mogoče nocoj me drugo objame

Колени разъезжаются на мокром деревянном полу. Темно, душно, хотя пара давно и нет, сердцу мало места внутри. Всем по сауне, круто придумано, очень по-фински. А что потом делать с внезапно поднятыми стандартами? Нечестно. Испачкал кулак спермой, когда накрывал чужую руку на себе, намекая на “побыстрее”, размазал в отместку по его бедру. Немного мерзко, очень горячо. Размазало. Несколько часов назад стеснялся на сцене сказать, как сюда попал, почему настолько известен, чтобы группа висела в строке хэдлайнер, потом уже, когда в ответ поймал только усмешку и игривый взгляд, вечер перестал быть томным и стыд растворился. Он открытая книга. Застеснялся, потому что Йере тоже смотрел, через экран техника с краю сцены, улыбался, махал руками, обнимал как обычно крепко, по привычке пошутил в сети. Давно не виделись. Заживший маленький шрам. И все равно застеснялся, бывает. Все делают деньги, как могут, пригласили — приехали. Они редко отказывают, не в том положении, да они и рады добраться в финские ебеня. Наверное, Йере уже не понять. По крайне мере здесь, когда дело доходит до хоум граунд. Всё равно приехал поддержать, приятно. И фанаты прилетели. Тревога за косые взгляды, надвигающаяся всё утро, это что-то привезенное из дома, усвоенное со временем ожидание подкола. Но все остались довольны. Йере не задержался надолго, успел посмеяться с некоторого сумасшествия сценария, с динозавров у черта за пазухой и черепашки на входе, тоскливо встречающей словенское инди — прикол на приколе, как он любит. И правда забавно. Как собственный демонический крик после выступления местных групп на сцене — гиммик, но не будет же он со сцены объясняться, очередное “А почему бы и нет?”, которое прилипло, пришлось фанаткам по душе. Как зелёная майка Käärijä у Криса, финская униформа. Рябит в глазах. Он ещё тогда, летом после Евровидения, на этот зелёный насмотрелся на жизнь вперёд. Даже Йере устаёт. Левая рука держит твёрдый член, губы тянутся ниже, хочется вдохнуть, хочется всего и сразу. Облизывает яйца, оставляет смазанные поцелуи, поднимаясь к головке члена очередного “А почему бы и нет?”, “А кто мне запретит” и первого в жизни “Меня Йоханнес зовут, кстати.” Он сразу подумал, ну, естественно, Йоханнес. В копилку всех клише за вечер. Судьба. И он повёлся стоило тому выдать один комплимент, на этом можно было и остановиться, обменяться любезностями. Не тут-то было, конечно, не в состоянии "слишком счастлив". Его уникальная персональная проблема. Переполненная счастьем душа плохо сочетается с батарейками в заднице, поэтому он и Криса держит всегда на виду, он на него смотрит и обязательно что-нибудь да болит, а в голове зудит неуловимая старая идея. Постконцертное расплывание лужицей у него длится ровно десять минут. Бутылка воды, и он готов бежать ещё два часа петь и плясать зайчиком Дюрасэлл. Крис распластывается по любой горизонтальной поверхности, что быстрее подвернётся, и говорит: “От-ъе-би-тесь, принцесса устала.” И что остаётся делать, когда веселье ещё через край и адреналин колотит изнутри? Только искать приключений. Йере уехал. Новых знакомств. Нашёл. О Йере не хочется думать, как о чём-то печальном. С ним не бывает грустно, это был бы оксюморон. С ним хорошо, после него никак. Как постконцертный отходняк, как неизменно самая грустная песня после оргазма. Момент, который надо переждать, но у него аллергия на бездействие. О Йере он всё-таки думает, когда наконец откидывает голову на чужое плечо и Йоханнес дрочит ему в этой опустевшей небольшой сауне сильной рукой, с грубой кожей на пальцах, в мозолях от струн. Тогда и наступает момент, в который всё окончательно понимается как сюр: металл для всех возрастов, их собственная muzika za decu, измена, развод и потанцевать в ассортименте, Санни Сайд оф Ландон среди местами выцветших здоровых Ти-Рексов на вывесках с разноцветными буквами словно в заброшенном детском лагере, конец лета, а он в пиджаке, специально, чтобы красиво снять, но красиво никогда не получается, только нетерпеливо, вдруг Йере, хотя писал, что не успевает, какие-то