Если ты скажешь мне «Да», то навсегда будет твоим белый свет

Томи чувствует себя странно: в груди неприятное волнение, которое готово сожрать её с потрохами. Она не может понять, от чего именно берет её эта ледяная дрожь, от ночного уличного ветра, пробирающего сквозь ткань одежды или от самой ситуации, в которую она вновь шагнула. Каждая встреча для неё как первый раз, сердце срывается вниз, будто проваливается в пятки от одного лишь ожидания, а вместе с этим приходит неловкое тепло, заставляющее щеки едва заметно розоветь всякий раз, когда чувствуется вибрация телефона в кармане юбки. Пальцы машинально поправляют непослушные пряди. Волосы Тамми вечно лезут в глаза, густые, вьющиеся, словно упрямые пружины, они так и норовят выбиться из любой прически. К тому же подстрижены они неровно, словно хаотично, будто назло аккуратности, и за ними невозможно уследить. Томи мельком смотрит в фронтальную камеру телефона, сдвигает брови, оценивая своё отражение в свете фонаря. Поджатые обкусанные губы выглядят еще более напряженно, но она старается не зацикливаться. Взгляд в последний раз скользит по сообщению в строке актуальных, короткие слова, от которых сердце снова делает болезненный рывок. Одним движением Тамсин выключает экран, вновь пряча телефон в карман. Она глубоко вдыхает, задерживает дыхание на секунду и медленно выдыхает. Потом повторяет то же ещё пару раз, будто пытается убедить себя, что всё под контролем. Наконец, собравшись с силами, сворачивает с оживлённой главной улицы в тёмный, узкий переулок, где шаги сразу звучат глуше. Томи шлёпает кроссовками по мокрому асфальту, осторожно обходя грязные лужи, чтобы не забрызгать белые носки. Каждый шаг звучит чуть гулко, отдаваясь в пустоте переулка. Она быстро приближается к знакомому чёрному входу здания – в кафе, которое давно стало для неё почти привычным убежищем. Там она бывала бесчисленное количество раз: то ради сладостей или нового напитка, то просто забежать перекинуться парой слов с Ники за кассой, обсудить всё подряд, то устроиться за дальним столиком и скоротать время за мобильными играми, пока ждёт брата с вечерней смены. Но вместе с этим кафе связано и кое-что ещё. Вернее, кое-кто. Тамми помнит, как не раз наблюдала со стороны: официантка, высокая, уверенная в каждом движении, проходит мимо. Сначала здоровается со всеми сотрудниками, коротко, но вежливо и исчезает в комнате персонала, чтобы переодеться. Потом возвращается, уже в форме, и каждый раз Тамсин приходится прятаться за телефоном, делая вид, что не может отвести взгляда от неё. Следила как она обслуживает соседний стол, как уверенно несёт поднос, виляя бёдрами, как смеётся в ответ на чужую шутку. И всё это в рабочей одежде, которая слишком хорошо подчёркивает её фигуру. Томи кажется навсегда запомнила её голос. Низковатый, протяжный, тягучий, будто в нём спрятана тихая мелодия. Каждое слово официантка произносит без спешки, с лёгкой томностью, от которой невольно хочется прислушаться, даже если речь идёт о самом простом заказе. И вот теперь, в тишине ночи, Иннит кажется, что она снова слышит этот голос. Будто он доносится откуда-то из глубины её памяти, накатывает волной, путает мысли. Она машинально закусывает губу, ощущая, как сердце снова начинает сбиваться с ритма, и невольно ускоряет шаг к двери. Она уже тянется к карману за телефоном, собираясь предупредить, что подошла, как вдруг что-то тёплое и слишком знакомое обхватывает её талию. Сильные руки сцепляются на животе, прижимая её спину к чужому телу. Контраст бьёт в голову сразу: улица, ночной холод, сырой ветер и этот обволакивающий жар сзади. Тамми кажется, что она касается спиной огня, такого мягкого, упругого, но всё равно обжигающего своим присутствием. Она