Хелидониум

      Тот, кто утверждает, что любовь – это одна лишь боль, не любит. Не любит и не способен любить в целом. Я слышу это сплошь и рядом, и мне ужасно [смешно] от этого.       Внутри всё ноет и жжётся, и я едва досиживаю занятия, чтобы поскорее улизнуть из кабинета, укрыться в каком-нибудь закрытом коридоре и, наконец, рассмеяться. Как же я [счастлив]! Как же это удивительно, странно и чудесно – любить.       Это жжение почти нестерпимо, но каждый раз я думаю, что мои чувства так же нестерпимы – как молчать о них? Как сдержать их внутри вместе с криком, рвущимся наружу? Как не говорить о них всем и каждому – пусть увидят и узнают!       Говорят, ночное небо прекрасно – многие любуются им. Я хочу, чтобы этой любовью любовались так же, как и звёздами. Она достойна этого. Я хочу, хочу, хочу говорить о ней так сильно, что язык покрывается язвами... но молчу.       Но даже молчание по-своему прекрасно – никто не узнает, как жжётся и болит всё внутри, когда я слышу его голос. Никто не узнает – а, значит, не сможет отобрать...       ...может, будь это излечимо, я бы отказался от лекарств, чтобы продолжать [наслаждаться] этим мучительным жжением...       Моя любовь похожа на его Круциатус – оглушительная, жгучая, ставящая на колени, как ни противься, заставляя в слезах молить о пощаде, даже если всякий раз клянёшься, что не опустишься до такого. Никто не в силах вечно пылать заживо, ощущая, как боль выкручивает мышцы и почти ломает кости.       Тогда отчего я не уворачиваюсь от его [ударов]? Думаю, что однажды выдержу всё, и он будет мной [гордиться]? Надеюсь, что так он испугается и [остановится]?..       Но если бы он перестал, я бы на коленях умолял его продолжать.

***

      Живот снова крутит, и я кладу голову на парту. Она такая приятная, прохладная... Какой бы сверхценной я ни расписывал любовь в своём дневнике, дырявя страницу за страницей булавкой до тех пор, пока он совсем не выпадет из дрожащих пальцев (чёрт, я извёл уже три тетрадки, а ещё только октябрь!), в реальности мне остаётся чувствовать только тошноту и боль. Как же я смешон самому себе...       После урока, в туалете, рвота обжигает мне пальцы. Да что ты такое, чёрт тебя подери? Не крапива, не борщевик, но дерёт горло знатно. Хорошо, не кактус. Хотя тогда я мог бы плюнуть иголками в Сэллоу с этими его сочувствующими вздохами. Молчи и не дыши так – я не нуждаюсь в твоём сочувствии! Умел бы читать, как я, – отдал бы бывшему другу трёхтомник моего полубессознательного бреда. Пусть понимает, сколько счастья я испы... Где-то тут раковина была?..       Губы, рот и горло жжёт, и я забиваюсь под раковину, зажимая уши, чтобы ничего не отвлекало, и смеюсь. Всё-таки, это почти приятно – столько, столько, СТОЛЬКО едкости в этой вашей любви! Да пошла она к чёрту.       Да, это я и скажу Марволо, когда снова пристанет ко мне в коридоре. «Пошёл к чёрту!». Его это, конечно, вряд ли остановит, но мне станет легче. Станет ли?.. Я кашляю и чувствую на языке что-то неприятное и склизкое. Лепесток?.. Приплыли. Теперь это ещё и цветёт пышным цветом...       ...впрочем, не сам ли я это, так лелея, взрастил?..       В последние недели мы с братом почти не пересекаемся. Я не слышу его насмешек в гостиной, он не зажимает меня в коридорах, хотя я всё равно немного боюсь ходить в одиночку, он и аппарировал меня до вокзала, в этот раз, как-то нехотя... Он злится на меня?       Причин, как будто бы и нет, но разве Марволо нужны причины хоть на что-то? Захотел – расцеловал, захотел – ударил. Мне в жизни не угадать и не подстроиться, а этим «сюрпризам» конца не будет. Остаётся только принимать, как данность, и украденный первый поцелуй, и выбитый левый клык.       По правде говоря, я скучаю. В горле сухо, и я сглатываю – даже слюна пропиталась обжигающей едкостью. Наверное, я уже весь состою из этой любви... Говорят, умереть от этого почти нереально, но мучиться будешь всю жизнь. Представляю, как проведу остаток жизни в луже собственной жгущей кожу рвоты и, в отвращении, поднимаюсь на ноги.       Может, если бы я не чувствовал столько ненависти, давно бы уже лежал в Святом Мунго.