за секунду пролетевшие два года, люди кричащие уже старый сингл, Крис и Наце выпендриваются, а он заигрывает с публикой, забывается и стесняется, сауны в наборе, финский металлист с самым известным именем и длинными волосами, только они вопреки стереотипам чистые и гладкие. Мягкие на ощупь, пальцы сквозь них скользят. Он тянется за поцелуем. Нарочно он о Йере не думает, стоит и без этого. Просто воспоминания, они по прошествию времени такое же наваждение как и этот вечер, всплывают непрошено в голове — смешанные, оборванные картинки, пазл, который так и не сложился. Голый торс, конечно. Сила бренда. Соски в пене от шампанского. За день до этого, весь Йере прижатый к его груди, потный и грустный, с глазами на мокром месте, немного отчаянный, немного крейзи. За день, когда он забыл, что Крис не только его гитарист, а ещё его сэнити чек, и забил на их совместный рейс, забыл рубашку в отеле, забыл телефон в чей-то куртке, забыл себя в номере Йере, напился, забылся и потерялся. Выселился последний из группового номера, искал в интернете, как подготовиться. Никогда так не трахался. Не то чтобы собирался. Боевой настрой. На всякий случай. Весь май внутри что-то ныло. Тёплые ладони, глядящие его щёки, бедра, сжавшиеся вокруг его головы пальцы во рту, пальцы внутри. Серёжки с неоновыми человечками оказались флуоресцентными, светились в темноте, танцевали на подушке, когда Йере поворачивал голову и шумно выдыхал, качались потом сверху маятниками. В темноте Йере — только голос. Мягкий, успокаивающий. Красивый. Руки одновременно держат крепко и нежно, только колени дрожат. Язык жестов и прикосновений для них и прежде был знаком, оказался проще, чем ломаный инглиш или словарь эмодзи. Громкость уставшего выдоха. Частота взмахов руками. Трепет пальцев, перебирающих волосы. Вздрог. Количество мурашек по телу от прикосновения. Шутка, которая зашла слишком далеко. Всё это тоже их язык, где всё понятно без слов. Оргазм, а потом не просто грустный трек, а целый плейлист. Он обо всём этом специально не думает, не вспоминает. Ни-ког-да. Иногда посещает здравое осознание, что возможно их с Крисом профессионально освоенный буллщитинг сквозь жизнь порой заводит не туда. Но это всегда понимаешь не кстати, по прошествию, когда оглядываешься и протягиваешь: “Ебать. Как я докатился до жизни такой?” и остаётся только побухтеть и, если повезёт, написать песню. Крису легче, тот выпендривается по натуре, то ангел, то сука по техническим причинам, а он так не умеет, сердце висит на рукаве и всё тут. Мозг выключается, глупые чувства, щенячья преданность. У Йере дрожали колени. Йоханнес тёплый, грудь широкая, и весь он такой состоит из мышц, уверенности, мужественности. Аж бесит. Набор уколов по самооценке. Если бы она у него, конечно, была способна пострадать и не была невыносимых размеров, согласно экспертной оценке Яна Петеха, который “за годы натерпелся.” Набор, от которого становится тесно в штанах, что тоже немного бесит. Хотя сегодня конкретно с этой ситуацией не было никаких проблем, опять он в чужой стране сначала говорит “А что мне за это будет?”, а потом только думает. Не думает вовсе, если догонят проблемы, они для его версии из будущего. Разберётся как-нибудь. Напишет три строчки без рифмы и бросит, забудет блокнот в бардачке. Сейчас ему хорошо. Колени разъезжаются на скользком полу. От члена во рту снова стоит, хочется подрочить, но он воздерживается. Секс — какой-то. Случается. Превращается в размытые картинки в реальном времени. Настоящий Йере помноженный на навсегда отпечатанного в памяти Йере двухлетней давности помноженный на вымышленного Йере-призрака в моменте. Помноженный на Ти-Рекса. Сюр. Внезапно хочется рассмеяться, но как-то невежливо. Никак не получается написать что-нибудь стоящее о сексе. Всегда кажется что вышло слишком просто, либо слишком не так поймут. Вложился в live-версию Допамина, на радость Криса. И потеху тоже, когда поднимаются лесбийские флаги. Когда будет казаться, что счастье уже не кончится, снова родится пачка меланхоличных песен на будущее. Всё иллюзорно. Любовь как скринсейвер