Every Breath You Take

Сегодня ты выглядишь лучше. Красивый макияж, укладка, строгий черный костюм. Бодрый и доброжелательный вид. Я знаю, что ты думаешь, что никто ничего не замечает, но я замечаю все. Ты молодец, ты прекрасно держишься, моя сильная девочка. Но я вижу твою боль, потому что чувствую то же самое. Я впервые за долгие недели вижу твою улыбку, когда твой друг подсаживается к тебе за парту, показывает смешные видео. Ты смеешься, откинув голову назад, и золотисто-русые волосы, в которые я так любил зарываться лицом, касаются спинки стула. Я замечаю и это. И мне больно радоваться твоей улыбке. Я как будто бы должен быть счастлив, что ты все же отошла, что взяла себя в руки, живешь дальше. Но я знаю, что тебе все еще больно, и что эта улыбка — натужная, и ты держишься из последних сил. Я знаю, что ты придешь домой и долго будешь сидеть в любимом кресле, глядя в одну точку. Я злюсь, и мне больно. Я-то не могу смеяться с друзьями, потому что их нет; раньше я улыбался с тобой, но теперь мы этого лишены. Не по моей вине, но по моей инициативе… хотя видит бог, редко в своей жизни я так сильно ненавидел себя и свои решения, как ненавижу сейчас. Ты была моей, а я был твоим. Я до сих пор твой. Вот только ты уже не моя, и никогда не будешь. Ты рядом со мной шесть дней в неделю, я вижу тебя, иногда мы разговариваем, но ты теперь бесконечно далека, почти как в первые дни нашего знакомства. Ты их помнишь? Я бы хотел, чтобы помнила. Я вот помню. Мне до сих пор нравится вспоминать наше знакомство, пусть даже воспоминание имеет горький привкус утраты. Не прошло и недели, как я перевелся в вашу группу, и все это время я, того не зная, сидел за твоей партой, пока ты болела. Ты села, мило улыбаясь; на тебе тогда была черная толстовка с логотипом Rammstein, черные джинсы и нелепые конверсы. Красивые волосы, которые ты тогда еще не решилась подстричь короче, струились по плечам, и в лучах утреннего зимнего солнца они казались совсем рыжими. — Привет. Ты Ян, да? — Привет. Да. — А я Соня. Приятно познакомиться. Твоя улыбка тогда была легкой, непринужденной, а лицо — веселым и добрым, и я запомнил все до мельчайших деталей. С того момента прошло много времени, но я все еще вижу все так, словно это было вчера. Твое непонимание моей молчаливости и застенчивости, искреннее стремление понять, сдружиться. Твое удивление, когда я, начав раскрываться, стал шутить тебе в тон. Блеск темно-голубых глаз и то, как они всегда теплели, когда смотрели на меня. Как я мог столь долгое время не понимать, что ты меня любишь, и как мог я не осознавать собственной привязанности? Я долгое время молча, искоса наблюдал за тобой. За каждой улыбкой, смехом, обычными подростковыми капризами, за тем, как сосредоточенно ты пытаешься подготовиться к экзамену, стоя уже у самой двери аудитории. Рассматривал гибкое, сильное девичье тело, становившееся все притягательнее. Не только для меня, но и для остальных мальчишек, которых ты раз за разом отвергала. Я, слепец, тогда не понимал, что это из-за меня, что я был тогда единственным, кого тебе хотелось. Я до сих пор жалею, что упустил столько времени, хотя любил тебя едва ли не со второго месяца знакомства. Конечно, пойми я все раньше, это вряд ли бы что-то изменило. Мне бы все равно пришлось уйти, хотя прямо сейчас ничего в мире мне не хотелось бы так, как встать, подойти, обнять. Попросить прощения, даже встать на колени. Только бы ты снова стала моей. Только бы это все вернулось — все наши улыбки, касания, прогулки, объятия и поцелуи, ночи, в которых мы исступленно дарили друг другу не столько свои ласки, сколько одержимость, находившую выход, когда наши тела сливались, разгоряченные нежностью. Но я не могу. Не имею права. Ради твоей же безопасности. Хоть ты и думаешь, что «мы просто не подходим друг другу». Еще один должок за папашей. Он лишил меня возможности быть счастливым даже сейчас, когда я нахожусь в сотнях километрах от него. Точнее, отобрал то, что делало меня счастливым: ведь ненадолго, на каких-то полтора года, я обрел то, о чем теперь так сильно горюю. Сейчас я наблюдаю за тобой, тихо, как тень. Каждое твое движение, каждый смех — как дыхание, которым я живу. Я не могу подойти, не могу сказать, что люблю. Я больше не имею на это права. Но я люблю. Тихо. Больно. Одержимо. Я люблю тебя, тихо и болезненно. Я люблю тебя, оставаясь в тени. И буду любить, пока вижу тебя — даже издалека, даже в молчании. И, может быть, в этом молчании моя любовь становится, несмотря на боль, чем-то спасительным? Ведь только это не дает мне опустить руки