Капли крови на снегу

На улице зимнего Лондона 1870 год. Англия вышла в мировые лидеры по производству традиционных британских товаров, а также новых паровых машин, станков, механизмов и т.д. Страна стала «мастерской мира». Многие люди приложили руку к этому, в том числе влиятельный человек по имени Джон Харрис, владеющий сетью коммерческих банов «JDH», а также недвижимостью. Оба бизнеса приносят баснословные деньги, отчего Джон и его родители живут на широкую ногу, не заботясь о потраченных деньгах. Однако родители Джона имеют консервативные взгляды — Джону уже 27, а значит давно пора вступать в брак. Джон яро сопротивляется, не горя желанием вступать в брак, желая быть свободным. Родители борятся, готовы сами найти ему невесту, но джон неумолим. Он ни разу в жизни не чувствовал любви. И один раз произошло то что перевернуло его жизнь.Середина февраля, метель, джон от скуки вышел прогулятся от поместья. *** Морозный воздух февральского вечера жёг лёгкие, подобно шершавой шерсти. Я шагал сквозь метель, пытаясь заглушить назойливый гул в висках — отголоски очередной стычки с отцом. «Двадцать семь лет, Джон! Порядочные люди в твои годы уже имеют наследников! Твоя матушка сходит с ума от беспокойства!» — его голос, грубый и властный, не покидал меня, смешиваясь с завыванием вьюги. Брак… кабала, облачённая в кружева и условности. Я предпочитал свободу, холодную, как этот снег, но свою. Ноги сами понесли меня к мосту, ведущему в город. Сквозь пелену снега едва угадывались огни лавок. Я шёл, утопая в сугробах, погружённый в мрачные мысли, как вдруг взгляд мой упал на землю. Алое, яркое, как маковый цвет, пятно на девственной белизне. Кровь. Ещё одно. И ещё. Они вели в сторону от тропы, к зарослям голых кустов у обрыва. Сердце моё забилось чаще, уже не от досады, а от тревожного любопытства. Я последовал за кровавым следом, и через несколько ярдов замер, поражённый зрелищем, что предстало моим очам. Под скудным укрытием обледеневшего вяза, прислонившись к стволу, сидел юноша. Вид его был отчаянный и жалкий. На нём — лишь тонкая рубаха из батиста, ныне промокшая и алая от крови, да порванные брюки. Босые ноги посинели от холода. Одна рука судорожно прижимала к боку окровавленный тряпичный сверток — очевидно, часть его же рубахи, другая — сжимала небольшой, изящный дуэльный пистолет. Но более всего меня поразило его лицо. Сие было не земное творение, но творение ангела, явившегося в метель. Черты — утончённые и благородные, будто выточенные из слоновой кости рукой искусного мастера. Влажные пряди волос цвета спелого ржаного колоса прилипли ко лбу и щекам. Глаза, широко распахнутые от ужаса и боли, были цвета тёмного аквамарина. Он дрожал, как осиновый лист, и с каждым его прерывистым, хриплым вздохом из уголка губ стекала тонкая струйка крови, алая на фоне мраморной бледности кожи. Услышав мой приближающийся шаг, он вздрогнул и поднял пистолет. Рука его тряслась. — Прочь! — выдохнул он, и голос его, слабый и прерывающийся, едва долетел до меня сквозь вой ветра. — Молю вас, не приближайтесь! Сию же минуту удалитесь! Я сделал ещё один неосторожный шаг, желая лишь разглядеть его получше, понять, что произошло. Раздался оглушительный хлопок. Острая, жгучая боль пронзила мою левую руку чуть ниже плеча. Я отшатнулся, вскрикнув более от изумления, нежели от страдания. Пуля лишь оцарапала плоть, но удар был точен. Парнишка же, увидев содеянное, ахнул, и пистолет выпал у него из ослабевших пальцев, утонув в снегу. Лицо его исказилось ещё большим страхом. Он вжался в ствол дерева, схватившись за бок так, будто силился удержать свою жизнь внутри истекающего тела. — О, Господи… простите… я не хотел… — зашептал он, и в глазах его стояли слёзы, смешиваясь с тающим снегом на ресницах. Он закашлялся, и на снег брызнула алая роса. Рана моя пульсировала, но вид его был столь жалок, что моя собственная боль отступила перед его мучением. Я стоял, не зная, как поступить. Отойти за помощью? Но кто он? Беглый преступник? Жертва? Оставить его здесь — значило обречь на верную погибель. Подойти — значило рисковать получить вторую пулю, ибо страх — дурной советчик. Я осторожно поднял руку, стараясь говорить спокойно и твёрдо, каков бы ни был мой собственный испуг. — Успокойтесь, сэр, — начал я, и голос мой прозвучал чуть хрипло от холода и волнения. — Вижу, вы в беде. Я не причиню вам вреда. Именем Христа, заклинаю вас, позвольте мне помочь. Вы истекаете кровью. Он смотрел на меня, дыхание его было частым и поверхностным, будто каждое движение грудной клетки причиняло невыносимую муку. Сломанные рёбра, не иначе. Лицо его выражало кромешный ужас, но сквозь него пробивалась тень надежды. — Нет… никто… нельзя доверять… — прошептал он, и голос его сорвался на заикание. — Они… они всюду… — Кто «они»? — мягко спросил я, делая ещё один крошечный шаг вперёд. — Кто вас до этого состояния довёл? Он лишь покачал головой, сжимаясь в комок от боли и страха. Казалось, он вот-вот