опускает взгляд вниз, пальцы с ярко-зелёными ногтями переплетаются у неё на талии, и только потом, с запозданием, слышит у самого уха тот самый голос, который ещё минуту назад звучал только в её памяти. — А я уже тут, — весело произносит Дрима, и слова будто щекочут слух. Она прижимается ещё ближе, чуть сгорбившись, чтобы положить подбородок Томи на плечо. Тепло разливается по телу ещё сильнее, когда Младшая чувствует, как ногти скользят по её боку сквозь ткань куртки, царапают еле-заметно, но от этого только острее. Живот непроизвольно напрягается, дыхание сбивается, и Тамсин не решается ни двинуться, ни выдохнуть громче. — Ты опять так тонко одета, — голос становится чуть мягче, тягучим упрёком. — Уже не лето, малышка. Девушка отводит взгляд в сторону, стараясь спрятать подступающее смущение, и в какой-то мере радуется, что Дрима не видит её лица. Когда же руки наконец отпускают, и она ощущает, как официантка отстраняется, по коже сразу пробегает холод. Ветер снова ударяет в спину, и Томи почти разочарованно выдыхает, словно её вырвали из тёплого сна обратно в реальность. — Я не заходила домой, а днём было теплее, — тихо оправдывается Тамми, чувствуя, как слова звучат почти жалко рядом с этим уверенным голосом. Она поворачивается к Дриме и невольно поднимает взгляд вверх. Та встречает её широкой улыбкой, и Иннит на секунду замирает. Чёрная помада делает улыбку Старшей ещё выразительнее, ещё опасно-красивой. Настолько, что внутри Том вспыхивает позорное, слишком дерзкое желание вцепиться в эти губы, украсть поцелуй, пока никто не видит. Дрима, будто уловив эту заминку, только коротко мычит и кивает. Не давая времени утонуть в собственных мыслях её тёплая ладонь обхватывает руку крепко, и прежде чам Томи успевает что-то сказать, Дрима без лишних слов открывает тяжёлую чёрную дверь и впускает её внутрь кафе, так просто, словно Тома вовсе не гость, а часть этого места. Внутри пахнет знакомо: кофе, сладкая выпечка и лабый привкус жареного масла. Помещение встречает их полумраком, свет падает из редких ламп, отбрасывая длинные тени. Кондиционер гудит неровно, то стихая, то снова оживая, гоняя сквозняк по залу. В этой тишине слышны только шаги и лёгкий скрип пола под кроссовками Тамми. Дрима идёт уверенно, не отпуская её руку, и тянет к белой двери в глубине коридора. Томми сразу узнаёт её, «Туалет» подсказывает память. — Постой тут, я быстренько предупрежу коллегу и вернусь, — произносит официантка. Её пальцы ещё тёплые на руке Тамсин, и отпускать совсем не хочется, но приходится. Девушка покорно разжимает свои ладони и остаётся на месте, провожая взглядом спину другой с небрежным грязным блондом. Ткань рабочей формы чуть колышется при каждом шаге, пока Дрима скрывается за поворотом в главный зал. Как только она исчезает из виду, Томи почти судорожно вытаскивает телефон, экран вспыхивает, озаряя бледным светом её лицо. Пальцы дрожат, хотя она сама себе не признаётся, почему именно: от тревоги или от нетерпения. В ленте уведомлений пусто, ни одного нового сообщения, кроме надоедливой рекламы. Она стискивает губы и резко гасит экран. Ночь. Она ушла из дома, не сказав ни отцу, ни братьям, ни кому-либо ещё. Конечно, в её комнату ночью никто не заходит, это её неприкосновенное пространство. Но кроссовки у двери слишком заметная деталь. Если кто-то поднимется за водой или в туалет и обратит внимание… Телефон прячется обратно в карман юбки. Тами вздыхает и на мгновение поднимает взгляд в ту сторону, где только что исчезла Дрима. Тепло от её руки всё ещё ощущается, будто след, который не хочет растворяться. Не находя себе места, она толкает белую дверь и заходит в туалет. Здесь пахнет хлоркой и чем-то слабым, сладковатым, будто ароматным