Когда накроет по-новой

Снег падал медленно, будто каждая снежинка боялась коснуться земли. Сону прижался лбом к холодному стеклу, наблюдая, как белое покрывало укутывает улицы Сеула. В наушниках играла тихая мелодия — что-то грустное и знакомое, что он слушал уже который час подряд. Каждый год — новая зима. Но с тобой всё по-прежнему. Он закрыл глаза, и перед ним тут же возникли воспоминания. Смех. Тот самый смех, от которого сжималось сердце. Тёплые руки на его плечах за кулисами перед выходом на сцену. Шёпот: «Всё получится, я рядом». А потом — резкий поворот. Крики. Слова, которые нельзя взять обратно. — Ты думаешь только о себе! — А ты вообще не думаешь! Сону вздрогнул, когда дверь общежития хлопнула так громко, что затряслись стены. Запах алкоголя и холодного воздуха заполнил прихожую. Тяжёлые шаги в коридоре, приглушённое ругательство, звук падающих ключей. Чонсон вернулся. Сону не повернулся. Продолжал смотреть в окно, делая вид, что не слышит, как тот возится в соседней комнате. Делал вид, что его сердце не начало биться быстрее, как всегда, когда Чонсон был рядом. Просто игнорируй. Он пьян. Ничего хорошего из этого не выйдет. Но даже сквозь стену он чувствовал его присутствие. Всегда чувствовал. Это была проблема — он никогда не мог просто забыть о Чонсоне, даже когда очень хотел. Где-то в глубине коридора хлопнула ещё одна дверь. Тишина. Сону наконец повернулся и посмотрел на отражение в тёмном окне. Его лицо казалось чужим — уставшим, осунувшимся. Когда он в последний раз нормально спал? Когда в последний раз просыпался без этого тяжёлого чувства в груди? Снег за окном продолжал падать, стирая следы дня. Утро началось с будильника в шесть утра и привычной суеты. Сону проснулся на диване в гостиной — снова заснул у окна. Шея болела, в наушниках тихо играла та же мелодия на повторе. — Подъём! — Джейк ворвался в комнату с обычной утренней энергией. — У нас съёмки через час, а ты выглядишь как зомби. Сону медленно поднялся, потягиваясь. В коридоре слышались голоса остальных участников. Обычная рутина: завтрак, душ, дорога к студии. И снова играть роль. Чонсон появился только когда они уже собирались уходить. Тёмные очки скрывали его глаза, но по бледности кожи и медленным движениям было ясно — вчерашний вечер не прошёл даром. — Опять? — прошептал Хисын, но достаточно громко, чтобы все услышали. Чонсон сделал вид, что не заметил. Взял рюкзак, проверил телефон. Их взгляды с Сону встретились на мгновение, но Чонсон тут же отвернулся. Как всегда. Студия встретила их яркими софитами и привычным хаосом съёмочного процесса. Стилисты, визажисты, режиссёры — все суетились, готовя очередной контент для фанатов. Сегодня снимали небольшое интервью и несколько игровых сегментов. — Все готовы? — режиссёр хлопнул в ладоши. — Помните: мы семья. Вы лучшие друзья. Покажите эту связь. Сону невольно усмехнулся. «Семья». Если бы он только знал. Камеры включились, и началось представление. Улыбки, шутки, дружеские толчки в плечо. Хисын рассказывал забавную историю, Джейк и Сонхун изображали драку подушками, а Ни-ки делал вид, что засыпает от скуки. А Сону и Чонсон... они сидели рядом, как и полагается. Иногда смеялись в унисон. Иногда Чонсон клал руку ему на плечо для кадра. И каждый раз это было как ожог. — Сону, расскажи о своих планах на зиму, — попросила ведущая. — О, я люблю зиму, — он включил свою лучшую улыбку. — Снег, тёплый чай, время для размышлений. И конечно, больше времени в студии с ребятами. — А что насчёт тебя, Чонсон? Чонсон на мгновение замешкался. Сону видел, как он сглотнул, прежде чем ответить: — Зима... зима для меня время перемен. Иногда нужно отпустить прошлое, чтобы двигаться дальше. Слова повисли в воздухе. Ведущая улыбнулась и перешла к следующему вопросу, но Сону почувствовал, как что-то сжалось внутри. Он знал, что эти слова были адресованы ему. Съёмка продолжалась ещё час. Игры, смех, объятия для камеры. Но между ними — невидимая стена, которая с каждой минутой становилась всё выше. Когда камеры выключились, все расслабились. Но не они двое. — Хорошая работа, — сказал режиссёр. — Особенно вы двое, — он указал на Сону и Чонсона. — Ваша химия на экране просто потрясающая. Фанаты это обожают. «Химия». Сону едва не рассмеялся. Если бы он только знал, какая это химия — взрывчатая смесь, готовая разрушить всё вокруг. Вернувшись в общежитие, каждый разошёлся по своим делам. Сону направился на кухню — нужно было поесть что-то нормальное после утренней спешки. Открыл холодильник, достал остатки вчерашнего ужина. Через несколько минут появился Чонсон. Он молча взял стакан воды, выпил таблетку от головной боли. Его руки слегка дрожали. Они стояли в тишине, каждый занимаясь своими делами, но атмосфера