      ***

      – Марволо, нам надо поговорить.       Я выяснил у сокурсника брата, где он и пришёл. Идти пришлось долго – на самую Астрономическую башню. Я здесь почти не бываю, потому что бортики тут низкие, и на первом курсе уже имел «удовольствие» повисеть вниз головой за ними – брат держал меня за ногу, уверяя, что скинет, если я не буду его слушаться. Помню, как заверил его, что никогда и ни в чём не ослушаюсь, а потом, оказавшись в безопасности, бросил в него Жалящим заклинанием и сбежал, кувырком скатившись со ступеней. Не знаю, как жив остался – не лестница, так брат сломали бы шею. Но вот я уже шестикурсник, и снова стою здесь перед своим старшим братом.       – Не-а, не надо, – отвечает Марволо.       Голос у него сиплый. Курит, что ли? Я не чувствую запаха табака и неуверенно подхожу ближе.       – Слушай, это важно. Это о том, что я тебя люблю...       – Да мне всё равно. Я тебя сюда звал? Нет. Вали.       Если я в него плюну, ему будет больно? Наверное, нет. Брат сильный, ему сложно сделать больно. Зато ему легко разломать меня любым неосторожным словом – какой же я слабак...       – Нет, ты выслушай! – я тяну руку, натыкаюсь на его запястье и крепко сжимаю. – Я тебя люблю и...       От удара я сгибаюсь пополам. Брат отдёргивает руку, и зло шипит, как разгневанная кобра:       – Я разрешал меня трогать? Я не разрешал. Прекрати немедленно! Я разрешал общаться со мной в школе? Я не разрешал. Пошёл прочь, пока с лестницы не спустил!       Я не хочу его злить, но молчать уже нет сил. Я даже вкус еды не чувствую и почти не могу есть горячее – даже чуть тёплое делает больно. Я хочу его холодных заботливых рук – и не важно, что они со мной сделают. Я хочу его. И получу.       Кидаюсь вперёд, роняя его, и ударяю кулаком по носу. Жестоко, ведь он всё ещё помнит, как братец Дейл избил его, но это единственный способ заставить его замереть хоть на пару секунд и выслушать.       – Марволо! Пожалуйста! Я не могу так, я тебя люблю, это... это больно... И кашель этот, и рвота... Мне страшно, я не знаю, как это прекратить!..       Хотел бы я говорить немного внятнее, но я боюсь, потому что чувствую, что брат зол. Его руки крепко сдавливают мою голову... и он меня целует.       Облегчение. Лёгкое, мимолётное, но облегчение. Я только сейчас понимаю, что почти не дышу последние дни. Когда я в последний раз так спокойно делал вдох? Во рту почти не горько, жжение в желудке медленно отпускает...       А потом брат отстраняется.       – Теперь – пошёл прочь.       Я быстро киваю и, поднявшись с него, виновато сбегаю вниз по ступеням. Почему мне кажется, что я сделал что-то не так? Почему меня будто наказали?..       А вслед мне доносится лишь громкий сиплый кашель.