мылом, оставшимся в дозаторе. Тишина чуть плотнее, чем в зале, и в зеркале напротив Том видит своё отражение. Напряжённое, с прикушенной губой, и волосы, блондинестые, опять лезут в глаза. Она снова и снова пытается уложить непокорные пряди, но чёлка, словно живое существо со своим упрямым характером, снова и снова соскальзывала на прежнее место. Сдавшись, Иннит отвернулась от зеркала, в немом отчаянии упершись ладонями в холодный край раковины. Комната была крошечной, рассчитанной на одного: один унитаз, одна раковина, под которой массивная керамическая тумба. Тяжёлая, непоколебимая, она источала успокаивающий, прохладный холод. Холод, который Тамми хорошо знала, ей доводилось ощущать его на своей коже, прижимаясь к тумбе телом в минуты похоти. Тишину разрезал стук в дверь легкий, почти призрачный, и тут же замерший в ожидании. Томи ответила двумя короткими, отточенными ударами — условным знаком. И тут же дверь резко распахнулась, впустив в тесное пространство вихрь энергии по имени Дрима. Она стояла в той же рабочей форме, но глаза её пылали похлеще пожара. Щёлкнув замком, Старшая повернулась, и её губы, подведённые чёрным, расплылись в улыбке. Это была не просто улыбка. Это была самая ослепительная, самая огненная и самая желанная улыбка, которую Томи когда-либо видела. От неё по коже побежали мурашки, щёки вспыхнули предательским румянцем, а в ответ уголки её собственных губ непроизвольно поползли вверх, рисуя на лице счастливое выражение. — Господи, ты не представляешь, как я рада, что мы встретились. — выдыхает Дрима, и в её голосе слышится вся изможденность долгого дня, всё облегчение долгожданной встречи. Она не медлит ни секунды: её пальцы уверенно обхватывают бока Тамми, впиваются в знакомые изгибы. Всё её тело тянется и стремится к соединению. Она прижимает Томи к прохладной раковине, и томящее, естественное тепло Дримы тут же растворяет холод керамики. Пальцы скользят по ребрам, плавно переходя в горячий, влажный жар ладоней на бёдрах. Всё туловище Дримы вдавливается в тело Тамми, а щека приникает к её макушке, слышен тихий, сладкий лепет, привычная смесь нежности и откровенного возбуждения. Тамсин не может вставить ни слова, да и не пытается. Её ответ — это её руки, обнимающие Дриму за плечи, её губы, прижатые к шее знакомой, её тело, растворяющееся в этих прикосновениях. Иннит слушает бормотание, которое эхом отражается от стен тесного туалета, и позволяет чужим рукам, чужому огню гулять по своей спине, плавно заигрывая, охватывая её целиком, без остатка. Она горит и её пламя стоит прямо перед ней. Она умрёт от этих ожогов, но будет счастлива, так, как никогда прежде. Теснота крошечной уборной была удушающей, но, кажется, именно в этом и заключалась вся её прелесть. Вернее, так считала Дрима. Она, казалось, сходила с ума по таким вещам, по этим каморкам, где воздух густой и спёртый, где каждый вздох отзывается эхом от кафельных стен. Это странное пристрастие поначалу удивляло Томи. Сама она не испытывала особой тяги к замкнутым пространствам; в них просыпалась тихая паника, щемящее чувство ловушки, но что-то в упрямом блеске глаз Дримы, в её властной настойчивости не оставляло места для возражений. Иннит не могла ей отказать, ровно как не могла найти иного места для их встреч, будто это пахнущее хлоркой помещение было заколдованным кругом, за пределы которого они были не в силах выйти. Однажды Тамми осторожно, искоса спросила об этом, на что получила смазанный, уклончивый ответ, сотканный из слов «риск», «адреналин» и «возбуждение». Больше она не углублялась, предпочитая тонуть в этом тумане, чем искать в нём логику. — Такая у меня хорошая девочка, — выдыхает Дрима, и её голос гудит низкой, мурлыкающей струной. — Я так по нашим встречам