медленно работает на фоне, неизбежное расставание, он выучил их наизусть. Весенняя любовь размазалась тонким слоем по двум годам его карьеры. Подростковая, наверное, осталась на всю жизнь. Будут новые, обязательно. Будет, кого хотеть по-настоящему, нестерпимо, до пожара внутри. Будет, кого ещё потерять. Цепи на шее и кольца сверкали золотом. Человечки на подушке горели зелёными огоньками. Ещё с десяток минут, и он побежит по опустившейся ночной прохладе до своих, соврёт “Ну, не спрашивай. Пригласили — выпил с пацанами.” Не-твор-кинг. Злосчастное слово. Отмазка на все времена. Протеснится вперёд, чтобы быстрее согреться. Сядет напротив Криса по привычке. Снова духота, тело растает как сливочное масло, ощущение нереальности продлится, места мало и раскинутые ноги Криса упрутся в его. Тяжело смотреть в глаза, придётся отводить взгляд куда попало. Как будто его можно обдурить. Крис только из вежливости, по-дружески, по-человечески притворяется, что не замечает. Крис его, открытую книгу, прочитал вдоль и поперёк, и всё, что между строчек, и всё, что осталось недописанным. Ещё автограф оставил на форзаце. Позволяет быть незнакомцем на вечер. В голове как обычно “только не смотреть на бедра”, но третий раз за вечер у него уже не встанет, адреналин из организма выветрился, так что взгляд он в этот раз не отводит. Тревожно. Презерватива у него не было. Проблемы на потом. А пока можно пялится на голые ноги Криса. Длиннющие. Сплошное издевательство. Хочется опуститься на пол, обхватит их и прижаться. Тогда всё пройдёт. Но их толпа и так еле поместилась в эту деревянную коробку, нечем дышать и уже не выбраться. Завтра надо будет подумать на свежую голову. Тревогу вылечили таблетки, матч он и команда vs паника 1:0. Нельзя смотреть реплей или сомневаться в собственной победе. Нахлынула усталость. Крис сидит напротив, как обычно красивый, подкатывает Яна, волосы мокрые и легли неуклюже, лицо выглядит моложе. Странно, что приходится вспоминать о возрасте, странно думать, что Крис чего-то не знает, что у него может не быть ответа. Хотя он и наблюдал это много раз, вокруг прошлогоднего зимнего фак апа принцессы ребята до сих пор ходят на цыпочках. И он с ними за компанию, подбирать слова было некогда. Не понятно, лучше ли идеальный Крис в его голове живого, сидящего напротив. Скорее нет. Любимый друг с припездью ему нравится больше. Такой, который кажется старше пока не улыбается, с которым просто и спокойно было делить дом. Любовь раскинулась тонкой серебряной паутиной поверх жизни. Светлые глаза смотрят в ответ. Голые колени соприкасаются, ноги переплетаются. Язык, где всё понятно без слов. Это всё после. Сейчас он ускоряет ритм, рука хватает его за волосы, ищет точку опоры. Член во рту горячий, помещается с трудом, упирается в горло, не хочется повредить голос, хотя идея непременно заводит. Нос обдаёт запахом пота. Левая рука водит у основания, пока он обсасывает головку, а Йоханнес издаёт приглушённый звук сверху, нетерпеливый полустон. Тело наполняется истомой, руки на автомате тянутся вниз, подрочить себе, иначе уже невыносимо. Чувствуется мятущееся желание нового знакомого, запустившего руки в его волосы, то ли предупредить и отстранить, то ли схватить уже как следует и притянуть до конца, использовать. Приостановившись на секунду, он говорит со сбившимся дыханием, севшим голосом: “Можешь кончить мне в рот, я проглочу,” на что получает в ответ приглушённое стоном ругательство. Довольная ухмылка рисуется сама собой. Два года назад в начале лета, после вакханалии мая, уже стояла жара, все мысли и планы немного плавились и только карьера взбиралась в гору, воробей залетел прямо в комнату, зашёл в открытое настежь окно будто так и положено. Йере висел в окошке Скайпа на ноутбуке, сказал, поджав уголки рта: “Плохой знак.” Судьба. Йоханнес кончает с хрипом, рот наполняет сперма, он проглатывает и вытирает слюну вокруг губ, опирается щекой о мускулистое бедро, отпускает себя, закрывая глаза, в голове святая тишина, пустота, только жар расползается по венам, и он кончает второй раз за вечер, забрызгивая пол.