***

      – Оминис! Оминис!       Я стискиваю зубы и пытаюсь свернуть за угол. Сэллоу, пожалуйста, ради Мерлина, ради Салазара, ради Анны – если тебе хоть что-то дорого, оставь меня. Я не хочу снова соприкасаться с твоим сумасшествием. Я ведь объяснял, я просил... Ты же вроде как понял? Ты же сказал, что больше меня не побеспокоишь!..       Хотя нет, у нас был один уговор. Я останавливаюсь и разворачиваюсь.       – Себастьян, – медленно и чётко проговариваю имя, от которого успел отвыкнуть за лето, – я, конечно, просил сообщить, если Анна умрёт, но что-то я не слышу горя в твоём голосе. Ты точно хочешь сообщить мне что-то сопоставимое? Нет? Тогда иди, пожалуйста, нахуй.       Сэллоу останавливается и берёт меня за руку. Почему-то это неожиданно больно. Так больно, будто тронули открытую рану. Я еле сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть и замираю. Нет, я не выдерну руку, я хочу понять, что это. Я вытерплю, даже если это похоже на...       ...Круциатус...       Чёртов Марволо! Чёртов ёбаный Гонт! Я хочу подрать его в клочья, но не могу даже шевельнуться – под кожей будто колючая проволока, впивающаяся в мясо. К счастью, Сэллоу сам отпускает меня, и я медленно выдыхаю.       – Что... что ты хотел?..       – У тебя кровь...       Я прячу руку в рукав мантии. Потом разберусь.       – Это всё?       – Нет... – Себастьян неловко кашляет. – Твой брат...       ОМерлинмой, что там с моим братом такого, что ты пришёл ко мне, Сэллоу? Нет, сейчас я разрыдаюсь и прибью тебя Круциатусом. Что он тебе сделал? Побрил тебя на лысо? Украл всю твою одежду, и теперь ты вынужден ходить голым? Проклял на понос?.. Я так не хочу знать...       – Да?..       – Он влюбился в кого-то!       Ва-а-ау! А то я не догадывался! Вот даже ж подумать не мог! Ну, конечно, он просто так меня всё лето домогался, трогая, где ему заблагорассудится...       – Умоляю, отъебись, – спокойно прошу я. – Это не то, что тебе следует мне сообщать.       – У него все руки заросли барвинком!       Ладно. Пожалуй, это – то, что необходимо мне сообщать. Я молчу, не зная, как подобрать слова.       – Да?.. – неуверенно переспрашиваю я.       – Ага! Сам видел! Сидит, выдирает...       – Барвинок живучий... глупо, с его стороны, – неожиданно спокойно замечаю я. – Можно прятаться от него хоть на Астрономической башне, а он всё равно тебя настигнет...       Сэллоу нервно и сдавленно усмехается.       – Хе?.. К-кажется, я узнал о тебе что-то, чего не хотел знать... Ну,  это и правда не моё дело, не буду тебя больше тревожить, Оминис...       – Стоять.       Я кладу руки на плечи бывшему другу и ласково так сжимаю, пока он не начинает попискивать. Мне не важно, осуждает он меня или нет, хотя ещё год назад я бы всё отрицал, лишь бы он не отвернулся от меня. Удивительно, как  быстро бежит время... Но брат точно не хочет, чтобы об этом кто-нибудь знал.       – Может, отвести тебя в Запретный лес и скормить кому-нибудь?.. Или отвести, наконец, в Тайную комнату, чтобы твоё тело осталось там навечно? Уверен, Елене понравятся гости...       – Я буду молчать! – уверяет меня Себастьян. – Оминис, честно, я никому-никому не скажу! И... и правда, это не потому что ты мне угрожаешь. У тебя... этот... хелидониум к галстуку прилип...       А, так вот, что это такое. Жгучее и с мелкими горькими лепестками, которые я со скуки грызу на уроках. Говорят, он помогает от слепоты, но я бы ни за что не позволил снова капать мне что-то в глаза – меня передёргивает от воспоминаний о бесконечных зельях, травах, ритуалах и заклинаниях, которые моя «любящая» семья испробовала на мне... Братцу подходит.       Я захожусь в кашле, и Сэллоу помогает сесть на пол. Не хочу помощи, но придётся принять, раз отбиться всё равно не могу.       – Ладно, – выплюнув, наконец, стебелёк с листиками, говорю я. – Свои секреты ты хорошо хранил, так что доверю тебе один мой. Только не рассказывай ничего больше всяким странным личностям... И дружку этому своему.       – Он тоже со мной не общается.       – Правильно делает.       Поднимаюсь на ноги. Трогаю выкашлянный стебелёк – вроде, с цветком. Ну, значит, пришло время романтичненько преподнести его Марволо.       В крайнем случае, подложу в суп на обеде.       – Спасибо, – говорю, убирая цветок в карман. – В любом случае.       – Пожалуйста...       – Анна тебе пишет?       – Нет... Но говорят, она жива, – я слышу горечь в его голосе. Всё-таки, не верю, что его сестре хватит духу не общаться с ним всю жизнь – они же близнецы. Одному без другого всегда будет плохо.       – Как только получится – передай ей привет.       Больше мне нечего ему сказать. Ей, впрочем, тоже. Я зажимаю цветок в кулак, чувствуя боль под кожей.       Что ж, надеюсь, вы стоите всего этого, Марволо Гонт.

