And Dwell In Lover's Eyes / И в любящих глазах

Было в этом мире нечто, в чём Сион был уверен без малейшей тени сомнения — Нэдзуми. Он был уверен в каждой его частице, от непоколебимых серых глаз до кончиков пальцев, что скользили по поверхности книги с такой нежностью, будто и вовсе не касались её. Он был уверен в нём целиком — все те отдельные совершенства, сливаясь воедино, создавали в сознании Сиона абсолютную, неизменную истину. И сейчас он был особенно ясно уверен в бархатистой глубине голоса Нэдзуми, так уверенно справлявшегося со сложным языком шекспировских сонетов; в тепле, что излучало его тело, к которому Сион прижимался на узкой кровати; в коже, которую он чувствовал под ладонью, лежавшей на границе, где заканчивалась рубашка; в том, как все эти уверенности выстраивались в ряд, грозя поднять его и унести в мир, рождённый голосом, взглядом и прикосновением Нэдзуми, — унести, если только он как следует не уцепится за что-нибудь. Нэдзуми замолк, и часть Сиона тут же потребовала объяснений, пока он не сообразил, что сонет просто закончился. — Ты что, засыпаешь? — спросил Нэдзуми. — Нет, — ответил Сион, приподнимаясь с плеча Нэдзуми, где он устроился так удобно. Это была идеальная точка обзора, чтобы видеть, как двигается горло Нэдзуми, рождая звуки стихов, чувствовать вибрацию каждого произнесённого слова. Но и теперь, поднявшись, ему открывалось лицо Нэдзуми, изгиб бровей и те самые глаза, в которых можно было утонуть. — Я совсем не устал. — Он на мгновение задумался, перебрав мысли, и без колебаний добавил: — Продолжай читать. — Возможно, это я засыпаю, — сказал Нэдзуми, но взгляд его не был сонным. И движения его тоже, когда он приподнялся на локтях, стремительно сокращая расстояние между ними. — Но ты не выглядишь уставшим. — Но это так. Я совершенно измотан, — заявил Нэдзуми, поднеся руку ко лбу с театральным видом. — Горло саднит от чтения. — Ты… — Сион приподнял брови. — Ты что, шутишь? — Он приблизился ещё чуть-чуть, пока его лоб не коснулся лба Нэдзуми. А вдруг он и правда заболел? Не от чтения, конечно, Сион был почти уверен, что такое невозможно, но вообще… если у него болит горло, то… Нэдзуми рассмеялся, взяв в пальцы прядь его белых волос. — Ага. Шучу. Сион едва заметно наклонился к прикосновению, к пальцам Нэдзуми, отчаянно пытаясь не отстраниться, и Нэдзуми, словно угадав его желание, не отпускал его, продолжая накручивать прядь его волос. В голове у Сиона роились слова, которые он хотел сказать, но не мог найти в себе сил вымолвить. Каждая мысль казалась слишком тяжёлой для этого момента: Я никогда не хочу уходить от тебя, и Я всегда найду способ остаться с тобой, и Я хочу навсегда сохранить в памяти звук твоего голоса. — Могильный мрамор, статуи царей в грязи времен, под пылью вековой, — начал Нэдзуми. Его слова перекрыли те, что звучали в голове Сиона, создали новую симфонию, где дирижёром был его голос, заглушивший всё, о чём думал Сион мгновением раньше. Его чувства оставили попытки облечься в слова; он просто погрузился в ладонь Нэдзуми, в его слова, в его тепло. — Исчезнут раньше в памяти людей, чем строки… — Нэдзуми не читал по книге; та всё так же лежала закрытой на кровати. Он и не нуждался в ней, его голос скользил по словам, пока они не рождали в сознании Сиона образы, ясные, как утренняя заря. — …что воспели образ твой. Огонь войны способен сокрушить твердыни, всё, что создал человек… Если бы можно было утонуть в Нэдзуми, Сион сделал бы это без колебаний. Если бы вообще было возможно утонуть в человеке, подумал Сион, это чувство было бы именно таким. Нэдзуми был и его якорем, и той силой, что заставляла его парить в свободном падении, и Сион не мог решить, что из этого мучительнее. Их лбы по-прежнему соприкасались, и Сион решил, что, возможно, стоит отодвинуться, ведь он чувствовал собственный жар, пылавший в нём, и не хотел, чтобы