была наэлектризованная. Сону чувствовал каждое движение Чонсона, каждый вздох. — Можешь убрать за собой посуду? — наконец сказал Сону, указывая на грязную тарелку в раковине. — Это не моя, — ответил Чонсон, даже не оборачиваясь. — Чья тогда? — Какая разница? Такой простой обмен фразами, а напряжение уже зашкаливало. Сону поставил свою тарелку чуть громче, чем нужно. — Разница в том, что мы живём вместе. И неплохо было бы уважать общее пространство. Чонсон повернулся. Даже без солнечных очков его глаза казались затуманенными, усталыми. — Ты серьёзно хочешь устроить скандал из-за тарелки? — Я не устраиваю скандал. Я просто прошу об элементарной вежливости. — Вежливость? — Чонсон усмехнулся. — Это от тебя-то? Сону сжал кулаки. Вот оно. Всегда так. Любой разговор между ними скатывался к колкостям и взаимным упрёкам. — Что ты имеешь в виду? — Да ничего. Просто забавно слышать лекции о вежливости от человека, который... — Что? Договаривай. Чонсон покачал головой, отворачиваясь. — Забудь. Не стоит. — Нет, не забуду. Скажи, что ты хотел сказать. — От человека, который предпочитает молчание разговорам. Который закрывается в себе при первой же проблеме. Который... — Хватит. Голос Сону стал тише, но в нём появилась сталь. Чонсон замолчал, но в его глазах горел вызов. В кухню вошёл Джейк, остановился, почувствовав напряжение. — Эм, всё в порядке? — Да, — быстро ответил Сону. — Всё отлично. Он взял свою тарелку и вышел из кухни, оставив Чонсона наедине с Джейком. В коридоре он прислонился к стене, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. Почему? Почему они не могли просто говорить, как нормальные люди? Почему каждый разговор превращался в поле битвы? Из кухни доносились приглушённые голоса — Джейк что-то говорил Чонсону, но Сону не мог разобрать слова. Не хотел разбирать. Он направился к себе в комнату, но остановился у двери. В зеркале в коридоре он увидел своё отражение — напряжённое лицо, сжатые губы. Точно такое же выражение было у него на всех недавних фотографиях. Даже когда он улыбался. Мы убиваем друг друга по частям. А в кухне Чонсон стоял у окна, глядя на тот же снег, что падал всё гуще. Джейк пытался что-то сказать, но Чонсон его не слушал. Он думал о том, как ещё утром они сидели рядом для камер, и это казалось самым естественным в мире. А теперь — даже находиться в одной комнате было болью. — Может, вам стоит поговорить? — осторожно предложил Джейк. — Все видят, что между вами что-то происходит. — Не о чем говорить, — ответил Чонсон. — Всё уже сказано. Но это была ложь. На самом деле между ними было слишком много несказанного. Слов, которые застряли где-то в горле и превратились в колючки. Извинений, которые так и не были произнесены. Признаний, которые было слишком страшно сделать. Джейк покачал головой и вышел, оставив Чонсона одного. Тот продолжал смотреть в окно, где снег уже полностью укрыл дворы и дороги. Белое безмолвие, которое скрывало всё, что было до этого. Может, и им стоило просто заметать следы. Притворяться, что ничего не было. Что между ними никогда не было ничего, кроме работы и вынужденной близости. Но почему тогда сердце болело каждый раз, когда Сону отворачивался? Почему каждое утро он просыпался с надеждой увидеть в его глазах хотя бы отблеск того тепла, что было раньше? Чонсон достал телефон, пролистал контакты. Остановился на имени *Сону*. Палец завис над экраном. Набрать сообщение? Извиниться за кухню? Попросить поговорить? Но что сказать? «Прости, что я превращаю твою жизнь в ад»? «Прости, что не могу просто отпустить»? «Прости, что до сих пор люблю тебя, хотя мы убиваем друг друга»? Он убрал телефон в карман. Некоторые вещи лучше оставлять несказанными. За окном снег продолжал падать, заметая следы прошедшего дня. И в этом была какая-то грустная красота — каждое утро мир получал возможность начать заново. Чистый лист, никаких следов вчерашних ошибок. Если бы только людям давался такой же шанс. Поздним вечером общежитие погрузилось в тишину. Участники разбрелись по комнатам, кто-то играл в игры, кто-то готовился ко сну. А Сону снова сидел у окна в гостиной, в тех же наушниках, с той же грустной мелодией. Снег не переставал. Толстый белый покров укрыл весь город, превратив его в зимнюю сказку. Красиво и безмолвно. Чонсон прошёл мимо, направляясь к выходу. Сону видел его отражение в стекле — тёмная куртка, рюкзак через плечо. Снова куда-то уходил. Снова искал забвения там, где его не найти. Их взгляды встретились в отражении на мгновение. Чонсон замедлил шаг, но не остановился. А Сону не повернулся. Дверь хлопнула. Снова. И Сону продолжал смотреть в окно, где снег заметал следы уходящего человека. Того, кого он когда-то любил. Возможно, любил до сих пор. Но любовь, которая