В другой вселенной

Что может быть изобретено, будет изобретено

***

      Когда Экко, ее Экко, проснулся, она сперва не знала, что сказать.       — Паудэр? Что… произошло? — пару секунд перед взглядом мелькали странные узоры, калейдоскопом складывались и исчезали, и вновь появлялись, и наконец исчезли совсем. Паудэр в некоторой растерянности глядела на него сверху вниз.       — Экко, — просто произнесла Паудэр. Она не знала сама. Не знала, что было и что будет дальше, хотя дальнейшее зависело от нее самой.

***

      Паудэр иногда возвращалась туда. К месту, где Экко, тот Экко, нарисовал Вай взрослой — какой бы она… была? Нет, выходит, девушка вовсе не приснилась ему. Вай на самом деле была. Взрослая, такая же смелая. Главное, что — живая. Где-то там. В переплетениях миров…       Он никогда не рассказывал ей о том, что он из другой вселенной. Лишь один раз, в самом начале, чуть не проболтался: «так вот почему здесь нет хекстека…» И она теперь зацепилась за эти слова — но только не поздно ли? Его тут уже не было. Не было и Хеймердингера. И все-таки Паудэр, не теряя времени, когда надежды и раны еще были свежи, еще не растворились и не затянулись, бросилась к дневнику Экко. Перелистывала страницы, будто обжигалась, будто карандаш мог размазаться, а записи — стереться, или что их и вовсе никогда не было. Но они не стерлись. Вот о чем был проект, над которым они в поте лица работали несколько недель кряду.       Зачем?       Зачем он вообще сюда попал?       Конечно, вопрос был скорее риторический. Паудэр понимала, что Экко вряд ли по своей воле закинул себя и профессора Хеймердингера в другую вселенную, если учитывать и то, с каким рвением он пытался выбраться.       «Уходи, пока я не сделала чего-нибудь, о чем буду жалеть,» — «Поверь, приложу все усилия.»

***

      Экко сидел в своей комнате безвылазно уже пару часов. Он думал и нервно водил карандашом по желтоватой бумаге дневника — уже почти десятки страниц парень изрисовал этой картиной. Она просто не выходила из головы. Шар — идеальный шар, бледно-желтый, и узоры, бледные узоры, рябью проходящиеся по его поверхности. Белое пространство калейдоскопом заполнено ими, они везде и исчезают только для того, чтобы появиться опять. И не исчезать из его головы уже никогда.       А после этого шара вся жизнь пошла к черту.       Рядом с рисунками — сотни формул, рассуждений, вопросов, кажется, он сходит с ума, и перед глазами опять все плывет. Где найти ответы? Он думает сотни часов, перебирая все варианты. Стабилизация хекс-ядра. Так глупо было над этим думать — и знать, что в его мире об этом уже позаботились Джейс и Виктор. Дикие руны, которые и заставили его выйти из своего прекрасного мира, в котором был смысл жить, но…       Руны. Его осеняет. Да, они — ключ. Ключевой момент. Какую руну использовал Джейс? И снова сотни формул, рассуждения, вопросов, комбинаций. Но главное, что он понял.       И неважно, кому в руки попадет этот дневник. Кто поймет одиннадцать одних и тех же рисунков? Кому они сдались? Конечно, он знал ответ. Он просто оттягивал момент осознания.       Еще он знал, что не должен был просить помощи у Паудэр. Не должен был рушить ее жизнь — а Паудэр точно пойдет дальше, только поняв, что происходило у нее под носом все эти недели, точно разрушит. И, возможно, только возможно, жизни еще миллионов людей — но он не давал себе думать обо всем этом на таких масштабах.       Потому что где-то там, в переплетениях мультивселенной, Джинкс, его Джинкс...       Но еще была Паудэр, и пока для Экко она была более реальной.       Зачем ей идти дальше? Наверное, потому что горькая правда для нее всегда была лучше сладкой лжи, как для него плохая компания лучше одиночества.

***

      Нестабилизированная магия, заключенная в этих синих шариках. Как странно и глупо. Еще пару недель назад Паудэр бы никогда не заставила себя вновь к ним притронуться. Ни за что.       Но она притронулась — и ради кого? Более того, она часами вертела эту синеву у себя в руках, рассматривала чертежи Экко, делала собственные. Активно обсуждала с ним и Хеймердингером новые идеи. Это все было для него и ради него. Потому что он попросил и потому что ей было искренне радостно и интересно ему помогать. Если бы кто-то другой попросил ее разворошить воспоминания прошлого… глупая, глупая Паудэр.       А теперь, уже для себя — она анализировала руны, не стертые с доски. Неужто эти синие ядра так сильны, что способны переместить человека из одной вселенной в другую? Точнее нет, не так. Удивительно, что они так сильны, что способны переместить человека из одной вселенной в другую.       И она разбирала и заново собирала машину, которую Хеймердингер создал, чтобы другой Экко вернулся к себе. Интересно, как этот маленький, но гениальный профессор всего за один вечер смог доработать их изобретение. Из чертовой петли времени, которую они изобрели совершенно случайно и которую тот Экко забрал себе, в нечто еще более грандиозное — хотя, казалось, дальше некуда.       Портал, конечно, был сломан. Не работал. Не подлежал починке. Мусор, одним словом. И все же, разбирая и собирая самый важный механизм оттуда — тот, где прятались руны и само ядро, она начала понимать, как можно его починить. Ей к черту не сдался сам портал. Она просто поняла, что эти ядра на кое-что способны, хотя до сих пор они причиняли ей только боль. Эти шарики два раза лишили ее близких. Паудэр не любила, когда что-то выходило из под контроля. Паудэр, как ученая, привыкла это что-то приручать. Возможно, при надлежащем пользовании они даже будут способны помочь Зауну — ее родному городу.       Девушке до последнего не хотелось вовлекать в это все своего Экко. Она прогоняла его из импровизированной лаборатории, пригрозила, что кинет в него экспериментальными склянками с голубой, тускло светящейся жидкостью, если он заявится еще хоть раз. А тот все равно часами сидел, оперевшись о стену, легонько вздрагивая каждый раз, когда слышал приглушенные взрывы и видел просачивающуюся через трещины в дереве двери синюю дымку.       В конце концов она сама пришла к Экко. Поздоровалась, молча разложила чертежи, предложила кофе и спросила, что он об этом думает. Экко не был удивлен.

