Кода к серии 2.11 «Игрушки»

Дин очень напуган. Конечно, он не станет говорить об этом. Есть вещи, которые нельзя проговаривать вслух, потому что стоит один раз озвучить — и уже не отвертишься. Как будто признание само по себе делает то, что ты чувствуешь, настоящим. Тяжелым. Осуждаемым. Необратимым. Вот и Дин держит рот на замке. А для страха у него куча причин. Он понятия не имеет, что происходит с его родным братом, на которого уже ведут охоту другие охотники. Да, Гордон чокнутый, но кто в их деле вообще здоров? Его собственный отец велел ему пристрелить Сэма, если тот станет опасным. Но в этом-то и загвоздка. Дин совершенно не способен трезво оценивать все, что касается Сэма. Дин и сам далеко не образец нормальности во всем, что касается младшего брата, и, видит Бог, он знает это. Он знает, что в семье принято любить и защищать, но то, что он испытывает к своему Сэмми, перешло все границы разумного. То, как твердо становится в штанах, когда Сэм случайно касается его коленкой или плечом, как перехватывает дыхание, когда на него смотрят эти щенячьи глазки, и как коротит в мозгах, когда Сэм облизывает губы, никак нельзя считать братской любовью. Но это то, что есть, и Дин до усрачки боится, что это вылезет наружу. И он молчит. Он улыбается, когда надо. Шутит, когда слишком тихо. Отстраняется, когда слишком близко. Особенно когда слишком близко. — Вы просто похожи типажом, — говорит девушка за стойкой отеля, а затем предлагает им номер с королевской кроватью. Дин замирает, пока Сэм объясняет ей, что они братья и постели нужны одноместные. И Дин хочет отделаться шуткой, но ужас накрывает его с головой, и он говорит быстрее, чем успевает подумать: — Что вы имели в виду под типажом? Потому что да, черт возьми. Потому что иногда он смотрит на Сэма дольше, чем должен. Потому что, когда тот выходит из душа, Дин отворачивается слишком резко. Потому что, когда Сэм спит, свернувшись комком, он сидит и думает, что было бы, если бы все было другим. Но как она увидела это всего за пару секунд разговора? Что значит типаж? И что самое ужасное, — да, Дин бы хотел кинг-сайз кровать. Она не успевает ответить, как Сэм меняет тему, а Дин, поникнув, старается отвлечься прислушиваясь к их разговору. Молчать. Они и так сказали уже слишком много. Сэма инцидент совсем не тревожит. По крайней мере, Дин не замечает ничего подозрительного, а значит, и ему нужно просто отпустить ситуацию. Да, именно так он и поступит. Они обсуждают дело. Дин ворчит о криповом платье на всю стену, чуть не проваливается в кровать, которой лет четыреста, и старается, очень старается включиться в охоту. — Какие еще варианты? Шервин? — Вряд ли, — морщится Сэм. У Дина больше не остается вариантов, и он думает, что нужно сказать еще что-нибудь, чтобы продолжить диалог об охоте. — Меня больше мучает вопрос: почему нас постоянно принимают за геев? Черт! Вот же черт. Дин даже не успел профильтровать свои мысли, и слова вырвались наружу. — Ну, ты же у нас мачо. Людям кажется, что ты переигрываешь. Сэм сказал это беззлобно. Почти лениво. Но слова вонзились в ребро, как нож. Сэм подозревает? Он знает? — Точно, — произносит Дин, стараясь выглядеть пофигистично, когда внутри все сжалось от тревоги. Он не может потерять Сэма. Не после всего. Не теперь, когда все держится только на нем. Не теперь, когда отец мертв, когда они вдвоем — против всего. Дин подавит в себе все, что может им помешать. От внутренних терзаний его отвлекает очередная смерть. Чувак повесился прямо рядом с ними, а все, что им удалось узнать о доме, это то, что на чердаке живет таинственная бабка, любящая стремных кукол и, возможно, владеющая вуду. Дин опрашивает владелицу отеля, осматривает комнату — ничего нового, ничего подозрительного, кроме, конечно, всего, что он перечислил до. Даже пытается сходить к бабуле, но слабо представляет, как к ней пробраться