превратилась в боль, — это ещё любовь? Или уже что-то другое? Каждый год — новая зима. Но с тобой всё по-прежнему. Мелодия в наушниках закончилась и начала играть сначала. Как и всё в их жизни — бесконечный круг, из которого, казалось, нет выхода. А где-то в ночном Сеуле Чонсон шёл по заснеженным улицам, не зная, куда идёт. В кармане лежал телефон с несколько раз начатым и стёртым сообщением: "Прости". Два слога, которые могли бы изменить всё. Или ничего. Снег продолжал падать, стирая следы дня и обещая новое завтра. Но завтра они снова проснутся в одном доме, будут улыбаться в камеры и ненавидеть себя за то, что не могут просто поговорить. Круг замкнулся. Но это была только первая часть истории. Клуб «Neon» утопал в дыму и пульсирующих огнях. Музыка била по барабанным перепонкам, заглушая мысли, что было именно тем, чего искал Чонсон. Он протиснулся к бару, заказал что-то крепкое и выпил залпом. Забыть. Просто забыть всё. Алкоголь обжёг горло, но это была приятная боль — не та, что терзала его каждый день. Вокруг пульсировала толпа, тела сливались в единую массу под стробоскопами. Анонимность. Здесь его никто не знал, не ожидал улыбок и профессионализма. — Ещё, — сказал он бармену, не глядя на него. Второй стакан пошёл легче. Третий — ещё проще. Мир начал размываться по краям, становиться мягче. Боль в груди притупилась. К нему подошла девушка — яркие волосы, смелый макияж, улыбка хищницы. Сказала что-то, но слов он не разобрал. Кивнул. Она взяла его за руку, повела танцевать. Они двигались в толпе, её тело прижималось к его, но Чонсон чувствовал себя как за стеклом. Все прикосновения казались чужими, неправильными. Не те руки, не тот запах, не та кожа. «Я забыл тебя», повторял он про себя в такт музыке. «Я забыл. Я просто ещё выпью — и всё». Но когда девушка встала на цыпочки, пытаясь поцеловать его, перед глазами вспыхнуло другое лицо. Знакомые черты, тёплые глаза, которые когда-то смотрели на него с любовью. Чонсон отстранился так резко, что девушка едва не упала. — В чём дело? — крикнула она, пытаясь перекричать музыку. Он покачал головой, пробираясь обратно к бару. Ещё один стакан. Потом ещё. Счёт терялся где-то после пятого. Мир качался. Стены клуба то приближались, то отдалялись. Чонсон достал телефон — экран расплывался перед глазами. Пролистал контакты дрожащими пальцами. *Сону.* Имя светилось на экране, и сердце пропустило удар. Сколько раз он открывал этот контакт за последние месяцы? Сколько раз набирал номер и сбрасывал, не дождавшись ответа? Его палец завис над зелёной трубкой. Позвони. Просто позвони. Он придёт. Всегда приходит. — Твою мать, — прошептал он и нажал вызов. Гудки. Один, второй, третий. Чонсон уже готов был сбросить, когда раздался знакомый голос: — Алло? — Сону? — голос Чонсона дрожал. — Это... это я. Пауза. Чонсон слышал, как тот вздыхает на другом конце провода. — Где ты? — Не знаю. В клубе каком-то. На... — он попытался сфокусироваться на окружающем. — На Хондэ, кажется. — Ты пьян. — Немного, — соврал Чонсон, хотя мир уже откровенно плыл перед глазами. Ещё одна пауза. Длинная, тяжёлая. Чонсон почти решил, что Сону сбросил, когда тот заговорил: — Пришли мне геолокацию. Жди на улице. — Ты... ты придёшь? — Жди на улице, Чонсон. Гудки отбоя. Чонсон уставился на потемневший экран, не веря. Он придёт. Снова. Ты всё равно придёшь. Всегда приходишь. Сону добрался до клуба за двадцать минут, хотя обычно эта дорога заняла бы полчаса. Он летел по ночным улицам на такси, мысли метались между злостью и беспокойством. Почему я делаю это? Почему каждый раз бегу к нему? Но ответ он знал. Потому что не мог по-другому. Потому что, несмотря на всё, что было между ними, он не мог просто оставить Чонсона одного в таком состоянии. Он нашёл его возле входа в клуб, сидящим на холодных ступенях. Чонсон обхватил руками колени, качался из стороны в сторону. Снег садился ему на волосы и плечи, но он, казалось, этого не замечал. — Чонсон, — позвал Сону. Тот поднял голову. Глаза красные, не в фокусе. Улыбка пьяная и горькая одновременно. — Пришёл, — прошептал он. — Я же говорил — ты всегда приходишь. Сону присел рядом, оценивая его состояние. Плохо. Очень плохо. — Сколько ты выпил? — Мало. Недостаточно. — Чонсон попытался встать, пошатнулся. — Всё ещё помню. Сону подхватил его под руку, удерживая от падения. Тело Чонсона было тяжёлым, расслабленным от алкоголя. — Помнишь что? — Тебя, — просто ответил Чонсон. — Всё время помню тебя. Слова ударили прямо в сердце. Сону сжал зубы, помогая Чонсону встать на ноги. — Идём домой. Они шли медленно по заснеженным улицам. Чонсон споткнулся несколько раз, и Сону приходилось крепче держать его. Снег падал плотнее, превращая мир в белую пелену. — Помнишь, как мы