Нэдзуми думал о нём хуже из-за этого — но кожа Нэдзуми под его ладонью, всё ещё лежавшей на краю рубашки, тоже была горячей, и Сион не хотел терять ощущение его дыхания на своей щеке. — …А строки в поколеньях будут жить, начертанными в памяти навек. Рука Нэдзуми спустилась с его волос на шрам на шее, касаясь кожи большим пальцем. Сион чувствовал, как жар растекается от точки прикосновения, как тепло Нэдзуми перетекает в него, становясь его собственным. Имя Нэдзуми вертелось у него на языке, но Сион был настолько поглощён чарами его голоса, что знал — он не сможет издать ни звука. Он не сделал бы ничего, что могло бы развеять это наваждение, даже будь у него силы. — Твой образ в них пересечёт века и лишь тогда исчезнет навсегда, когда застынет Времени река. «Нэдзуми», — пронеслось в голове Сиона с такой силой, будто он кричал, а пальцы его вновь беспомощно сжали край рубашки. Его собственные кончики пальцев казались такими неумелыми по сравнению с пальцами Нэдзуми на его шее, но он чувствовал кожу Нэдзуми, и это было похоже на удар током — жгучий, прямой, уплотняющий ту связь, за которую Сион цеплялся так отчаянно. —… Приблизив день Великого Суда. Итак, пока твой не воспрянет прах, живи в стихах и… Нэдзуми остановился; Сион чувствовал, что слова ещё витают в воздухе, но Нэдзуми не произносил их. Вместо этого он смотрел на Сиона так глубоко, что тому казалось, будто он вот-вот рассыплется на части под этим взглядом — и больше уже никогда не обретёт форму. Если это ради Нэдзуми; если это с Нэдзуми — то так тому и быть. — Нэдзуми, — начал Сион, но чары не рассеивались, они даже не меняли своего направления, это была песня, переходящая от куплета к припеву, и сладость слов всё ещё ощущалась на губах Нэдзуми, когда он коснулся ими губ Сиона. — Нэдзуми, — повторил Сион, потому что больше не мог ничего сделать, вцепившись в рубашку Нэдзуми, как в спасительную соломинку. Нэдзуми ничего не говорил, и впервые Сион не тосковал по звуку его голоса, не жаждал его, когда губы Нэдзуми вновь прижались к его губам. Когда Нэдзуми усилил давление, Сион сдался, ухватившись свободной рукой за его плечо, чтобы не потерять равновесие и не опрокинуться. Если он упадёт сейчас, подумал он, то уже никогда не поднимется — настолько полностью он потеряется в Нэдзуми. Когда Нэдзуми наконец отстранился, Сион почти рефлекторно потянулся за ним, и смех Нэдзуми обжёг его губы жарким дыханием, а в уши пролился тихим шёлком. Нэдзуми оставался всего в нескольких сантиметрах от него, его лицо было так близко, а глаза потемнели от надвигающейся бури. — …и в любящих глазах, — договорил Нэдзуми наконец, с такой глубиной, что щёки Сиона вспыхнули. У него не было времени осмыслить это, как Нэдзуми снова двинулся вперёд, прижимая его к кровати и целуя с интенсивностью, граничащей с голодом. «Любящий», — пронеслось в голове Сиона, и ему понравилось, как это звучит; быть любящим, возлюбленным казалось ему чем-то естественным, когда он уже был так влюблён в Нэдзуми, что от этого ныло сердце. Сион отвечал на поцелуи со всей энергией, на какую был способен. Его поцелуи были неумелыми, небрежными, совсем не такими изящными, как ему казались поцелуи Нэдзуми, но если они могли передать Нэдзуми, как много он для Сиона значил, как много Сион чувствовал, то он позволит своим губам делать работу, которую не мог выполнить его голос. Рука Нэдзуми опустилась, чтобы опереться на кровать, коснувшись по пути его бедра, и Сион не смог сдержать непроизвольный вздох, отчаянно желая, чтобы это прикосновение продлилось, стало глубже, ближе. — Ах… — сорвалось с губ Сиона, когда он оторвался, смущение прорвалось сквозь пыл мгновения. — Прости, Нэдзуми, я… — За что ты извиняешься? — прервал его Нэдзуми таким низким голосом, что Сион немедленно замолк. Взгляд Нэдзуми видел всё насквозь, и Сион не мог понять, почему он вообще