незамеченным, да и как ее грохнуть, если что, пока не понятно. Намаявшись по дому около часа, Дин решает вернуться. Может, Сэм уже успел что-то узнать. Но стоит ему войти в комнату, как его надежды на продуктивный вечер обрываются. Сэм. Он пахнет спиртом, как мертвец. И выглядит почти так же. Глаза стеклянные. Челюсть сжата. Несет какую-то чушь про его рост. Дин тут же замечает выпитый практически до дна мини-бар и тяжело вздыхает. — Я должен был что-то придумать, спасти его, спасти Эву. Дин пытается. Правда, пытается. Он говорит о том, что это не ответственность Сэма и он ничего не мог придумать, но Сэм не слышит и лишь заводится еще больше. — Я должен спасти как можно больше, чтобы изменить это… — Изменить что? — практически в отчаянии спрашивает Дин. — Мою судьбу, Дин! — возмущенно восклицает Сэм. Также он кричал, когда в детстве Дин не разрешал ему играть с зажигалкой, а чуть позже не соглашался с его руганью по поводу отца. Обида и ярость — порой казалось, что Сэм целиком состоит из них. Но даже это лучше, чем то, из чего состоит сам Дин. Он пытается уложить брата, но Сэма качает, и он сопротивляется, и это ох как непросто сделать. — Ты должен присматривать за мной, — твердит Сэм внезапно твердо и осознанно. — Если я превращусь во что-то ужасное, ты должен меня убить. Дину физически плохо. Он хочет кричать, хочет оттолкнуть упрямого брата и хочет зажать того в объятьях и никогда не отпускать. Боже, как он устал. — Так велел тебе отец! — Отец болван! — вырывается у Дина, и он не жалеет об этих словах. Сэм удивленно смотрит, пока Дин впервые за долгое время не молчит, а говорит, выплевывает слова, которые должен был сказать уже давно. — Он не имел права так говорить. Как можно взваливать такое на детей! — Нет, он был прав, — упрямо продолжает Сэм, и Дину кажется, что он в каком-то мире кривых зеркал. Сэм согласен с отцом, тогда как Дин — ни капельки. Хотя, возможно, Сэм спорит из чистого упрямства, это так на него похоже. — Кто знает, чем я могу стать? Вокруг меня все умирают. — Я не умираю, — отвечает Дин, собрав в себе последние силы и продолжая держаться. Он хватает брата за воротник футболки, и наконец ему удается усадить того на кровать. Но Сэм не собирается так просто сдаваться, и его ладони цепляются за его руки, рубашку, и Дин все больше теряет себя. Сэм так близко, его глаза блестят от слез, он совершенно себя не контролирует и тянется, тянется к нему. Дин не знает, как на это реагировать. Он почти не слышит, не понимает, что ему говорят. Он чувствует, как его накрывает желание повалить Сэма на кровать и заткнуть собой, губами, чем угодно, лишь бы тот перестал говорить такие ужасные вещи. — Пообещай мне, — говорит Сэм, еле сдерживая слезы. Боже, как же он красив! Дин будет гореть в аду за подобные мысли, особенно в такие минуты. — Дин, прошу тебя, ты должен мне пообещать. Силы покидают Дина. Он никогда не умел сопротивляться взгляду брата, когда тот просил и смотрел так, словно от решения Дина зависит вся его жизнь. Словно только Дин может дать ему то, что он хочет. А Дин живет ради этого, ради того, чтобы давать. Дин кивает, потому что нет других вариантов. — Обещаю. Сэм замолкает, и что-то в нем неумолимо меняется. Дин видит, как мечется взгляд брата от его глаз к губам, и что-то внутри него обрывается. — Спасибо, — произносит Сэм и кладет обе ладони на лицо брата. Дин замирает. — Спасибо. Всего пара мгновений, миллиметры движения, и Дина накрывает паника. Сэм знает. Он знает. Дин видит это в его взгляде, читает намерение. Нет, не может быть! Это его извращенный ум, но Сэм выглядит так, как будто хочет его поцеловать. Дин реагирует инстинктивно, убирает ладони, отодвигает брата и откидывает того на кровать. В первые секунды ему кажется, что Сэм смирился. Он смотрит, как тело брата изгибается, не может отвести взгляд от тонкой полоски кожи и изгиба ягодиц, когда