первый раз увидели снег вместе? — вдруг сказал Чонсон. Сону помнил. Конечно помнил. Это было в их первую зиму в группе. Они выбежали на улицу среди ночи, кружились под снегопадом, смеялись как дети. Потом вернулись в общежитие мокрые и счастливые, заварили горячий чай и сидели у окна до утра, просто разговаривая обо всём на свете. Когда всё было просто. Когда между нами не было стен. — Помню, — коротко ответил он. — А помнишь, что ты тогда сказал? — Чонсон остановился посреди тротуара, пошатываясь. — Ты сказал: «С тобой даже зима кажется тёплой» — Чонсон, не надо. — А теперь... — голос Чонсона стал тише, грустнее. — Теперь с тобой даже лето холодное. Сону закрыл глаза, борясь с накатившими воспоминаниями. Не сейчас. Не здесь, посреди улицы, когда Чонсон пьян и не контролирует себя. — Идём, — сказал он твёрже. — Замёрзнешь. Они дошли до общежития, поднялись по лестнице. Чонсон едва держался на ногах, и Сону пришлось практически тащить его. В коридоре было тихо — остальные давно спали. У двери в комнату Чонсона Сону остановился. — Справишься дальше сам? Чонсон оперся о стену, посмотрел на него. В его глазах было что-то болезненное, отчаянное. — Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста. — Мне нужно... — Знаю, что нужно. — Чонсон сделал шаг ближе, и Сону почувствовал запах алкоголя и его одеколона — знакомый, родной запах, от которого сжималось сердце. — Тебе нужно уйти. Забыть. Жить дальше. Но я... я не могу. Они стояли слишком близко. В тусклом свете коридора лицо Чонсона казалось осунувшимся, измученным. Но таким знакомым. Таким дорогим. — Почему ты так со мной? — вырвалось у Чонсона. — Почему приходишь каждый раз, когда я звоню, но не можешь просто... остаться? Сону не знал, что ответить. Потому что сам не понимал своих мотивов. Злился на Чонсона за то, что тот разрушает себя. Злился на себя за то, что не может просто отвернуться. И любил. Всё ещё любил, несмотря ни на что. — Ты тянешь меня в ад, — тихо сказал он. — А я тебя маню раем. Чонсон улыбнулся — грустно, болезненно. — Может, нам обоим стоит остаться в чистилище? Они смотрели друг другу в глаза, и между ними пульсировало всё то, что они не могли сказать вслух. Любовь, боль, отчаяние, надежда — всё смешалось в один клубок эмоций. — Ты всё равно позвонишь, — сказал Сону. — Ты всё равно придёшь, — ответил Чонсон. И в этом была их трагедия — они не могли ни быть вместе, ни отпустить друг друга. Следующие недели превратились в бесконечное повторение одного и того же сценария. Чонсон исчезал по ночам, возвращался пьяный и разбитый. Сону делал вид, что его это не волнует, но каждый раз прислушивался к звукам за стеной, ждал стука двери. А потом звонил телефон. Первые несколько раз Сону пытался сопротивляться. Смотрел на светящийся экран, боролся с собой. Но всегда сдавался. Брал куртку, вызывал такси и мчался туда, куда его звали. Клубы, бары, переулки — где только он не находил Чонсона. Каждый раз в разном состоянии, но всегда одинаково потерянным. — Почему ты звонишь мне? — спросил он однажды, помогая Чонсону подняться с холодного асфальта. — А кому ещё? — ответил тот, прислонившись к его плечу. И это было правдой. Между ними была связь, которую они не могли разорвать, даже когда она причиняла боль. Может быть, особенно когда причиняла боль. На публике они продолжали играть свои роли. Улыбались в камеры, шутили в интервью, стояли рядом на сцене. Фанаты строили теории об их дружбе, создавали видео с их «милыми моментами». Если бы они только знали... — Сону выглядит усталым в последнее время, — заметил как-то Хисын. — У всех много работы, — отмахнулся Джейк, но Сону видел, как тот на него поглядывает. Остальные участники чувствовали напряжение, но не знали, как помочь. Несколько раз Ни-ки пытался заговорить с Сону, но тот отделывался общими фразами. Сонхун предлагал Чонсону пойти куда-нибудь вместе, но получал отказ. А круг продолжал сужаться. *Звонок.* — Сону? Я... мне плохо. — Где ты? — У реки. Возле того моста, где мы... — Еду. Дорога сквозь ночной город. Поиск. Нахождение. Молчаливое возвращение домой. Утром — съёмки. Улыбки. Притворство. Вечером — новый звонок. — Так не может продолжаться, — сказал однажды Сону, сидя в пустом коридоре общежития. Чонсон лежал рядом, прислонившись к стене, всё ещё пьяный. — Знаю, — прошептал тот. — Ты убиваешь себя. — Знаю. — И меня вместе с собой. — Знаю. — Тогда прекрати. Чонсон открыл глаза, посмотрел на него. — Не могу. Без этого... без этого я схожу с ума от боли. — А с этим сходишь с ума от алкоголя. — Лучше так, чем трезвым думать о тебе каждую секунду. Слова повисли между ними, тяжёлые и честные. Сону закрыл глаза, прислонился затылком к стене. — Мы убиваем друг друга. — По частям, — согласился