтобы он был сейчас тут. С нами. Рядом. Чтобы видел, как растет его братишка. И понимаю, что все могло бы быть совсем иначе. Но жизнь сложная штука: Стоит только правильно расставить фигуры на доске, как она предлагает сыграть в карты. Он кивает. - Тогда так, - продолжаю. - Я не обещаю невозможного. Я могу заболеть, опоздать, не знать ответа. Но я обещаю три вещи, за которые отвечаю полностью. Первое: я честный. Если не могу - скажу «не могу», а не исчезну. Второе: я рядом. Слово «здесь» - работает всегда. Сразу, без викторин. Третье: если станет по-настоящему тяжело - я подключу взрослых. Не для галочки, а чтобы было безопасно. Это не предательство. Это как звать врача, когда болит. Лешка не отводит взгляда: - А Сашку ты… не спас. Глотаю воздух. - Я много где опоздал и много чего не понял. Это правда. И я с этим живу. Но ещё правда - я ему не врал и не делал вид, что «само пройдёт». Просто иногда взрослые тоже не успевают. Это больно признавать. И поэтому с тобой я выбираю не молчать и не геройствовать один. Он щурится: - Значит, если я скажу «стоп» - ты не будешь давить? - Не буду. «Стоп» - святое. И у меня к тебе просьба: если внутри станет страшно - не гордись. Пиши одно слово: «страшно». Я отвечу «здесь». А дальше - вместе думаем, кого подключать и как. Леша подвинулся ближе, локтем упёрся в стол. - А если ты забудешь? Ну, про среду, про узлы… - Тогда это будет моя ошибка, а не твоя вина. И я приду, извинюсь и исправлю. Предательство - это не ошибиться. Предательство - это сделать вид, что тебя нет. Я так не умею и не хочу. Он смотрит на верёвку в моих руках: - Давай узел на это. Чтобы не словами. Я вяжу «восьмёрку», даю ему затянуть. Он проверяет - крепко. Протягивает ладонь: - Ладно. Считай, я тебе верю… наполовину. Остальное - заработаешь. - Честно, - улыбаюсь. - Доверие всегда строят по частям. Он уже мягче: - И ещё. Я - это я. Не Сашка. Не пытайся через меня его вернуть. - Не буду, - говорю сразу. - Ты - Алексей. С твоими рисунками, твоими бросками и твоими словами. А Сашка - в памяти. Это разные комнаты, не буду их путать. Он выдыхает, как после длинной дистанции: - Тогда по средам - тренировки. По субботам - чай. Если что - «страшно». - А в ответ - «здесь», - подтверждаю. - И правило «взрослый на подмоге», если жарко. Лешка вскакивает, берёт мяч и бросает через плечо: - Смотри, если кинешь - я не промолчу. Я громко скажу «предал». - И правильно сделаешь, - киваю. - Это и будет наша страховка от предательства - говорить вслух, пока узел не развязался. Он хмыкает, но в глазах - уже не ледяной щит, а рабочий интерес. Мы возвращаемся к верёвке. Петля. Обратный ход. Затяжка. Крепко. Как договор. Я говорю вслух его имя - «Леша», не «как Сашка». Я учу его бросать точно и вязать крепко, но оставляю место его ошибкам и его смеху. Любовь здесь - это про «беречь», не «присваивать». Про «быть рядом», не «заменить». **** Эпилог. Леша бросает с шага - «чпоньк». Сетка шуршит. - Спасибо, Сань, - шепчет он в кольцо. Я стою рядом и понимаю: люблю его не как Сашку - иначе, но не меньше. Он не замена, он продолжение света. - Завтра ещё десять? - спрашивает. - Завтра ещё десять, - отвечаю. Жизнь листает дальше - аккуратно, без «бабах».