***

      Можно называть то место, где сейчас стоял Джейс, как угодно — край жизни, край пропасти, или, если не драматизировать… просто-напросто комната, в которой нет стены.       Почему ее нет? Ровно по той же причине, по которой он сейчас стоит на краю комнаты, в которой нет стены.       На улице смеркается.       Он все еще таит в своем сердце надежду на что-то. На чудо, возможно. Сейчас не Рождество, Джейс, проснись. Сильный ветер дует ему в лицо, обнажая реальность, которую он давно мог предсказать. Он знал, что так будет, и оттого кажется себе еще большим идиотом.       И что, все действительно так и случается? Люди просто стоят на краю? Просто делают шаг вперед? А ты что, хочешь какого-то драматизма для своей утонченной натуры? Может, грустной скрипки на фоне?       Виктор входит в квартиру несколькими секундам позже.       Совсем стемнело. Мощеную площадь отмоют от крови уже к завтрашнему утру.

***

      Экко вздохнул. Они сидели над вычислениями уже пять часов кряду не первый день — несколько раз заходили по очереди то Бензо, то Силко, то Вандер, видимо, беспокоясь за их моральное состояние и занося перекус. Над самими формулами, комбинациями, механизмами работа шла уже не первый месяц. Вся лаборатория Паудэр была завешена чертежами и рисунками, понятными только ей и Экко.       — Пау, если и это не сработает… — Паудэр нервно запустила руки в волосы. Экко тут же пожалел, что сказал это. Он придвинулся и приобнял девушку за плечи.       — Я знаю, Экко, знаю! Но просто подумай, как это поможет людям. Ты знаешь, мне же тоже... тяжело.       Паудэр вздыхает. На минуту воцаряется тишина — такая нужная для того, чтобы обдумать самые важные решения в жизни. Подумать о том, что зависит от них, а на что — воля случая. В одну минуту, на деле, можно вместить целую жизнь. И им это удается. Ей это удается.       А потом минута проходит.       Пора возвращаться в обычную жизнь.       — Ну что, Пау? Давай проверим установку.       — Да, да, сейчас, — девушка расставляет руны в нужном порядке, уже даже не заглядывая в дневник. Они запомнились ей уже сто лет назад – они будто въелись ей в мозг еще до ее рождения. Загружает ядро в капсулу и медленно нажимает на кнопку, задерживая на ней палец еще пару лишних секунд. В ее движениях внезапно прослеживается меланхолия преследовавших ее годами переживаний. И все же это не отражается на предвкушении, на ожидании результата.       Пусть оно сработает, мелькает в мыслях у обоих молодых ученых.       Оно работает.       Сначала они даже не понимают, что опыт удался — мощным толчком наподобие взрыва их откидывает в воздух, как в самые ужасные их неудачи, но различие все-таки есть – они, черт возьми, не падают, а продолжают парить, будто в космосе. Весь мир наполняется голубыми частичками, светящимися, поразительными, настоящими.       Паудэр будто вновь прикоснулась к той вселенной, хотя так яро убеждала себя, что ей это не нужно. Так почему дышать становится легче?       Они оба заливаются восторженным смехом, подлетая друг к другу.       — Экко! Оно работает, на этот раз оно действительно работает, — пара слез скатываются по лицу девушки, и неважно, от чего они появились, как неважно и ничто другое, кроме одного — хекстек-установка работает. Все это будто издевка сверху — разве может одна вещь значить и менять так много? И это тоже не кажется важным. Она обнимает Экко, обнимает так крепко, как не обнимала никогда. Ей не хочется отпускать. Экко обнимает в ответ. И они целуются, и им не надо делать вид, будто это в первый раз.       Их билет в дивный новый мир. Лучший мир!

***

      Виктор не читает газет уже с тех самых пор, как... в общем, не услышать о таком в любом случае вряд ли возможно. Пару дней назад ему объявили – или, скорее, поставили перед фактом, – что он возьмет под свое руководство двух молодых ученых из Зауна с прорывным проектом под названием... Хекстек. Ах, как быстро люди забывают. Его всегда это удивляло. Но Виктор-то помнил. И все чертежи Джейса – может показаться безумным – он хранил у себя. Он не знает, зачем. К черту они сейчас уже не нужны. Виктор выходит из дома, захватив эти записи, рисунки, в конце концов – просто листы бумаги, – и, опираясь на трость, вышагивает по каменной улице. Размеренно и медленно, как всегда. Болезнь прогрессирует, сказал врач. Он говорит это уже на протяжении десяти лет, а Виктор все никак не умрет. Какого, спрашивается. На мосту он бросает чертежи отвесно вниз, и они падают в воду. Ветер немного качает маленькие волны, пока бумага не намокает, тяжелея, и не уходит ко дну навсегда. Он уходит сразу, не оглядываясь, а может, стоит там еще долго-долго. В конце концов, вариантов развития событий, как и вселенных, бесконечное количество. Ох и повезло же ему.