Чонсон. — Каждый день понемногу. — И что нам делать? — Не знаю. — Чонсон потянулся к нему, их пальцы соприкоснулись. — Я правда не знаю. В прикосновении было всё — тоска, любовь, отчаяние. Сону не убрал руку. На мгновение им показалось, что они могут просто сидеть так, в тишине коридора, где нет камер и притворства, где можно быть собой. Но мгновение закончилось. Чонсон убрал руку первым. — Иди спать, — сказал он. — Завтра опять работа. Сону встал, посмотрел на него сверху вниз. Чонсон сидел, обхватив колени, маленький и потерянный в тусклом свете коридора. — В последний раз, — сказал Сону. — Я приехал за тобой в последний раз. Чонсон кивнул, не поднимая головы. — Понятно. Но они оба знали, что это ложь. Что завтра или послезавтра телефон снова зазвонит, и Сону снова поедет спасать того, кого не может отпустить. Неделя прошла относительно спокойно. Чонсон не исчезал по ночам, телефон молчал. Сону почти поверил, что, может быть, всё изменится. Почти. Они готовились к важному концерту — первому за долгое время, где будут исполнять несколько баллад. Репетиции шли напряжённо, хореографы требовали идеального синхрона, вокальные тренеры корректировали каждую ноту. И в одной из песен были партии, которые они исполняли дуэтом. — Ещё раз с начала, — сказал режиссёр. — Помните: это история о любви, которая не может быть. Покажите эту боль. История о любви, которая не может быть. Сону встал на свою позицию, Чонсон — на свою. Музыка началась тихо, мелодично. Первые строчки пел Сону, глядя в зал. Но когда настала очередь дуэта, им пришлось повернуться друг к другу. Их глаза встретились, и что-то щёлкнуло. Слова песни вдруг стали слишком личными, слишком правдивыми: «Я не могу забыть тебя, Хотя знаю, что так будет лучше. Каждую ночь ищу твой свет, Но нахожу лишь темноту...» Чонсон пел свою партию, не отводя взгляда от Сону. В его голосе была такая боль, такая искренность, что у всех в зале перехватило дыхание. «И я звоню тебе опять, Хотя знаю — ты не ответишь. В этой клетке из любви Мы навсегда останемся птицами с подрезанными крыльями...» Сону почувствовал, как его голос начинает дрожать. Эти слова — это же про них. Про их бесконечные звонки, про невозможность отпустить, про любовь, которая стала тюрьмой. Песня закончилась, в зале повисла тишина. Режиссёр смотрел на них с изумлением. — Это... это было идеально, — выдохнул он. — Вы передали именно то, что нужно. Такую эмоцию не сыграешь. Не сыграешь, потому что это не игра. После репетиции Сону поспешно собрал вещи, хотел быстрее уйти. Но Чонсон догнал его у выхода. — Подожди. — Что? — Сону не оборачивался. — Эта песня... — Что с ней? — Ты чувствуешь то же, что и я, когда мы её поём? Сону наконец повернулся. Лицо Чонсона было серьёзным, в глазах — мольба о честности. — Чувствую что? — Что это про нас. Что каждое слово — про нас. Сону хотел соврать, отмахнуться, как обычно. Но усталость от притворства давила на плечи свинцовой тяжестью. — Да, — тихо сказал он. — Чувствую. Чонсон сделал шаг ближе. — Тогда почему мы не можем просто... — Что? — Сону отступил. — Что мы не можем? Быть вместе? Ты же сам всё разрушил. — Я пытался исправить! — Спиваясь в клубах? Звоня мне среди ночи? Это ты называешь исправлением? Голоса начали повышаться. В коридоре было ещё несколько человек из команды, и они оглядывались на их спор. — Я не знал, как по-другому! — Чонсон почти кричал. — Я не знал, как дотянуться до тебя! — А может, и не стоило? Эти слова прозвучали как пощёчина. Чонсон отшатнулся, лицо побледнело. — Ты... ты правда так думаешь? Сону хотел сказать «да». Хотел закончить это раз и навсегда. Но вместо этого из его горла вырвалось: — Я не знаю, что думать! Я устал, Чонсон! Устал от этих игр, от звонков, от того, что каждый день подбираю тебя по кусочкам! — Никто тебя не заставлял! — Да, заставлял! — Сону шагнул ближе, его глаза горели. — Ты заставлял меня каждым своим звонком! Каждой просьбой о помощи! Потому что знал — я не смогу отказать! — А почему не мог? — в голосе Чонсона появились металлические нотки. — Почему, Сону? Если тебе всё равно, если ты меня забыл, то почему приезжал каждый раз? Вопрос повис в воздухе. Сону открыл рот, но слова не шли. Потому что ответ был слишком болезненным, слишком честным. Потому что я тебя люблю. До сих пор люблю. И ненавижу себя за это. — Вот именно, — тихо сказал Чонсон, видя его молчание. — Ты не можешь ответить. Потому что знаешь правду. Он развернулся и пошёл к выходу. У двери обернулся: — Концерт послезавтра. Нам придётся петь эту песню перед тысячами людей. Подумай, сможешь ли ты притворяться, что между нами ничего нет. Дверь хлопнула, оставив Сону одного в пустом коридоре. Вокруг него стояли люди из команды, смущённо отводившие взгляды. А