соскучилась. Она, кажется, не собирается униматься ни на секунду. Её речь течёт непрерывным потоком сладких, чуть похабных комплиментов, пока её ловкие руки помогают Младшей взгромоздиться на холодный край раковины. Действия уверенны и точны: она сама разводит колени Томи, занимая пространство между ними, встраиваясь в её позу, как ключ в замок. Светлая джинсовая ткань юбки Иннит натягивается на бёдрах, обрисовывая каждую линию. Дрима замирает на мгновение, смотря снизу вверх, и тихонько напевает что-то под нос, как зачарованный зритель перед самым интимным из спектаклей. Её взгляд, тяжёлый и восхищённый, скользит по тому, как грубая ткань обнимает раздвинутые бёдра и улыбается. Второе, что казалось Томи столь же удивительным, что и та жажда риска, была странная, почти навязчивая одержимость Дримы её телом. Парадокс заключался в том, что поначалу именно Тамми казалась себе порочной. Это она ловила себя на том, что задерживает взгляд на выразительных, резких линиях тела Дримы, скрытого под рабочей формой. Это её разум рисовал дерзкие картины, дорисовывая то, что прятала унылая ткань. Она краснела от своих же мыслей, чувствуя себя странной, почти вуаеристкой. Но всё это разом улетучилось, едва начались их тайные встречи. Роли стремительно сменились, и Тамс с изумлением обнаружила себя объектом гиперинтереса. Дрима проявляла к её телу ненасытный, почти научный интерес. Их прелюдии растягивались до мучительного, сладкого предела, пока Старшая с упоением не ощупывала и не пробовала на вкус каждую часть, каждую выпуклость кости, каждый изгиб, заставляя Томи застревать в липком коконе отчаяния, нетерпения и стыда. Их обмен контактами лишь усугубил это. Первым же сообщением стал не вопрос «Как дела?», а прямой, обжигающий запрос о интимных фотографиях. И потом упорные, настойчивые уговоры и пламенные заверения, которые раскаляли щёки и заставляли пальцы дрожать над экраном. Даже их редкие телефонные разговоры очень часто сводились к этому. Дрима вела их с методичным упорством, превращая в односторонний допрос: во что одета Тамми, как сидит на ней кофта, тянется ли ткань джинс на бёдрах, видно ли что-то под юбкой, если наклониться. Она заставляла Тамси описывать себя саму, и тот голос в трубке, низкий и настойчивый, звучал как голос следователя, одержимого маниакальным желанием воссоздать её образ в мельчайших деталях. Это странное, навязчивое внимание будоражило Томи до самой глубины. Что-то живое и трепетное скручивалось в тугую спираль глубоко внизу живота, заставляя кровь бежать быстрее. Её бросало то в жар, то в холод, а пальцы нервно отстукивали дробный ритм по любой поверхности после каждого такого звонка. Внутри нее шла тихая борьба, но Иннит всё чаще казалось, что это правильно. Она склонялась к опьяняющему чувству ответного возбуждения, оттесняя на периферию смутную тень страха. Ей было семнадцать. Какой, к черту, страх может быть от простых просьб прислать фотографии? Она не трусиха. В этом нет ничего такого. Правда ведь? Её возвращает из водоворота мыслей почти невесомая ладонь на коже чуть выше колена. Это прикосновение, знакомое и долгожданное, выжигает все сомнения дотла. Тамми никогда не носит под юбку шорты на их ночные встречи, хотя это и причиняет изрядный дискомфорт от непривычки, заставляет чувствовать себя голой и уязвимой, но однажды Дрима обмолвилась, скривив губки в притворном разочаровании: «В этих шортах слишком много преград». С тех пор Томи делает исключение, именно ради этого мига. Ради того, как ладонь Дримы, шероховатая от работы, скользит по её гладкой коже, будто по-новой запоминая каждый миллиметр. Ради того, как неспешно, растягивая наслаждение, движется вверх по бедру, к подолу юбки. Ради заветного