окончательно. Чувствуя мой пристальный взгляд, ты смотришь на меня. Я вижу, как дергается твоя щека, как ты поджимаешь губы и отворачиваешься, и из твоих глаз исчезает искра смеха, которую столь старательно выжигал твой друг. Я тоже отвожу взгляд. Я уже не в силах глядеть на то, как ты смеешься с кем-то другим. Я не ревную конкретно к нему. Я ревную тебя к тому, кто однажды появится в твоей жизни, кому ты будешь дарить свою любовь, с кем будешь танцевать под «Planetary»* и болтать бессонными ночами. Это рано или поздно случится. А вот я обречен быть один. Ты была первой, кого я полюбил, первой, кого я не избегал. Но, по всей вероятности, ты — последняя. Потому что больше я не стану подвергать такой боли ни себя, ни кого-то другого. Я не хочу больше звонков отца с угрозами и возмущениями, не хочу опасаться, не хочу больше ничего. Одного раза хватило. Но мне так жаль, Соня. Эта мысль преследует меня все те три недели, что мы не вместе. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, когда наши взгляды пересекаются, когда мы говорим о чем-то, что касается учебы. Когда я провожаю твой силуэт взглядом, когда смотрю на то, как ты, стоя у доски, отвечаешь на вопросы преподавателей. Когда слышу твои беседы с другими одногруппниками. Меня ты теперь избегаешь, хоть и, если приходится контактировать, держишься вежливо и мило. Как будто бы ничего не было. Наверное, так будет лучше? Может быть… но как же мне тебя не хватает. Пары сегодня длятся допоздна — я выхожу из колледжа, когда уже темно. Падает снег — красивый, густой и такой чистый. Торопиться мне отныне некуда, так что я выхожу за территорию, сворачиваю в безлюдный переулок, останавливаюсь и закуриваю. Кругом — тишина. Только снег, желтый фонарь, огни в домах и дым сигареты. Я люблю зиму, и мне нравится смотреть на снегопад; в такие моменты я чувствую какое-то мертвое умиротворение и отчуждение от мира. И даже, кажется, пульсирующая боль внутри чуть утихает, успокоенная чистой красотой наступившей зимы. А ведь сегодня Сочельник. — Ян. Как ножом по сердцу. Я быстро оборачиваюсь. Ты стоишь чуть позади, одетая в темное пальто, укутанная шарфиком, который я когда-то подарил тебе на день рождения. В неверном свете далекого фонаря, осыпанная снегом, ты выглядишь бледной, уставшей и печальной. Надломленной. Кажешься ли? Мы обмениваемся долгим взглядом. На тебе больше нет этой маски веселья, ты уже не делаешь вид, что все в порядке. Рядом со мной тебе скрывать нечего, мы оба знаем, что нам больно и плохо. Но зачем ты подошла? Я чувствую, что, если ты заговоришь о разрыве, или, еще хуже, попытке начать все сначала, я не выдержу и соглашусь. Это будет просто ужасно… но отчасти я надеюсь, что это произойдет. — Слу-ша-ю. Ты достаешь из сумочки маленькую коробочку и, избегая теперь моего взгляда, передаешь мне. — Заказала для тебя, когда еще… давно, в общем. Пришло сегодня. Не захотела оставлять или отдавать кому-то. Возьми, пожалуйста. Не подумай чего. Я беру коробочку — против всех доводов разума, но я этого хочу. — Что это? — Подарок на Рождество. Ты же католик. Аккуратно вскрываю трясущимися от внезапного напряжения руками… и, увидев, что внутри, я понимаю, что мне хочется плакать. Тамагочи. Старый, ему не меньше пятнадцати лет на вид, но удивительно хорошо сохранившийся. Я когда-то о таком мечтал, и ты об этом знала. Не понимала моего пристрастия к «старому хламу». Но все же заказала, чтобы порадовать меня на Рождество, которое ты не празднуешь. Великий боже. Как же я ненавижу отца. Гореть бы ему в пламени за все это. — Спасибо, Соня, — выдавливаю я, пытаясь преодолеть болезненный ком в горле. — Спасибо. Мягкость линий твоего лица перекашивает горькой, болезненной улыбкой. Ты киваешь. — С Рождеством тебя. Хорошего вечера. — Тебе тоже. Мне не хочется, чтобы ты уходила. Я хочу, чтобы мы стояли вместе, смотрели на этот снегопад, держались за руки и молчали. Чтобы потом пошли домой вместе, разговаривая обо всем на свете. Чтобы ты наблюдала, как я играю в тамагочи, подкалывала и смеялась. Я хочу, чтобы ты была рядом. Но ты разворачиваешься и отдаляешься. Под твоими ногами скрипит снег, ты отходишь все дальше и дальше, и вот уже твой силуэт сливается с темнотой. А я стою, осыпаемый снегом, с твоим рождественским подарком в руках, смотрю тебе вслед. И чувствую, как по щекам катятся горячие слезы. Внутри меня буквально кипит боль, невыносимое сожаление из-за невозвратности утраты, желание броситься за тобой, догнать, обнять и больше не отпускать. Но я не могу. И я этого не сделаю. Я теперь могу лишь наблюдать.