где-то в глубине души Сону понимал — что-то сломалось окончательно. И послезавтрашний концерт станет либо их спасением, либо последней каплей. Снег за окнами студии продолжал падать, заметая следы ещё одного болезненного дня. До концерта оставалось меньше сорока восьми часов. Утро дня концерта началось с гнетущей тишины. В общежитии все ходили на цыпочках, чувствуя витающее в воздухе напряжение. Сону проснулся с тяжёлой головой — всю ночь не мог заснуть, прокручивая в голове вчерашний разговор с Чонсоном. Подумай, сможешь ли ты притворяться, что между нами ничего нет. А что между ними было? Любовь? Ненависть? Зависимость? Всё вместе? На кухне он столкнулся с Джейком, который молча протянул ему чашку кофе. — Как дела? — осторожно спросил тот. — Нормально, — автоматически ответил Сону. — Сону... — Джейк помедлил. — Мы все видим, что происходит. Может, стоит поговорить с кем-то? С менеджером? С психологом? — Поговорить о чём? — О том, что ты и Чонсон разрушаете друг друга на глазах у всех. Слова ударили прямо в цель. Сону сжал чашку в руках. — Всё под контролем. — Да? А вчера в студии? Когда вы едва не подрались перед всеми? Это тоже контроль? Сону не ответил. Что он мог сказать? Что последние месяцы превратились в сплошной кошмар? Что каждый день был борьбой между желанием обнять Чонсона и желанием никогда его больше не видеть? Чонсон появился только к обеду. Выглядел он ужасно — бледный, с тёмными кругами под глазами, трясущимися руками. Сразу было понятно — ночь он провёл не дома. Их взгляды встретились на мгновение, но Чонсон тут же отвернулся. — Собираемся, — сказал менеджер. — Через час выезжаем на площадку. Дорога до концертного зала прошла в молчании. Сону сидел у окна, смотрел на заснеженный город. Чонсон — в противоположном углу автобуса, в наушниках, с закрытыми глазами. Остальные участники переглядывались, но не решались что-то сказать. Концертный зал «Olympic Gymnastics Arena» гудел от голосов тысяч фанатов. За кулисами царила привычная предконцертная суета — визажисты, стилисты, звукотехники, координаторы носились с последними приготовлениями. Сону сидел в гримёрной, пока визажистка наносила макияж. В зеркале он видел отражение Чонсона, который готовился рядом. Тот выглядел собранным, профессиональным, но Сону знал его достаточно хорошо, чтобы заметить напряжение в каждой линии тела. — Десять минут до начала! — крикнул координатор. Они выстроились в очередь за кулисами. Обычно перед выходом они обнимались, желали друг другу удачи. Сегодня стояли как чужие. — Ребята, — менеджер подошёл к ним. — Я знаю, что между вами что-то происходит. Но прошу — на сцене вы семья. Фанаты этого ждут. Не подводите их. Музыка вступления зазвучала в зале. Крики фанатов усилились. — Пошли, — сказал Хисын, и они выбежали на сцену. Свет прожекторов ослепил на мгновение. Тысячи светящихся лайстиков качались в такт музыке. Энергия зала была невероятной — любовь, поддержка, восторг. Первые песни прошли нормально. Они танцевали синхронно, пели, улыбались фанатам. Сону почти поверил, что всё будет хорошо. Почти. А потом наступила очередь баллады. — А сейчас, — объявил Чонвон в микрофон, — мы исполним для вас особенную песню. Она о любви, которую невозможно забыть. Зал затих. Мягкий свет прожекторов осветил сцену. Сону и Чонсон встали напротив друг друга, как на репетициях. Музыка началась тихо, интимно. Первые строчки пел Сону, не глядя на Чонсона: «В тишине зимней ночи Я ищу твой голос, Но нахожу лишь эхо Того, что между нами было...» Его голос звучал чисто, профессионально. Но когда настала очередь дуэта, когда им пришлось посмотреть друг на друга, что-то сломалось. Чонсон пел свою партию, глядя прямо в глаза Сону: «Я звоню тебе снова, Хотя знаю — ты не простишь. В этой клетке из памяти Мы навеки останемся...» В его голосе было столько боли, что зал замер. Даже не понимая корейского, фанаты чувствовали эмоцию. Но Сону видел больше — он видел слёзы, которые Чонсон сдерживал, дрожь в его руках, отчаяние в глазах. И понял — Чонсон поёт не для зала. Он поёт для него. Когда дошло до финальной части, где они должны были петь вместе, Чонсон сделал шаг ближе. Ещё один. Они стояли так близко, что Сону мог видеть каждую ресничку, каждую трещинку в его голосе. «И если это конец, То пусть он будет красивым. Пусть мир запомнит нашу любовь Такой, какой она была...» Чонсон протянул руку, коснулся щеки Сону прямо на сцене. Зал взорвался криками, думая, что это часть постановки. Но Сону знал — это не спектакль. — Прости, — прошептал Чонсон так тихо, что только Сону мог услышать. — За всё. Песня закончилась. Зал стоя аплодировал, кричал, плакал. А Сону стоял, не в силах пошевелиться, глядя на Чонсона, который медленно убрал руку и отступил. Что