мгновения, когда пальцы задерживаются на границе ткани, чтобы с наслаждением проскользнуть под неё. И Тамс каждый раз задерживает дыхание, а весь мир плывёт и кружится. Чувства спускаются в таз тёплой тяжестью. Девушка знает, что это лишь начало, прелюдия к тому, что будет дальше, но её тело уже отказывается слушаться, предательски ведёт свою игру. Сдавленный, дрожащий выдох вырывается из её губ и это единственное, на что она способна. Этого достаточно. Этого достаточно, чтобы её бёдра сами собой приподнялись навстречу. Немое разрешение, позволяющее Дриме скатать джинсу юбки вверх, к самому животу. И вот оно — обнажение. Не картинное, не соблазнительное, а бытовое и оттого ещё более сокровенное. Простые чёрные трусы из хлопка, с маленьким, наивным бантиком белого цвета у пояса. Никакого кружева, никаких стрингов, лишь повседневная, утилитарная обыденность, которую Томи теперь стыдится до жжения в висках. Она жмурится, на лбу собираются морщинки, пальцы впиваются в плечи Дримы, цепляясь за неё как за якорь. А ладони Дримы... её ладони творят свою методичную магию. Одна скользит по обнажённой коже ноги: дразняще, невыносимо медленно, плавным движением переходя от подколенной ямки к самой сокровенной, трепетной внутренней части бедра. Вторая тем временем движется вверх, проникает под край красно-белого лонгслива. Кожа под её пальцами горит. Ладонь находит упругое сопротивление чашечки бюстгальтера, ловко проскальзывает под него и вот уже её пальцы сжимают оголённую, напряжённую грудь, и Иннит кажется, что всё внутри у неё обрывается и падает в бездну. Дыхание Томи срывается на томные, тихие всхлипы. Она тонет в этом водовороте ощущений, с каждым движением теряя связь с реальностью. И где-то на дне сознания зреет смутная обида, колючее чувство несправедливости. Почему это всегда она оказывается поверженной? Почему под конец их встреч именно она сидит растрёпанная, вся в поту и дрожи, с чужой помадой на коже и спутанными мыслями, в то время как Дрима лишь брезгливо ополаскивает в раковине руки, будто только что завершила не особо грязную работу, и остаётся почти безупречной? В порыве этого внезапного протеста Тамсин цепко хватает Дриму за рубашку, с силой притягивая к себе, и тянется к её губам в поисках поцелуя. Властного, равного, который стёр бы эту незримую дистанцию между ними, но Дрима лишь сжимает её грудь чуть резче, и тихое вскрикивание заменяет собой желанное соприкосновение губ. Старшая, бормоча что-то себе под нос, легко уворачивается, приникая вместо этого к открытой шее Томми. — Прости, милая, слишком увлеклась, — её голос обволакивает, как тёплый дым, отвлекая и убаюкивая. Чёрные губы прижимаются к коже, оставляя влажные, горячие следы-печати, движутся к челюсти, к мочке уха. — Сильно больно? Прости-прости... Заместо лёгкой боли приходит обволакивающая, почти обманчивая нежность и Томми разочарованно кривит губы. Чувство, будто её ловко обвели вокруг пальца, навешали лапши на уши и провели по самой грани, оставляет во рту привкус досады. Её целуют снова и снова, чёрная помада Дримы оставляет следы, отпечатки на шее, челюсти, плечах. Её тело продолжают исследовать с методичным упоением: поглаживают, сжимают, слегка щипают за кожу, оставляя легкие царапины зеленым ногтями. Кажется, будто рук у Дримы вдруг стало десять, они повсюду: одна сжимает грудь, другая впивается в бедро, третья очерчивает талию, четвёртая обвивает шею, пятая скользит по спине... Мир сузился до этого керамического островка и до жадных, ненасытных ладоней. Её чертовски обвели: ловко, без малейшего сочувствия, без права на возражение. Дрима — ведьма. И она всегда колдует с жестокостью, зная, что Тамс не сможет вырваться из этого чарующего, унизительного, сладкого плена.