***

      – Я вызываю тебя на дуэль.       Моя палочка утыкается в спину брата. Нечасто мне удаётся застать его врасплох, но я очень старался. Какие у него, всё-таки, отзывчивые однокурсники – помогли маленькому слепому мальчику найти своего братика. Куда лучше прошлогодних.       Марволо оборачивается и фыркает.       – Со слабаками не дерусь!       – А я не дерусь с ущербными, но для тебя делаю исключение.       – И чего это мы такие смелые? Целое лето не пытали? В каникулы исправлю эту оплошность.       – Побеждаю я – выслушаешь меня.       – В случае поражения, надеюсь, отрежешь себе язык?       – Могу и так, – усмехаюсь я. – Если конечно, не хочешь кое-что, что принадлежит тебе... Но да, давай язык. А эту мелочь я оставлю себе.       – Какую мелочь? – интересуется Марволо. – Ты рылся в моих вещах?!       Как же сложно сейчас не рассмеяться! Сок чистотела жжётся изнутри, поднимая во мне волну весёлой злости, и я чувствую, как с каждым её приливом люблю Марволо всё сильнее. Чёрт, если ты мне проиграешь, я заставлю тебя выгрызать эти цветы из моего тела и жрать...       – Возможно...       – Ты... ты подговорил этого своего Сэллоу, да?       – Нет!.. – я опускаю голову. – Себастьян тут не при чём...       – Врёшь. По движениям вижу – врёшь.       Ну конечно, любимый, ты же и научил меня двигаться, чтобы выглядеть социально уместным. Хочу впиться в твою плоть зубами, но мой барвинок, думаю, сделает это куда лучше. Много ли ты его вырвал? Он разрастётся только гуще. Ты заметил это? Заметил? Надеюсь, твоя комната и постель ими засыпаны уже. В них я тебя и похороню.       – Ну, я... – неловко бормочу, будто не зная, что сказать.       – Ты подослал его ко мне, я заметил, – брат тыкает меня пальцем в нос. – И как говорил с ним в коридоре видел. Отдай, что взял, воришка, и, может быть, пну тебя поласковее.       – Только если победишь меня.       – Да это ж моя вещь! Почему я должен побеждать, чтобы получить свою собственность?!       – Сколько раз я задавал тебе этот вопрос? И что ты отвечал? «Мне так веселее». А теперь так веселее мне.       И я всё-таки смеюсь. Чёрт, мой язык, наверное, уже похож на плохо пережёванное мясо, а мне всё смешно... Но я ведь сам так хочу этого!       – Ладно, мелочь, будет тебе дуэль. Но пощады не жди, – наконец, сдаётся Марволо. – И без секундантов. Мне некого позвать.       – Не ждал от тебя меньшего. Мне звать тоже некого – да и никого это не касается.       Я кланяюсь, и он шаркает, чтобы я знал, что он поклонился в ответ. Мы сходимся спина к спине, и я весь дрожу от предвкушения. Мне так спокойно чувствовать его широкую спину, так приятно знать, что мы всё ещё можем быть вместе... Мы расходимся на десять шагов и оборачиваемся.       – Иммобилус!       – Затмись!       Я успеваю уклониться, и чувствую только сильное онемение в ноге. Брат чертыхается, и топчется на месте. Что ж, теперь мы на равных.       – На своей территории драться хочешь? – фыркает Марволо. – Будь покоен, я изучил её вдоль и поперёк.       – Какое нескромное признание! – усмехаюсь, взмахивая палочкой.       – Остолбеней!       – Инкарцеро!       Судя по звуку, мы оба успеваем отскочить. Мои верёвки долетают прямо до стены, и теперь я хорошо представляю расстояние до Марволо.       – Какой прыгучий... – шипит брат. – Коллошу!       Мои ботинки приклеиваются к полу. Я сгибаюсь пополам от кашля.       – На... кха... наивно думать, что я не развяжу шнурки...       – Конфрин...       – Мимбл Вимбл!       Брат замолкает, силясь развязать свой язык, и я использую эти несколько секунд, чтобы выскочить из ботинок. Ладно, благодаря верёвкам я знаю, куда целиться.       – Экспеллиармус!       – Экспеллиармус!       Судя по звуку, мы синхронно подбрасываем палочки вверх – только так и можно избежать обезоруживания. Остаётся надеяться, что я успею схватить свою первым...       – Круцио!