только что произошло? Концерт продолжился, но Сону был как в тумане. Он пел, танцевал, улыбался фанатам, но мысли были заняты только одним — прикосновением Чонсона, его словами, болью в его голосе. Когда последняя песня закончилась и они сошли со сцены, Сону не выдержал. — Нам нужно поговорить, — сказал он, хватая Чонсона за руку. — Не сейчас, — тот попытался освободиться. — Сейчас. Сону потащил его в пустую гримёрную, заперев дверь. Чонсон стоял спиной к нему, плечи напряжены. — Что это было? — спросил Сону. — Что именно? — На сцене. Это прикосновение. Эти слова. Чонсон повернулся. Макияж немного размазался, глаза красные. — А что должно было быть? Ты хотел притворства — вот оно. — Это не было притворством. — Откуда ты знаешь? — Потому что я знаю тебя! — Сону шагнул ближе. — Потому что я чувствую каждую твою эмоцию, даже когда не хочу! — Тогда что ты чувствуешь сейчас? — Чонсон тоже приблизился. Между ними оставалось всего несколько сантиметров. — Злость, — выдохнул Сону. — Боль. Любовь. Ненависть. Всё одновременно. — Вот видишь. — Голос Чонсона стал мягче. — То же самое, что и я. Они стояли, глядя друг другу в глаза, и между ними пульсировала вся их история. Любовь, ссоры, ночные звонки, объятия, слёзы — всё смешалось в один клубок эмоций. — Я больше не могу, — прошептал Сону. — Так жить нельзя. — Знаю. — Мы убиваем друг друга. — Знаю. — Но я... я не знаю, как отпустить. Чонсон поднял руку, коснулся его лица, как на сцене. — А я не знаю, как удержать. И тут что-то взорвалось. Все сдерживаемые месяцами эмоции хлынули наружу. — Ты бросил меня первым! — закричал Чонсон. — Когда стало трудно, ты просто ушёл! — А что я должен был делать? — Сону оттолкнул его руку. — Смотреть, как ты разрушаешь себя? Как разрушаешь нас? — Ты мог бороться! Мог попытаться спасти то, что между нами было! — Думаешь, я не пытался? — голос Сону сорвался. — Думаешь, мне легко было каждый раз поднимать тебя с пола клуба? Притворяться днём, что всё нормально? — Никто тебя не заставлял! — Заставляла любовь! — крикнул Сону так громко, что за дверью стихли все звуки. — Заставляла любовь, которую я до сих пор чувствую, несмотря на всё, что ты натворил! Слова повисли в воздухе. Чонсон стоял, открыв рот, не в силах что-то сказать. — Да, — продолжил Сону тише, но не менее яростно. — Я до сих пор тебя люблю. И ненавижу себя за это. Ненавижу за то, что не могу просто забыть. За то, что каждый твой звонок разбивает мне сердце заново. За то, что каждый раз, когда вижу тебя пьяным и разбитым, готов простить всё и начать сначала. Чонсон сделал шаг к нему. — Сону... — Нет! — тот отстранился. — Хватит. Я сказал, что чувствую. Теперь твоя очередь быть честным. — Хочешь честности? — в голосе Чонсона появились металлические нотки. — Я пью, потому что трезвым думать о тебе невыносимо. Я звоню тебе, потому что знаю — только ты меня не бросишь. Я разрушаю себя, потому что без тебя жизнь не имеет смысла. Вот твоя честность. — Тогда почему ты не борешься? — Сону был на грани срыва. — Почему выбираешь бутылку вместо меня? — А ты? — Чонсон шагнул ближе, его глаза горели. — Почему выбираешь молчание вместо разговора? Гордость вместо прощения? Они стояли лицом к лицу, дыша тяжело, как после драки. За дверью слышались встревоженные голоса — наверное, остальные участники искали их. — Мы не можем так, — выдохнул Сону. — Не можем, — согласился Чонсон. — И не можем по-другому. — И не можем по-другому. В дверь постучали. — Ребята? — голос Хисына. — Всё в порядке? Сону и Чонсон смотрели друг другу в глаза, и оба понимали — что-то должно измениться. Сегодня. Сейчас. — Входите, — сказал Сону. В гримёрную вошли все остальные участники, менеджер, несколько координаторов. Лица встревоженные — явно слышали крики. — Что происходит? — спросил менеджер. — Весь коридор слышал, как вы ругались. Сону посмотрел на Чонсона. Тот кивнул почти незаметно. — Нам нужен перерыв, — сказал Сону. — От группы. Повисла тишина. — Что ты имеешь в виду? — медленно спросил менеджер. — Хиатус. Отпуск. Время подумать. — Сону, — начал Джейк, — может, не стоит принимать поспешных решений... — Это не поспешное решение, — вмешался Чонсон. — Мы убиваем группу. Убиваем друг друга. Так продолжаться не может. — И что вы предлагаете? Сону глубоко вздохнул. — Я хочу уехать. На время. Может, в Америку, к родственникам. Может, просто в другой город. Но подальше отсюда. — А я остаюсь, — добавил Чонсон. — Лечусь. Иду к психологу. Завязываю с алкоголем. — Это... это серьёзно? — Ни-ки выглядел потерянным. — Вы разрушаете группу из-за личных проблем? — Мы спасаем группу, — поправил Сону. — Пока не стало хуже. Менеджер потёр лоб. — Мне нужно поговорить с компанией. Это... это не простое решение. График, контракты, фанаты... — Фанаты