грань

‎когда дело касается лукия, тадмавриэль — неслыханно для отца науки, подумать только — боится, что спугнёт. лукий маленький, но сильный человек. он вынослив, он холодно молчит и не жалуется, когда обидно или больно. он вообще и на публике, и вне переговоров, почти всегда — молчит, ради всеобщего блага. поэтому тадмавриэль чувствует себя кем-то действительно важным в глазах человека. лукий открывает свой мир бессонных ночей, сдавленной ругани на нескольких языках и множества книг под рукой лишь рядом с ним, и, признаться, это льстит. ‎ ‎тадмавриэль не говорит лукию «прекрати». никогда. и это удивляет его самого. ‎ ‎не останавливает, когда лукий барабанит пальцами по столу, выстукивая нервный, беспокойный ритм, в большинстве случаев означающий «отвлеки меня чем-нибудь, хоть разговорами о науке, иначе я сойду с ума от количества работы». тадмавриэль не одергивает, когда лукий бессвязно бормочет себе под нос, разбирая очередной трактат. даже эти странные, бессвязные, иногда нарочито фальшивые — знает, наглец, как привлечь внимание — мотивы, которые лукий напевает, выискивая нужный абзац, а тадмавриэль годами ранее в жизни не признал бы такое приятной музыкой, не раздражали. они не вызывают ничего, кроме привычки. а, быть может, чего-то еще. каждый стук, каждый звук, каждый вздох лукия напоминает: он здесь, рядом, живой. ‎ ‎они спорят и дискутируют — часто, горячо, до хрипоты. тадмавриэль с тихим довольством подливает масла в огонь, разгорающийся в зеленых глазах; нарочно цепляет за живое, но не переходит черту. лукий в споре всегда преображается — голос крепчает, движения становятся непривычно резкими для дипломата, пальцы вычерчивают в воздухе жесты, будто он старается выстроить аргументы, которыми сыпет, как торговец на базаре, непосредственно перед собой. он яростно и упрямо отстаивает свою точку зрения, вцепляется в края рукавов собственного потрепанного пальто, если чувствует, что проигрывает. тадмавриэль парирует холодно, но без злобы — просто чтобы подразнить. чтобы увидеть, как после «проигрыша» вновь вспыхнут темные глаза, как сожмутся кулаки, как вырвется с нотками юмора привычное: «ты невыносим». он жадно ловит каждое слово и движение, любуясь, не желая перебивать  — и внутри что-то теплеет. ‎ ‎такие споры для них нормальны. ‎ ‎потому что гораздно страшнее становится, когда лукий замолкает. ‎ ‎не то чтобы тадмавриэль признается в этом вслух. однако знает: когда пальцы лукия замирают на страницах книги, губы сжимаются в тонкую линию, а сам он отводит потускневший взгляд, обычно такой живой и проницательный, это значит лишь одно — он расстроен. не та мимолетная досада, что растворяет в очередной шутке или в язвительном замечании. нет. ‎ ‎это значит, что он задет. по-настоящему. ‎ ‎тогда тадмавриэль обнаруживает, что чувствует, как в груди сжимается, сворачивается что-то холодное и тяжелое. понимает, что всё-таки переступил границу дозволенного, войдя в азарт рядом с поистине близким и позабыв, что лукий, так-то, тоже привык носить маску спокойствия, способную от усталости покрыться паутиной трещин. ‎ ‎тадмавриэль принимает его ворчание, его упрямство, даже глупые шутки. но не тишину, в которой лукий словно отдаляется на многие мили, хотя сидит всего в трех эльфийских шагах. вслушивается — скрип пера, шорох страниц, слишком ровное дыхание, в нем ни намека на привычную пылкость. тадмавриэлю кажется, что, наверное, он готов сказать что угодно, даже извиниться, хотя никогда так не делает. ‎ ‎— ты обиделся? — спрашивает он наконец. голос звучит резче, чем хотелось бы.  ‎ ‎лукий буднично пожимает плечами.  ‎ ‎— нет.  ‎ ‎— врешь ведь. ‎ ‎— а тебе какое дело?  ‎ ‎и вот тогда тадмавриэлю приходится стараться. выкорчевывать из себя и говорить то, что не давалось естественно — терпеливо объяснять, оправдываться, подбирать слова, которые не поранят еще сильнее. ‎ ‎молчание лукия для него невыносимо.