***

      Интересно, бывают ли звёзды красными? Наверное, да и, наверное, когда они рождаются, это красиво. Зарево, ослепляющее до мозга, разрастающееся в сознании, как огромный пышный цветок... Мой брат – красная звезда.       Я уже оглох от собственного крика, но мне почему-то спокойно. Где-то внутри меня прорастают маленькие едкие цветы, и я хочу их сохранить. Они ведь такие хрупкие, на самом деле, потому им и нужен жгучий сок, чтобы отпугивать тех, кто решится их съесть. Им нужен их домик внутри меня, потому что я могу их сберечь.       Барвинкам, должно быть, тоже уютно в груди у брата...       – ...сь! Очнись, говорю тебе!       Марволо резко дёргает меня, и я осознаю, что лежу на полу. С добрым утром меня...       – Ты меня слышишь? – требовательно спрашивает брат. – Чего моргаешь? Ответь!       – Слышу, – почему-то с трудом отвечаю я. И когда только успел зарасти ими так сильно? Руки почему-то ноют.       – Не охуел умирать? – Марволо садится рядом и убирает волосы с моего лица.       Я перехватываю его руку и чувствую маленькие нежные лепестки под пальцами.       – Красиво... А ты их... скрыть хотел... ото всех... Теперь не выйдет.       – Вырву и перчатки надену, – сипло отвечает брат. – Как ты?       – Жив. Ты победил?       – Остались сомнения?.. Ну и наглец, – он смеётся и треплет мои волосы. – Отдавай давай, чего взял.       Я вынимаю из кармана цветок и сую брату в руку, а затем достаю из кармана ещё три тетради.       – Это чего? – удивляется Марволо.       – Сопроводительная записка.       Я слышу, как он открывает, быстро водит пальцем по дырочкам от булавки – правда ведь, изучил меня и мой мир от начала до конца, – а потом захлопывает и не то обнимает, не то пытается придушить.       – Ах ты сволочь! Ах ты гадюка слизеринская! На интерес меня взял! И вот это вот понаписал... Да как у тебя булавка от этого вздора не поломалась?! Ты эту бредятину перечитывал вообще?!       – Перечитывал...       – И как?       – Тошнотворно, – искренне отвечаю я, улыбаясь.       Он крепко обнимает меня и, впервые за все годы, что я его знаю, плачет. Плачет не от боли, а от чего-то такого, что мне никогда, наверное, не понять. И почему-то от этих слёз легче дышать.       Мы сидим, обнявшись, и я тоже почему-то плачу. Легче ли ему от моих слёз? Я не знаю, но жмусь к нему, ощущая, как под его рубашкой мнутся цветы. Сколько же лет они из него так растут?..       – Прости меня, я эгоист, – признаюсь я, утыкаясь макушкой ему в подбородок.       – Ещё какой, – кивает Марволо. – Весь в меня.       Мы смеёмся, и он целует меня в нос. Почему-то это ценнее, чем в губы, хоть мне и казалось всегда иначе. Я целую его в ответ, и он прижимается холодным лбом к моему.       – И чего они вообще растут, если мы друг друга любим... – бормочу я, досадливо кашляя. Слюна горькая, но жжётся куда меньше, чем обычно.       – У всякой магии свои правила, – хмыкает брат. – Этой нужно подтверждение. Обычно, признания бывает достаточно... Но иногда нужно признание. От слова «признавать».       – Нь?       – Что ты мне тут нь-каешь?! Всё из-за тебя! Из-за того, что ты то льнёшь ко мне, то не веришь, то просишь взять на ручки, то шипишь и боишься...       – Ты то бьёшь, то гладишь...       – Это не важно!       – ВАЖНО! – я и не думал, что могу рявкнуть так, что Марволо закроет рот.       Он сидит молча. Долго. Потом гладит меня по ладони, и я чувствую проросшие побеги. Мягкие, сука, но как же больно...       – Важно, – соглашается он. – Было бы ложью говорить, что мне жаль, что делал тебе больно, но жаль, что оставил в таком подвешенном состоянии. Думал, моего слова тебе будет достаточно...       – Я тебя с одиннадцати люблю, а ты мне только в позапрошлом году признался...       – С одиннадцати! – смеётся брат. – Я тебя с твоего рождения люблю, змеёныш! И ненавижу барвинки почти столько же.       С ума сойти, он живёт с этим ТАК долго? Почему же меня это задело только теперь?.. Хотя я знаю ответ. Потому что я с прошлого года зол на Марволо.       – Я могу быть любим два месяца в году и не могу коснуться тебя целых десять, – тихо говорю я. – Это много, Мар.       – Честно говоря, для меня тоже. Просто... нехорошо, если всякие Сэллоу распиздят про нас на всю школу? Кроме того... если ты однажды уйдёшь из дома, у тебя будет шанс на счастливое будущее. Помнишь, я ведь говорил, что хочу прекратить эту боль? Так что я хочу начать с тебя – с себя начинать уже поздно, я ненормальный. Самый настоящий Гонт, как говорит отец. А у тебя ещё есть шанс – ты умеешь дружить, ты умеешь выбирать быть мягче к другим, ты...       – Если скажешь, что я «добрее», я тебя Круциатусом приложу.       Я целую его, на этот раз в губы, ощущая привкус барвинка. И правда, едко и противно. Я тоже едкий и противный. Самый настоящий Гонт.       – Я покину этот дом или ногами вперёд, или с тобой за руку. Других вариантов не принимаю, – спокойно говорю я. – Не хочу я нормальной жизни, если ты останешься там.       – А со мной нормальной жизни и не получится.       – Со мной – тоже. Но мы можем жить вообще иначе. Всегда есть третий путь.       Он молчит. Я слышу какие-то странные звуки, но не понимаю их. А потом Марволо кладёт мне в руку весомый такой букетик. Сколько же их тут?.. Мне немного страшно за него.       – Мар, ты бы осторожнее...       – Омни, я совсем считать разучился. Тебе шестнадцать уже?        – Д-да...       – Тогда выходи за меня.       Я хочу ответить «ДА! ДА!! ДА!!!», но какой-то стебелёк встаёт поперёк горла, и выходит только придушенное:       – А-а-а?!..       – У меня и кольцо есть! – воодушевлённо говорит Марволо, надевая мне что-то на палец.       Кольцо. Ощупываю и понимаю, что оно отцовское. Чёрт, его же колесуют дома! Причём, буквально!.. Пол подо мной плывёт, и я, вместо ответа, падаю головой вперёд в руки брата.       – Как?.. – только и спрашиваю я.       – Ну, помнишь, я ходил недавно в Хогсмид, а потом профессор Уизли отчитала меня при всех, что я вернулся за полночь? Запретила ещё ходить туда до следующего семестра? Ну, так вот... ты... ты это, теперь... сирота.       – А?!.. – я сейчас задохнусь, и цветы тут ни в чём не виноваты.       – Под моей опекой, разумеется! Дядя Ноктуа сказал, конечно, что придётся повозиться с документами, но он всё устроит. У него Малфой знаешь какой? Ух!.. Хотя, чего я рассказываю, он же у нас ЗоТИ вёл. Да и нужно это ненадолго – до конца учебного года. Так что, глядишь, к весне смогу подписать тебе разрешение на посещение Хогсмида, и вместе напьёмся сливочного пива! Круто же?       Я булькаю. Очень круто, прямо как скатиться по лестнице, считая то мордой, то задницей ступени. Мой мозг отказывается работать.       – Нь... – на что-то умнее меня не хватает. – Нь-нь... Вы помирились с дядей?       – Типа того, по душам поговорил, – Марволо гладит меня по голове. – А чего ты лежишь? Устал?       – Ага, жить.       – Всегда готов помочь!       Я собираю остатки сил, чтобы поднять голову и улыбнуться ему:       – Сдохни, Марволо Гонт.