смущается перед тем, кто знает его так хорошо, кто может вывернуть его наизнанку. Рука Нэдзуми вернулась назад, металлическая спинка кровати скрипнула под его весом, пока он опирался на неё другой рукой, застыв над Сионом. — За это? — Он снова опустил ладонь, положив её на внутреннюю сторону бедра Сиона, рядом напряжением в его штанах. — Это… Спинка кровати ударилась о стену от напора, с каким Нэдзуми двинулся вперёд, прижимая их бёдра друг к другу. Ощущение растущей твёрдости Нэдзуми заставило Сиона покраснеть ещё сильнее на мгновение, прежде чем он перешёл к действиям — снова обвил руками Нэдзуми, притянул его к себе для поцелуя, позволил их бёдрам продолжать это трение. Нэдзуми издал стон, благодарный и низкий, и это больше, чем что-либо другое, побудило Сиона продолжать. — Сион, — произнёс Нэдзуми, когда их губы вновь разомкнулись, прижимаясь лбом к его лбу. Оба дышали часто и поверхностно, и Сион не мог совладать с лёгкими, почти непроизвольными толчками бёдер, жаждавшими большего, чем то, что они могли ощутить сквозь слои ткани, разделявшие их. — Ты хочешь? Сион не понимал, как Нэдзуми может говорить так прямо и просто, когда сам он едва ли мог заставить работать ту часть мозга, что отвечала за речь. Он был изумлён, что вообще способен воспринимать слова, не то что выдавать ответ — но ему наконец удалось кивнуть. — Да, — выдохнул он, и его собственный голос показался ему сдавленным, но это не имело значения, особенно когда причиной был Нэдзуми. — Да. — Хорошо, — сказал Нэдзуми, и даже он, безупречный, непогрешимый Нэдзуми, звучал растерянно. — Тогда перевернись. Сиону казалось, что если он покраснеет ещё сильнее, то станет пунцовым с головы до ног, но он повиновался. Не успел он завершить движение, как почувствовал ладони Нэдзуми на своих бёдрах, которые потянулись, чтобы расстегнуть его штаны. Сион не смог сдержать тихого вздоха от прикосновения, особенно когда Нэдзуми наклонился, чтобы осыпать поцелуями его затылок и плечи. — И… сними рубашку, — сказал Нэдзуми. Стоило ли ему смущаться того, что он, возможно, выглядел слишком уж нетерпеливым? Сион не был уверен, но стащил рубашку так быстро, как только мог, пальцы путались в пуговицах, подгоняемые жгучим желанием. Нэдзуми расстегнул его штаны, стянул их с бёдер, намеренно избегая прикосновений к коже, и Сион припал к подушке, позволив ему снять их полностью. Он был обнажён. Под Нэдзуми. И он хотел этого, хотел его, хотел Нэдзуми каждой клеткой своего тела, и любой намёк на смущение был изгнан, когда Нэдзуми обвил его сзади руками, прижав свою обнажённую грудь к его спине. — Нэдзуми… — начал Сион, потому что одного лишь ощущения было недостаточно, оно было лишь половиной — но затем он почувствовал, как член Нэдзуми прижимается к его бёдрам, скользит между ними, мокрый от возбуждения. Нэдзуми издал стон, больше похожий на шипение, и уткнулся в шею Сиона, утопил его в мелких поцелуях затылка, плеч, спины. Сион даже не пытался приглушить себя. Ощущение Нэдзуми, скользящего сзади, было почти оглушительным, одновременно и слишком сильным, и недостаточным. Нэдзуми вновь двинул бёдрами вперёд, скольжение стало легче между бёдер Сиона, и Сион рефлекторно сжал их сильнее. Это действие вызвало у Нэдзуми отрывистый, резкий звук, подобный музыкальному такту, прозвучавшему раньше времени. — Нэдзуми… — успел выдохнуть Сион, мольба уже застыла на губах, но так и не сорвалась. Свободная рука Нэдзуми скользнула вниз, сомкнулась вокруг его члена и задвигалась в ритме, не совпадавшем с движением его бёдер, но Сион не мог его винить. Если Нэдзуми было хотя бы вполовину так же хорошо, как Сиону, то винить его было невозможно, ведь собственное сознание Сиона едва ли могло удержать хоть одну мысль, когда настоящее было так наполнено тёплой кожей, тихими стонами и запахом Нэдзуми, который был повсюду — на нём, вокруг него. Сион на