лишится чувств. — Имя моё — Джон Харрис, — сказал я, всё так же медленно приближаясь, будто к пугливому зверьку. — Я владелец здешних банков. Вы — дворянин, я вижу по вашим рукам и осанке, даже в таком виде. Позвольте мне оказать вам милосердие. Мой дом неподалёку. При слове «банки» в его глазах мелькнуло слабое признание. Он выдохнул, и тело его на мгновение обмякло. — Д…Дейвисон, — с огромным трудом выговорил он, и снова закашлялся. — Лололошка Уильям Дейвисон. И с этими словами последние силы оставили его. Глаза его закатились, и он бесчувственно рухнул набок в снег, алая лужица под ним начала расползаться с пугающей быстротой. Все сомнения мои развеялись. Я сорвал с себя тяжёлый плащ, не обращая внимания на пронизывающий холод, и, подбежав, накрыл его. Затем, стиснув зубы от боли в собственной руке, я поднял его на руки. Он был удивительно лёгок. Лицо его, бледное и безжизненное, лежало у меня на плече, волосы его пахли снегом и… чем-то ещё, сладковатым, как увядающие полевые цветы. И в тот миг, неся эту хрупкую ношу сквозь метель к своему дому, я почувствовал нечто доселе неведомое. Острое, всепоглощающее чувство, что судьба моя отныне навсегда переплелась с судьбой этого незнакомого, прекрасного и тяжело раненого юноши. И мысль о браке внезапно предстала передо мной не в виде удушающих оков, но в виде смутного, тревожного и волнующего намёка на иную возможность. *** Метель не утихала, завывая в печных трубах особняка. В камине библиотеки трещали поленья, отбрасывая дрожащие тени на стены, уставленные томами в кожаных переплётах. Я стоял у высокого окна, глядя, как стёкла покрываются причудливыми морозными узорами. Рана на руке была перевязана доктором Морли, приехавшим по моему срочному вызову. Теперь он находился наверху, в гостевой спальне, где на кровати с балдахином лежал наш таинственный гость. В дверях послышались шаги. Доктор Морли, немолодой уже человек с седыми бакенбардами, снимал очки и протирал их платком. Выражение его лица было крайне серьёзным. — Ну что, доктор? — спросил я, оборачиваясь от окна. — Каков прогноз? — Мистер Харрис, — начал он, вздыхая. — Положение крайне деликатное. Пуля прошла навылет, задев ребро, но не задев, к счастью, лёгкое. Однако сам перелом ребра… осложнён. Было сильное кровотечение, которое мне удалось остановить. Но главная опасность теперь — горячка. От переохлаждения, от потрясения, от раны. Он в бреду и очень слаб. Я кивнул, сжав кулаки. Сердце сжалось от странной тревоги. — Он что-нибудь говорил? В бреду? Доктор покачал головой. —Отрывки. Бессвязное. Что-то о «тени на стене», о «предательстве»… и постоянно повторял: «Нельзя никому говорить». Он крайне напуган, мистер Харрис. Кто бы он ни был, его преследуют не только раны, но и тяжёлые мысли. И ещё… — Доктор запнулся, подбирая слова. — На его теле есть и другие marks… старые шрамы. Следы побоев. Давних. Это открытие поразило меня. Юноша с лицом ангела… и со шрамами от побоев? — Я оставлю вам настойку опиума для облегчения боли, — продолжал доктор, закрывая свой саквояж. — Ему нужен абсолютный покой. Никаких волнений. Никаких вопросов. Пока горячка не отступит, его жизнь висит на волоске. Я проводил доктора до выхода, дав ему щедрый гонорар и взяв с него слово о полнейшей конфиденциальности. Когда дверь закрылась, я остался один в огромной тихой прихожей, слушая, как часы на камине отсчитывают секунды. Потом мои ноги сами понесли меня по лестнице наверх. Я приоткрыл дверь в спальню. Воздух был тяжёлым, пахло антисептиком и лавандой, которой проветривали бельё. Он лежал на подушках, бледный, как мрамор, его русые волосы тёмными прядями прилипли ко лбу. Дыхание было поверхностным и частым. Рядом на стуле сидела служанка Сара, но я знаком отпустил её. Оставшись с ним наедине, я присел в кресло у кровати. Он метнулся в бреду, шепча что-то несвязное. —…прошу… не надо… отец… — вырвалось у него, и на лбу выступила испарина. Я, не думая, взял его руку — ту, что была свободна от перевязок. Она была холодной и хрупкой. Я осторожно сжал её в своей, пытаясь передать хоть каплю тепла. — Всё хорошо, — прошептал я, сам удивляясь мягкости собственного голоса. — Вы в безопасности. Здесь вам никто не причинит вреда. Я обещаю. Он, казалось, услышал меня. Дыхание его стало чуть спокойнее, тело немного расслабилось. Его пальцы слабо сжали мои в ответ, будто ища опоры в этом бредовом мире горячки. И в тот миг, сидя рядом с ним в тишине, нарушаемой лишь треском огня и его прерывистым дыханием, я понял всю глубину перемены во мне. Все мои принципы о свободе, о браке как о кабале… вдруг показались мелкими и глупыми. Теперь я думал лишь об одном: чтобы он выжил. Чтобы эти глаза цвета морской глубины снова открылись и посмотрели на мир без страха. Я не отходил от его постели всю ночь, держа его руку в своей и слушая его бред. И с каждым часом во мне росла незнакомая доселе, всепоглощающая решимость. Решимость защитить его. Узнать его тайну. И уже не отпускать.