***

      – Вашу дуэль лицезрела вся школа, – Сэллоу выдирает цветочки и втыкает мне в волосы. – И то, что было после – тоже. Я их не звал, если что! Они сами пришли!       – Догадываюсь, – терпеливо отвечаю я. – Ты с плеч дери, там легче выходят.       – Мы за вас все рады... думаю.       – Запытай тех, кто не рад, – советую я. – Ты хорошо знаешь, как это делается...       – Ну не надо так! – дёрг! Шиплю.       – Ладно, можешь просто убить их. В этом ты разбираешься даже лучше.       Мою голову украшает, наверное, с полсотни мелких жёлтых цветиков, а он всё дёргает и дёргает. Они больше не растут, но нужно убрать те, что есть. Брат себя чистит сам, а я, если честно, получаю удовольствие от новостей. Вся школа! Так тебе и надо, Марволо Гонт! Пусть, пусть знают! Это наше с тобой звёздное небо, которое я хочу им показать...       Вытаскиваю один цветок из волос и касаюсь пальцами. Вот он какой – жёлтый. Говорят, солнечный свет и сливочное масло тоже жёлтые. Не думал, что это такой маленький и едкий цвет – но брату он хорошо подходит. Странно, что не лютик – но тогда бы я не дожил до каникул, а он ведь никогда и не желал мне смерти на самом деле...       Жёлтый жжётся, мнётся в пальцах тонкими лепестками, болит, горчит... и всё же делает меня действительно счастливым.       – Анна, кстати, правда написала, – тихо добавляет Сэллоу. – Правда всего два предложения: «Я в порядке» и «Не пиши мне».       – Оттает, – киваю я. – Её на свадьбу тоже зови.       – Всенепременно. А у вас будет свадьба, или будете сидеть на пеньках вокруг вашего болота?       – Посмотрим.       Друг смеётся, и я думаю, что тоже оттаиваю. С таким идиотом, как у меня, глупо злиться на дураков. Наверное, они с братом поладят – они же так терпеть друг друга не могут! Это несколько сближает, по крайней мере, им будет о чём поговорить и каким говном поперекидываться.       – Стой, ты сказал – «тоже»?..       Теперь уже смеюсь я.       – Тебе всё показалось! Впрочем, решай сам, я тебе не советчик. Всё равно ты меня никогда не слушаешь... Хэй, а если выколоть тебе глаза, твой слух станет острее?       – Омни!!!       – Се-басть-ян.       Мы смеёмся вместе, и я слышу, как хихикает сидящий рядом брат – когда только подсесть успел? В любом случае, теперь я уверен:       Любовь – это счастье. И у моего счастья жёлтый цвет.