Сэм пытается устроиться получше, утыкаясь лицом в подушку. В комнате темно, но света, падающего от ночника и уличного освещения, достаточно, чтобы видеть четко, и для Дина сейчас это просто проклятие. Он сидит на кровати напротив, не в силах переварить все, что Сэм успел наговорить, и собственную слабость, приведшую к тому, что он пообещал убить собственного брата, а затем посчитал, что тот хочет его поцеловать. Разумный человек вышел бы из комнаты, чтобы дать себе время остыть, но Дин не разумный, поэтому он продолжает сидеть напротив брата, вперившись в участок открытой смуглой кожи, и борется с желанием прикоснуться. Единственное, что его радует, — Сэм не видит этого и, кажется, скоро заснет. Но не тут-то было. — Дин. — Голос брата звучит приглушенно. — Давай сделаем это, я же все вижу. Дин замирает. Сэм поворачивается к нему лицом, а затем пьяно, неловко переворачивается на спину и, слегка приподнявшись на локтях, смотрит на него с вызовом. — Что ты, черт возьми, видишь? Выходит хриплым, слишком быстрым, как будто пытается убежать вперед смысла. — Что ты меня хочешь. Провал в грудной клетке. Он хочет сказать: «Ты пьян». Или: «Не неси херню». Или: «Прекрати». Но язык парализован. — И я… не против, — добавляет Сэм и откидывается назад на кровать. — Блядь, Дин, ты не знаешь, что у меня в голове. Я даже уверен, что заразил тебя этим. Рука у него дрожит, когда он скользит ею под пояс джинсов. Он смотрит прямо на Дина. Медленно. Намеренно. Без стыда. Дин не двигается. Не моргает. Только дышит, срываясь на глухой стон в горле, который нельзя — нельзя — выпускать наружу. — Перестань. Сэм, блядь, хватит. Но Сэм не слышит. Или не хочет. Если бы Дин был хорошим, нормальным старшим братом, то он бы остановил это и не заговаривал о случившемся никогда в жизни. Но Дин не такой. Он не способен даже просто отвести взгляд. Все происходящее кажется ожившей мечтой и адским наказанием. Сэм… невероятный. Пальцы движутся. Губы приоткрыты. Веки дрожат. И в этом что-то святое и омерзительное одновременно. Все, чего Дин боялся, — здесь. В метре от него. На расстоянии руки, которую он не имеет права протянуть. — Я знаю, — выдыхает Сэм. Голос у него уверенный, как будто он решил сжечь все мосты и идти до конца. — Я знаю, как ты смотришь на меня. Уже давно. Я думал, что это мои грязные мысли, что я просто моральный урод, Дин. Он не смотрит на Дина — смотрит в потолок. И пальцы у него все еще под поясом, движения неторопливые, но точные. — Я думал, это только у меня, — продолжает Сэм все тише. — Думал, схожу с ума. Что-то внутри гниет, и я просто… трескаюсь по швам. Голова его запрокинута. Грудь поднимается в тяжелых вдохах. Ресницы подрагивают. — Но ты хочешь. Видно же. Он улыбается. Проклятая, пьяная улыбка — горькая, уставшая, безумная. В штанах тесно до боли, но Дин сжимает кулаки и не двигается. — Каждый раз, когда я выхожу из душа или касаюсь тебя. Когда я сплю рядом, а ты думаешь, что я не слышу, как ты ворочаешься. Ты ведь думаешь, что я сплю, да? Дин не отвечает. Он не может. Глаза у него горят. Все тело напряжено, как струна. Он почти дрожит от того, насколько неправильно это, от того, как сильно он этого хочет. — Мне плевать, — Сэм говорит это просто, как констатацию, как истину, которая в нем копилась годами. — Возможно, я рожден таким… неправильным. Но я не хочу больше держать это в себе. Ты должен знать, с чем имеешь дело. Он не просто продолжает — он будто рвет их обоих в клочья, неотрывно глядя в глаза. Больше нет притворства, нет роли младшего брата, нет границ. Есть только: — Если ты не уйдешь сейчас, значит, хочешь смотреть. Слова падают, как пули, одно за другим. Сэм двигает рукой и приподнимает бедра. Джинсы оказываются спущены настолько, чтобы было удобно ласкать себя и чтобы Дину было видно все происходящее. Дин захлебывается воздухом. На полуслове подступает тошнота. Он