На обломках нас самих

      Свет утра был жестоким и бесстрастным. Он врывался в медиа-зону через высокие окна, безжалостно высвечивая каждую царапину на полу, каждую пылинку на консолях, всю неприкрытую реальность происшедшего.       Барри проснулся первым. Вернее, его сознание медленно всплыло из глубин беспробудного, исцеляющего сна, в который он провалился, обессиленный бурей эмоций. Первое, что он ощутил — тепло. Тепло другого тела, прижатого к нему спиной. Мягкость волос под его подбородком. Ритмичное, спокойное дыхание, от которого чуть вздымались ее плечи.

И тогда память накрыла его ледяной волной.

      Он помнил все. Ее руки на его лице. Его отчаянный, неконтролируемый порыв. Ее ответ — яростный и безоговорочный. И теперь, в холодном свете дня, его охватила паника. Что он наделал? Они были сломлены, уязвимы, и он воспользовался этим. Он перешел грань, за которой все менялось безвозвратно. Их команда, их дружба… все было поставлено на карту в одну минуту слабости.       Осторожно, стараясь не разбудить ее, он приподнялся на локте. Кейтлин спала, ее лицо было умиротворенным, без привычной напряженной складки между бровей. Она выглядела… молодой. Беззащитной. И от этого нахлынувший стыд стал еще невыносимее. Он должен был уйти. Сейчас. Пока не стало еще хуже. Пока она не проснулась и не увидела в его глазах тот же ужас, что был у него внутри.       Он уже было начал отодвигаться, когда ее голос, тихий и спокойный, прозвучал в тишине:       — Если ты сейчас скажешь, что это была ошибка, я, пожалуй, ударю тебя этим монитором.       Барри замер. Он медленно повернулся к ней. Она лежала на боку, глядя на него своими ясными глазами. В них не было ни сожаления, ни неловкости. Лишь спокойная, безоговорочная решимость.       — Кейтлин, я… — он попытался найти слова, но они застревали в горле комом вины. — Мы… мы не должны были… Циско, Джо… команда… все испорчено.

      Она села. Ее движения были плавными, уверенными.

      — Ничего не испорчено, — возразила она. — Просто… изменилось. И ты знаешь что? Мир уже изменился, Барри. Зум изменил его. Наша боль изменила его. Мы можем либо бежать от этого, либо принять это. Я выбираю принять.

Она посмотрела на него прямо, без страха.

      — Это было ошибкой? — спросила она, и в ее голосе не было вызова, лишь искренний вопрос.       Он посмотрел на нее. На ту самую решимость, что спасла его вчера от пропасти. И понял, что его паника — это всего лишь страх. Страх перед чем-то новым. Страх потерять то, что у него уже было. Но он уже терял все. И она оставалась с ним.       — Нет, — выдохнул он, и это было самым честным словом, что он произнес за последние недели. — Нет, не ошибкой. Я просто… испугался.       — Я тоже, — призналась она, и ее рука нашла его пальцы.— Но мы уже боимся вместе. Так что, может, и справляться будем вместе.       Это было так просто. Так по-взрослому. Никаких драматичных клятв, никаких грандиозных заявлений. Просто тихое, взаимное решение — идти дальше. Вместе.

***

      Вечером он оказался на пороге ее квартиры. Не в костюме, а в обычных джинсах и свитере, с бутылкой вина в руке, которую он с непривычки выбирал двадцать минут.       Она открыла дверь. На ней были простые леггинсы и большой свитерок, сползавший с одного плеча. Волосы были собраны в небрежный пучок. Она улыбнулась, увидев его, и это была не та сдержанная, вежливая улыбка доктора Сноу, а что-то теплое, настоящее, предназначенное только для него.       — Заходи, — сказала она, пропуская его внутрь. — Только не смейся. Я готовлю.       Он зашел. В квартире пахло чем-то домашним, немного подгоревшим, и ее духами. Было уютно и немножко беспорядочно — книги на полках, научные журналы на кофейном столике. Настоящая жизнь.       Они действительно попытались готовить вместе. Получилось ужасно. Соус пригорел, паста слиплась, а на потолке оказалось несколько капель томатной подливы после того, как Барри попытался перемешать все со сверхскоростью. Они смеялись. Смеялись так искренне и громко, как не делали, кажется, никогда. Это был смех облегчения, смех двух людей, которые наконец-то позволили себе быть не идеальными.       Потом они ели это нечто на полу в гостиной, при свете настольной лампы, запивая тем самым вином, и разговаривали. Не о Зуме, не о мета-людях, не о боли. Они говорили о глупостях. О смешных случаях из детства, о самых нелепых экспериментах, о том, как Циско однажды перепутал клей с заварным кремом. И в какой-то момент смех стих. Они просто смотрели друг на друга в мягком свете, и воздуха между ними вдруг стало не хватать. Он видел отблески света в ее глазах, легкую улыбку, застывшую на ее губах. Видел не врача, не гения, не союзника по несчастью. Он видел женщину. Красивую. Реальную. И желанную.       Он медленно, давая ей время отодвинуться, протянул руку и коснулся ее щеки. Она прикрыла глаза, прижавшись к его ладони.       — Кейт… — прошептал он.       — Я знаю, — так же тихо ответила она.       Она повела его в спальню. Не было спешки, не было страстной жажды. Была торжественная, почти трепетная неспешность. Они раздевали друг друга медленно, снова открывая знакомую кожу, но теперь — как новую территорию. Ее пальцы скользили по шрамам на его теле — следам битв, которые он всегда скрывал. Его губы касались тонкой, почти невидимой линии на ее плече — следа от ожога, о котором она никогда не рассказывала. Они не скрывали больше своих шрамов. Они делились ими. Принимали их друг у друга.       И когда она оказалась под ним, и он вошел в нее, мир не исчез. Он не помчался вперед на сверхскорости. Наоборот. Все вокруг замерло. Звуки города за окном приглушились, свет от фонаря на улице растянулся в медленные, золотые полосы. Его дар, его проклятие, его скорость — все отступило, уступив место простому, древнему ритму двух тел. Он чувствовал все. Каждый вздох, сорвавшийся с ее губ. Каждое биение ее сердца под его ладонью. Дрожь, пробегавшую по ее коже. Прохладу ее рук на его раскаленной спине, снимающую пламя, которое он всегда носил в себе. Она обнимала его, и в ее объятиях не было страсти — было принятие. Убежище.       Он смотрел в ее глаза, широко открытые, и видел в них не страх, не боль, а тихое, бездонное понимание. Она видела его. Всего. И не отворачивалась. Для него это было не завоевание, не триумф. Это было возвращение домой. К самому себе. Через другого человека.       А потом были тихие слова, сказанные в темноте, когда они лежали, сплетясь конечностями, прислушиваясь к дыханию друг друга. Простые, немудреные слова, которые значили больше, чем любые клятвы.

«Я здесь». «Останься». «Всегда».

      И когда он наконец уснул, прижавшись лицом к ее шее, ему не снились бесконечные дороги. Ему снился тихий дом. И ее рука в его руке.