мгновение уронил голову на подушки, зажмурившись в попытке собраться. Он чувствовал, что потерял связь со своим телом: всё, что он мог ощущать, — это рука Нэдзуми на нём, его грудь у себя на спине, его влажный член между своих бёдер. Он слышал его прерывистое дыхание у своего уха, и ему казалось, что всё это происходит вне времени, словно он вышел из своего тела, будто у него и не было тела — он был ничем, кроме этих ощущений, всем, что Нэдзуми с ним делал, сплетённым воедино. Ему нужно было обрести почву под ногами, прежде чем он исчезнет окончательно. — Нэдзуми, я… — произнёс Сион, не в силах выговорить всё сразу, вынужденный прерваться на тихий высокий звук, когда большой палец Нэдзуми провёл по головке его члена. — Я… я хочу видеть тебя… Нэдзуми замер на мгновение, и на один душераздирающий момент Сион подумал, что сделал что-то не так, что попросил слишком многого, что это не то, чего хотел Нэдзуми. — Возможно, будет не так приятно, — произнёс Нэдзуми, но его рука по-прежнему обнимала Сиона, они всё ещё были прижаты друг к другу, и тревога так же быстро отступила от Сиона, как и нахлынула. — Будет приятно, — Сион приподнялся достаточно, чтобы взглянуть через плечо, встретиться взглядом с бушующей бурей в серых глазах Нэдзуми. — Мне будет приятно, пока это с тобой. Щёки Нэдзуми порозовели, даже когда он отпустил его, отодвинулся назад, чтобы сесть прямо. Это дало Сиону пространство, чтобы перевернуться, неуверенно опереться на локти и попытаться делать вид, что он не чувствует себя выставленным напоказ, что он не ждёт прикосновений Нэдзуми всем своим существом. — Хорошо, — сказал Нэдзуми без особой необходимости и снова наклонился, чтобы поцеловать Сиона. Стон, сорвавшийся с губ Сиона, был сладким и слишком громким в его собственных ушах, но, казалось, ничуть не смутил Нэдзуми — напротив, лишь сильнее распалил его. На мгновение им показалось неловким устроиться поудобнее, Сион встал на колени, прижавшись к Нэдзуми, в то время как тот вновь погрузился в тёплое пространство между его бёдер спереди. — О… — выдохнул Сион, потому что теперь всё было иначе. Изменился угол, положение, но его это не заботило, как не заботила и неуверенная рука Нэдзуми, вновь сомкнувшаяся вокруг его члена. Иным было то, что он теперь видел Нэдзуми — видел взгляд, темнеющий с каждым движением его бёдер, видел, как Нэдзуми смотрит на него. Он видел себя отражённым в глазах Нэдзуми, и от этого его грудь сжалась так сильно, что сердце, казалось, вот-вот остановится. — Ах… — И тогда Сион кончил, стремительно и слишком рано, гораздо раньше, чем хотел. Он уткнулся лицом в шею Нэдзуми, звёзды цвета грозовой тучи вспыхнули у него перед глазами, пока он трепетал в его объятиях. Ему показалось, что, возможно, ему удалось выдохнуть имя Нэдзуми, приглушённое кожей его шеи, а может, всё, что ему удалось — это несколько бессвязных, нечленораздельных гласных звуков. Так или иначе, Нэдзуми последовал за ним почти сразу: обнявшая его рука сжалась крепче, его движения стали быстрее и беспорядочнее, пока не затихли полностью. Они так и замерли на мгновение, не двигаясь, за исключением прерывистого дыхания, пытаясь унять бешено стучащие сердца. Наконец Сион отстранился, глядя на Нэдзуми и снова прижимаясь лбом к его лбу. Нэдзуми встретил его взгляд, и Сион утонул в нём, потерялся в пасмурном дне, который казался ему роднее, чем когда-либо. — И в любящих глазах, — повторил Сион осторожно, пытаясь как можно точнее скопировать интонацию Нэдзуми. Нэдзуми не ответил словами, его щёки покраснели, а губы растянулись в кривую улыбку, пока дыхание успокаивалось, и тогда Сион наклонился, чтобы коснуться его носа своим, оставить лёгкий поцелуй на его губах. Нэдзуми был тем, в ком он мог раствориться, и одновременно тем, кто удерживал его в целости, и Сион оставался уверен в этом твёрже, чем в чём-либо в своей жизни.