Иногда

      Тихий вечер затянулся. Сэм склонился над ноутбуком в углу, изучая карты местности. Марина возилась на кухне, собирая ужин. Алексей, укутанный в плед, наблюдал за Дином, который с сосредоточенным видом чистил патроны на журнальном столике, расстелив тряпку, чтобы не испачкать дерево.       Дин чувствовал на себе его взгляд и немного нервничал. Взгляд Алексея был не осуждающим, а... оценивающим. Спокойным и проницательным.       — Дин, — тихо позвал Алексей, когда Марина вышла на балкон проверить белье. — Подойди на минутку.       Дин отложил патрон, смахнул с рук пыль и подошел к креслу. Он ожидал вопроса о «работе», о странных часах, о том, почему они всегда вооружены.       Но Алексей сказал совсем другое.       — Спасибо тебе, — произнес он тихо, чтобы не слышали другие. Его глаза были серьезными, уставшими, но в них светилась странная умиротворенность. — За нее.       Дин растерялся.       — За... что? Мы тут больше вам спасибо должны...       — Я знаю, что со мной, — перебил его Алексей, не повышая голоса. Его слова повисли в воздухе тяжелыми, но спокойными. — Врачи не говорят, но я сам чувствую. Время мое подходит к концу.       Дин хотел было возразить, сказать что-то обнадеживающее, но встретил его взгляд и понял — лгать бесполезно. Старик все знал.       — Я не боюсь, — продолжил Алексей, его пальцы теребили край пледа. — Ну, почти не боюсь. Но за нее... за Марину... я боялся всегда. Одна она останется. С характером своим, с упрямством... всем бы помогла, а себе — нет. — Он посмотрел на Дина, и в его глазах была не просьба, а доверие. тяжелое, как камень. — А теперь смотрю на вас... на тебя... и понимаю. Не одна она. У нее есть ты. И Сэм. Вы... вы не дадите ей пропасть. Вы ее в обиду не дадите. Да?       Дин замер. Комок встал у него в горле. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       Алексей слабо улыбнулся.       — Вот и хорошо. Значит, могу спокойно... — он не договорил, махнул рукой. Потом его лицо стало серьезным. Он наклонился чуть ближе, и его тихий голос прозвучал с неожиданной силой. — И смотри, Дин... никогда, слышишь меня, никогда не обижай ее. Не предавай. Она... она тебе доверяет. Как никому. Если ты ее ранишь... — он покачал головой, и в его глазах мелькнула тень былой, не больной, а сильной мужской ярости, — я тебя и оттуда найду, ковбой. Договорились?       Это не была угроза. Это было завещание. Последняя воля отца, передающего свою самую большую ценность в надежные руки.       Дин сглотнул. Он посмотрел на этого худого, больного человека, в котором еще теплилась жизнь, и почувствовал невероятную тяжесть ответственности. И гордость. Потому что ему доверяли. Ему.       — Договорились, — хрипло выдохнул он. — Я... я ее в обиду не дам. Никогда. Обещаю.       Алексей откинулся на спинку кресла, словно скинув с плеч гирю. Его лицо расслабилось.       — Ладно. Иди, чисти свои гильзы. И спасибо, что выслушал старика.       Дин вернулся к своему столу, но уже не видел патронов. Перед ним стояло лицо Алексея — спокойное, принявшее свою судьбу. И его слова. Не просьба о пощаде для себя. А просьба защитить его девочку.       Он посмотрел на балкон, на силуэт Марины на фоне закатного неба. И в его сердце, израненном адом, нашлось место для новой, странной и очень тихой решимости. Он дал слово. И слово Винчестера, данное умирающему отцу, было железным. Даже если этот отец не знал и половины правды о нем. Он видел главное. Видел, что Дин — его. И этого было достаточно.