поймут, — сказал Хисын тихо. — Если мы объясним честно. Что вам нужно время для себя. — А если не вернётесь? — спросил Сонхун. Сону и Чонсон переглянулись. — Не знаем, — честно ответил Сону. — Может, вернёмся другими людьми. Может, не вернёмся вовсе. Но точно знаем — так, как сейчас, продолжаться не может. Три дня спустя Сону собирал чемодан. Билет в Лос-Анджелес лежал на столе — через шесть часов самолёт. Компания дала добро на хиатус. Официально — по состоянию здоровья участников. Фанаты отреагировали болезненно, но с пониманием. В соцсетях было много поддержки и пожеланий скорого возвращения. Если оно будет. Сону сложил последние вещи, закрыл чемодан. Чонсона в общежитии не было — уехал в реабилитационный центр ещё вчера. Они не попрощались. Может, и к лучшему. — Готов? — Джейк заглянул в комнату. — Да. Дорога в аэропорт прошла в молчании. Сону смотрел в окно на заснеженный Сеул, на знакомые улицы, которые не увидит ещё неизвестно сколько времени. У выхода на посадку его ждали остальные участники. Обнимались, желали удачи, просили не забывать. — Возвращайся здоровым, — сказал Хисын. — Возвращайся счастливым, — добавил Ни-ки. Сону кивнул, не доверяя голосу. Когда до посадки оставалось десять минут, зазвонил телефон. *Чонсон.* Сону долго смотрел на экран, потом ответил. — Алло? — Улетаешь? — голос Чонсона звучал трезво, спокойно. — Да. — Это... это правильно. Нам обоим нужно время. — Да. Пауза. — Сону? — Да? — Спасибо. За то, что не бросал. За то, что приезжал каждый раз. — Чонсон... — И прости. За всё. — Я тоже прошу прощения. Ещё одна пауза. — Может быть, когда-нибудь... когда мы оба станем лучше... может быть, мы сможем просто поговорить. Как друзья. — Может быть. — Счастливого пути. — Поправляйся. Гудки отбоя. Сону убрал телефон в карман. — Посадка на рейс в Лос-Анджелес, — объявил голос в динамиках. *Через полгода.* Снег в Лос-Анджелесе не идёт. Сону стоял на балконе квартиры двоюродного брата, смотрел на пальмы и бесконечное шоссе. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжевые тона. За эти месяцы многое изменилось. Он ходил к психологу, занимался музыкой для себя, изучал английский, читал книги. Постепенно учился жить без постоянной боли в груди. Иногда думал о Чонсоне. Джейк присылал новости — тот действительно лечился, завязал с алкоголем, начал заниматься спортом. Выглядел лучше на редких фотографиях, которые попадали в интернет. Они не общались. Может, и к лучшему. Телефон зазвонил. Сону не сразу узнал номер — корейский, но не из контактов. — Алло? — Привет, — знакомый голос, но другой. Более спокойный, уверенный. — Это Чонсон. Сердце пропустило удар, но не из боли — из удивления. — Привет. Как дела? — Хорошо. Правда хорошо. Вышел из центра месяц назад. Живу один, хожу к психологу дважды в неделю. Не пил уже четыре месяца. — Это здорово. Я рад за тебя. — А ты как? — Тоже хорошо. Учусь жить заново. Пауза, но не неловкая — просто мирная. — Знаешь, — сказал Чонсон, — я долго думал, стоит ли звонить. Но сегодня шёл мимо того места, где мы видели первый снег вместе. И понял — хочу просто поговорить с тобой. Не как раньше, а... по-другому. — Как друзья? — Как два человека, которые пережили много боли, но научились с ней справляться. Сону улыбнулся, глядя на закат. — Мне это нравится. Они говорили час. О лечении, о музыке, о планах, о том, как изменились. Без упрёков, без боли — просто два человека, которые когда-то причинили друг другу много страданий, а теперь учились прощать. — Когда вернёшься? — спросил Чонсон под конец разговора. — Не знаю. Может, через несколько месяцев. Может, через год. Хочу быть уверен, что готов. — Я понимаю. Я тоже не знаю, готов ли к группе. Но знаю, что хочу быть готовым. — Это главное. — Сону? — Да? — Спасибо за этот разговор. Я... я не чувствую боли. Первый раз за очень долгое время. — Я тоже. После звонка Сону остался на балконе, смотря, как загораются огни города. В груди было спокойно — впервые за многие месяцы. Может быть, они найдут дорогу друг к другу. Может быть, нет. Может быть, вернутся в группу. Может быть, выберут разные пути. Но сегодня, впервые за долгое время, это было неважно. Важно было то, что они оба учились жить без боли. Учились прощать — себя и друг друга. А где-то в Сеуле начинал идти первый снег новой зимы, заметая следы прошлого и обещая новые истории. Чистые, без шрамов старых ран. Конец. В этом мире есть много видов любви. Та, что приносит радость. Та, что причиняет боль. Та, что разрушает. И та, что исцеляет — через расставание, через понимание, через принятие того, что иногда любить означает отпустить. Сону и Чонсон выбрали последнее. И возможно, это было самым мудрым выбором из всех, что они когда-либо делали.