The Illusion of You

      Вероятно, эта вечеринка проводилась Жирафом не столько в честь дня рождения его дорогого друга, в честь юбилея, пересечения очередной отметки старения, сколько ради того, чтобы напиться до невменяемого состояния и, наконец, забыться. Начиналось всё вполне цивильно: гости пришли чуть раньше именинника, принесли всевозможные подарки, которые торжественно вручили удивлённому такому сюрпризу Пугоду. Жираф не решился сообщить о мероприятии заранее, знал: в таком случае друг не согласится. Проще было объяснить посиделки вдвоём за чаем или кофе с задушевными разговорами.       Тем не менее напоить Пугода оказалось кратно легче, чем, по предположению Жирафа, должно быть: тот, конечно, приличия ради поотнекивался, вновь и вновь говоря, что и капли алкоголя в рот не возьмёт, однако под натиском подключившихся Альцеста и Ники (Жираф глянул на девушку недоверчиво, когда та предложила помочь с вечеринкой, но отвергать предложение не стал) сдался, влив в себя первую рюмку экспериментального напитка, самогона на ягодах и козьем молоке. Дальше — быстрее и без лишних раздумий. Жираф с некоторой печалью всматривался в темнеющие от нарастающей тоски глаза постепенно пьянеющего Пугода, клал руку ему на спину, помогая отдышаться после очередного шота на самом деле отвратительного на вкус пойла, спрашивал, в порядке ли он, и даже сам наперекор крикам далеко не трезвого Пугода (стало понятно, почему он не пьёт: терять над собой контроль безумно страшно, особенно находясь в бедственном положении) отодвинул от друга рюмку и повёл в гостевую комнату, специально подготовленную для такого случая. Гости бросали обеспокоенные взгляды, однако подойти к хозяину дома с расспросами так и не решились, позволив Жирафу почти без проблем едва ли не донести Пугода.       — Останься, — мольба, не просьба. Пьяный друг, заботливо уложенный в кровать и, судя по всему, не планирующий вернуть выпитое прямо на одеяло перед собой, хватает Жирафа, собравшегося ненадолго уйти, чтобы проверить обстановку в гостиной, за руку. — Не покидай меня… — Пугод сел в постели, с болезненным видом глядя на собеседника, — и ты.       Жираф оцепенел.       Модди ушёл тихо, никого не предупреждая, до последнего уверяя всех, что происходящее с ним — в рамках нормы. Всё чаще начали пропадать и погибать по неизвестной причине люди, всё чаще рядом с местами расправы видели его, всё чаще во сне Модди шептал что-то о Боге Смерти. Пугода пугало это невообразимо, он пытался поговорить, заходя совсем издалека, однако из раза в раз не получал ни единого ответа. А в одно утро Модди просто не стало: его сторона постели встретила безмолвием и пустотой только проснувшегося Пугода, мгновенно ринувшегося проверять базу. Модди никогда не просыпался раньше него. Модди никогда не уходил, оставляя оружие. Модди в жизни не оставил бы кольцо, подаренное Пугодом на их третью годовщину, лежащим на кухонном столе.       Модди не вернулся ни спустя неделю, ни спустя месяц, ни спустя два. За сутки до дня рождения Пугода в лесу невдалеке от храма нашли хладное тело.       Жираф остаётся, усаживается рядом и почти нежно гладит голову распалённого выпивкой и отчаянно нуждающегося в человеческой ласке друга. Сам отводит взгляд: скорбь отражается в глазах напротив.       Он похоронил Нео около полугода назад, спустя сто тридцать семь дней после его заключения под стражу. Ему пришлось выгрызать возможность почтить память политического преступника, проводя всё время в президентском кабинете, со слюной у рта и едва сдерживаемой бранью отстаивая это право. Альцест держался долго, но, поняв, что Жираф отступать отнюдь не собирается и при отказе взорвёт не только его дом, но и каждую постройку Дровосеков, а после по кирпичикам разберёт Монолит, махнул рукой и даже помог осуществить транспортировку гроба, вскрывать который запретил. Жираф не знает ровно ничего о причинах ухода из жизни Нео.       Казалось, хуже ситуация стать и не могла, но на похороны пришла Ники. Ники, милая подруга Нео, сдавшая его властям. Жираф, как взрослый человек, отдавал себе отчёт о том, что только он, наглухо отбитый, отдал бы свою жизнь за партнёра, что Ники спасала себя и что каждый в подобной ситуации поступил бы точно так же. Жираф, несмотря ни на что, признавал свою инфантильную сторону, бьющуюся в ярости от наглого и даже жалкого предательства. О, он много мерзостей сказал бедной девушке в тот роковой день, корит себя до сих пор, хотя извиняться явно не станет. Ведь, будь его воля, он закопал бы тело Нео единолично, без присутствия великообразия людей из всеразличных организаций, некоторые из которых выглядели до того безразлично, что Жирафу захотелось сблевать прямо на месте.       Жираф целуется игриво, легко и совершенно непохоже на моментами грубоватого и желающего безраздельного внимания Модди. Движения Пугода плавные, даже мягкие, идущие вразрез с обычно напористым Нео.       Жираф не похож на Модди, считать иначе — беспросветная глупость, однако вместо изумрудных радужек Пугод встречается с карими, вместо гладких рук ощущает на собственных щеках шероховатые, до участившегося стука сердца знакомые, родные. Пугод — противоположность Нео, и всё-таки вместо податливого тела под ладонями Жираф чувствует ловкое, не поддающееся, заваливающее его на спину и прижимающее к постели. Над ухом слышит не сбитое дыхание, а негромкий смех. Оба лишний раз стараются не смотреть друг на друга и ничего не говорить. Всё происходит быстро, неощутимо, груз вины наваливается с новой силой.       Пугод всхлипывает. На глаза Жирафа наворачиваются слёзы.