ветром

вечером в порту гланимора малолюдно, слышно только редкие крики чаек да ленивый плеск воды. покой багряного заката нарушают лишь потрёпанные ветрами доски, слегка поскрипывающие под весом эльфа и человека. лукий, лениво раскачиваясь на краю пирса, изредка болтает ногами над тёмной, как омут, водой, всматривается в эти расплывающиеся узоры, будто ищет в них что-то, ведомое ему одному — быть может, ответы на вопросы, которые не решается даже задать вслух. рядом сидящий тадмавриэль щурится от назойливых лучей, нарочито ярко бьющих в лицо; морщится от слабых порывов ветра — холодного и резкого, будто напоминающего, что даже отец науки не может всегда держать всё под контролем, как бы ни желал. — знаешь, после смерти я хотел бы стать ветром, — внезапно произносит лукий, не отрывая взгляда от воды. он звучит задумчиво, однако в голосе сквозит намек на привычную улыбку. — вот таким, как сейчас, чтоб в лицо дуть и злить тебя вечность. услышанное заставляет тадмавриэля очень медленно повернуть голову в сторону лукия. тот недоуменно взирает в ответ, ежась на долю секунды от тяжелого взгляда, и успевает прокрутить в разуме сто и одно предположение, каким именно образом оскорбил эльфийскую душу. поди разбери теперь, что могло так задеть отца науки. «чудесно, опять. слово не так сказал, взгляд не туда бросил — и вот, пожалуйте, готов взорваться от любого неверного, по его мнению, намёка. как будто весь мир для него это уравнение, где малейшая ошибка перечёркивает всё» — лукий глубоко вздыхает, мысленно готовясь объясняться. до ушей доносит шуршание. резко встав, тадмавриэль в одно моргание стаскивает с плеч плащ — тяжёлый, тёплый, пропахший реактивами и старой бумагой. прежде, чем лукий успевает понять, что происходит, на его голову набрасывают ткань, грубо, почти бесцеремонно. — чтоб не умер раньше времени от собственной глупости. в порту вечером холодно, – наигранно злобно бурчит тадмавриэль. сам остаётся в тонкой рубашке, а зябкий ветер морской сыростью под кожу забирается. откинув край плаща и сдув некстати упавшие на лицо волосы — он уже и забыл, когда в последний раз рядом с тадмавриэлем заплетал хвост, — лукий думает, что его, видимо, держат за последнего идиота, к тому же ещё и слепого. он ведь прекрасно видит, как по телу тадмавриэля пробегает лёгкая, едва уловимая дрожь. но выражение лица остаётся непроницаемым — будто даже холод не смел заставить самого отца науки показать слабость. лукий привычно собирается было подколоть, спросить банальное «а ты?», но слова застревают в горле. он кутается в плащ плотнее, втянув носом знакомый запах — излюбленная гвоздика, которую тадмавриэль не стеснялся распихивать даже в карманы пальто лукия, чернила, что-то ещё, неуловимое, его. их поглощает тишина. не неловкая, не тяжёлая. просто тишина, в которой нет нужды в словах. их с тадмавриэлем пять секунд молчаливого понимания, в которые лукий все же роняет голову на крепкое плечо, выражая «спасибо». и тадмавриэлю этого достаточно.