ненавидит себя до боли в висках, до желания выцарапать из головы все, что чувствует. Но он не уходит. Не закрывает глаза. Пальцы сжаты в кулаки, а тело стянуто спазмом. Дин не трогает его, не отвечает, но взгляд просто не в силах отвести. Член Сэма большой, как, впрочем, и ладони. Сэм проводит сжатыми пальцами по всей длине и низко стонет, и Дин чувствует, как течет. Как девчонка, господи. Как они оказались в этом моменте? Сэм продолжает двигать кулаком по члену, слегка двигая бедрами, и Дин инстинктивно повторяет это движение. Во рту сухо, и Дин тратит последние силы на то, чтобы не упасть на колени и не взять в рот. Волосы Сэма растрепались, губы приоткрыты. Дин видит капли пота на его коже, видит смазку, размазанную по плоти, видит потемневшую головку и понимает, что обратной дороги нет. — Дин, — жалобно стонет Сэм, и его движения становятся быстрее, хаотичнее. Дыхание учащается. — Я здесь, Сэмми. Это все, что может себе позволить Дин. Он не может разрешить себе большего, не когда брат сломлен, пьян и не отдает себе отчета. Да, он мерзок тем, что не ушел, но есть границы, которые даже Дин не станет переходить. Если между ними и случится что-то, то лишь когда Сэм выберет это и будет в сознании. — Дин, — словно в бреду повторяет Сэм, продолжая свои движения. Его бьет мелкая дрожь, а слова вырываются неконтролируемым потоком. — Дин, смотри на меня, Дин. Ты представлял это так? Ты же хотел этого, Дин! Боже, Дин. Дин не в силах больше сдерживаться, слишком больно в груди и в штанах. Он расстегивает ширинку, и давление ткани слегка ослабляется. Но Дин не трогает себя. Сэм распахивает глаза, словно расслышав звук молнии на ширинке, и смотрит прямо туда. Смотрит не отрываясь, и Дин горит под этим взглядом. Вместе с этим он ощущает, как влажно у него в трусах. Он долго не продержится. Сэм облизывает губы и переводит потемневший, горящий от похоти и алкоголя взгляд на него. Дин не смог бы никогда объяснить словами, насколько Сэм горяч в этот момент и насколько он его хочет. — Я представлял, что это ты, — произносит Сэм и словно заколачивает последний гвоздь в крышку Динова гроба. — Я дрочил и представлял, как трогаю тебя. Как ты трогаешь меня. Боже, Дин, я представлял, как отсосу тебе сотни раз. И твои губы, Дин. Я близок, смотри, смотри… Громкий стон срывается с губ Сэма одновременно с первой струей спермы, которая оседает каплями на его футболке, пальцах, которыми он продолжает выдаивать из себя оргазм. После второй струи следует третья, и Дин, не в силах терпеть, прижимает ладонь к своему члену через мокрую ткань трусов. Всего несколько быстрых касаний, и он спускает в свое белье, как какой-то мальчишка. А когда приходит в себя, то видит, как Сэм наблюдает за ним с расслабленной, хитрой и абсолютно невменяемой улыбкой на губах. Его член обмяк, и Сэм ведет ладонью по штанам, словно старается подтянуть одежду, но при этом совершенно не контролирует свои движения. — Видишь? — Сэм говорит мягче. Почти нежно. Почти по-доброму. — Я не чист, Дин. Это не твоя вина. Дин не двигается. Не издает ни звука. Потому что если он сейчас скажет хоть что-то — сломается все. Взорвется. Сгорит. Сэм закрывает глаза. Еще несколько дрожащих движений. Судорожный вдох. И все. Тело его расслабляется. Губы разомкнуты. Дыхание постепенно выравнивается. Он засыпает. А Дин остается. И не спит до утра. Смотрит, как Сэм спит — рука все еще на животе, губы слегка влажные, дыхание сбивчивое, — и молит Бога, в которого не верит, чтобы завтра Сэм ничего не вспомнил. А если вспомнит, чтобы они оба могли сделать вид, будто ничего не было. Потому что одно Дин понял точно: обещание, которое он дал отцу тогда и брату сегодня — не значат совершенно ничего. Кем бы или чем бы Сэм ни был, во что бы ни превратился, Дин пойдет за ним. Если это проклятье или болезнь, то оно затронуло их обоих. И уже никогда не исчезнет.