Резонанс

Каждый раз, закрывая глаза, он умирал, и смерть смотрела глазами Йоста, пронзительными сквозь черноту век. Она обнимала руками Йоста, без слов раскаивающимися и прощающими за всё, что не было сделано и сказано. Она перекрывала кислород его робким, щекочущим поцелуем, лёгкие горели и Томас обессилевший, задыхаясь, падал. Но падал не на пол, чтобы с высоты собственного роста наверняка можно бы было что-нибудь себе сломать – тогда бы, может, боль от сломанной ключицы или руки притупила ощущение присутствия Йоста даже там, где его нет и не может быть. Падает на татами, температурой и мягкостью как утренний песок на пляжах Балтики, разве что ноги в нём не отчаиваются увязнуть. Сраный Ruisrock сталкивает их лбами закономерно: летний фестиваль музыки в Финляндии с лидерами европейских чартов, литрами пива и толпами горяченьких бикс с пони-тейлами и теннисными юбками до середины аппетитных бёдер. Да, Том планировал здорово отвлечься на них. Затащить в свою гримёрку пару легкомысленных цып, отодрать как следует, и больше никогда не думать о Йосте. Отношения у них выдаются интересные, вот уже который год. Всё ровно, но до тех пор, пока напряжение не достигает апогея – в пьяном угаре или в бреду, пока начисто трезвый мозг одурманен чужими руками, ослепляющей навзничь поволокой возбуждения в глазах и теснотой в штанах: и в своих, и в чужих. Тогда они срываются, как шавки с ржавых цепей. Невидимые тяжести гордости и разума ослабевают, не чувствуются. Остаются только голые инстинкты и желания примитивнее первобытных. Они трахаются честно, хардкорно, стирая друг друга и самих себя в порошок, вгрызаясь друг другу в загривки, борясь за первенство каждую секунду, с чувством выстанывая имена друг друга. Трахаются, только чтобы потом опять разбежаться на долгие дни, слипающиеся в недели, месяцы, но никогда не года. Год – слишком долго. Такое обычно называется дружбой с превилегиями, но нет. Пресловутые «friends with benefits» это договорённость, что-то, что устраивает обоих в одинаковой степени. В случае Йоста и Тома это был секс по несогласию с обеих сторон. Не столько осознанное и взвешенное, сколько вынужденное, потому что они уже не могут терпеть друг друга в одежде. С сексуальной совместимостью у них всё было в порядке, но никак не с психологической. Тут всё было туго. Они никак не могли собраться и поговорить об этом спокойно, обсудить, что дальше делать с вполне явным влечением. Молча трахаться ведь легче. И, к тому же, Томас вечно сливался с диалога на эту тему. «Давай потом», «я устал», или самое любимое «не понимаю, о чём ты», звучали так часто, что Йост уже начал уверяться в нормальности происходящего. Том выходит топтать новый город, унылые виды и улочки, предвкушая. Вроде фестиваль, а вроде встречу с Йостом. Как он многозначительно сверкнёт на него взглядом сквозь толпу, когда артисты будут собираться у площадки за 30 минут до начала открытия первого дня. Сверкнёт и скроется, как любит. Потому что знает, что не сможет заговорить: пик ведь непростительно скоро, и у Йоста тоже – Том чувствует, как никто другой не сможет, если даже и постарается. Один стакан чёрного кофе из привокзального автомата на дне желудка и оставшаяся после него горечь на нёбе, которую хочется собрать кончиком языка. Ноги в модных кроссовках несут его к точке, куда подъехал неместный непутёвый таксист. Места интуитивно непонятные, и эта чуждость спасает, убаюкивает посреди оживлённой улицы, норовящей своим темпом замять тебя в асфальт. Но вдруг что-то не то, опять. Мимо проносится запах, который Том узнает без подсказок, и в поле бокового зрения мелькает чёрная куртка-парашют на знакомом развороте плеч. Не он, ну не он же. Время, измеримое тремя ударами сердца, даёт убедиться: да, правда, не он. Но не потому, что Том так убедительно умолял про себя вселенную, что Йост растворился на месте. Просто это правда был какой-то случайный парень с мягкими покатыми плечами, чей резковатый парфюм так напоминал смесь запахов шампуня, дезодоранта и геля для душа, которые использовал Йост. Вашу ж мать. Это похоже на психоз. Томас свыкся с тем, что в определённые моменты Йост начинает ему сниться. Они во снах тискаются, гладятся, и всё без слов, не смотря на то, что реальный Йост обожает разговоры по душам. Эти сны стали частью рутины, пускай и порой вводили в ступор по пробуждению. Но теперь Йоста настолько нет, что он везде: в чужих словах, хаотичных движениях рук, в течении жидкого тока под кожей. И это не что-то, с чем можно смириться. Вот долгожданная, многострадальная толпа – артисты, звуковики, организаторы, менеджеры и прочая массовка. Главный герой стоит отрешённо в солнцезащитных очках и кепке, нелепо нахлобученной на светлый малет, как будто не хочет, чтобы его узнали. Но не стоит этим обманываться. Он разговаривает с Эрикой, и кажется, что совсем не замечает вывалившегося из такси Томаса. Но это тоже обман. Ненормально живые глаза пригвождаются взглядом к его худой тёмной фигуре в толстовке-парашюте и неотрывно следят из-под матовых линз очков. Глупый, глупый Йост. Тут ни за что нельзя быть, или даже казаться таким полностью и бесповоротно живым. Можно только наполовину. Взгляд Томаса, напротив, не столько мёртв, сколько зверски остервенел, и исподволь как будто сдирает кожу с лица и шеи. Этот взгляд будет не трудно понять, если представить большую кошку, своим широким шершавым языком слизывающую мясо с живота пойманной косули. Он смотрит так не больше пятнадцати секунд, и когда понимает, что его заметили, тут же отводит глаза, и сам весь отворачивается. Продолжает неторопливо и недовольно водить своим сонным жалом, уже не зацикливаясь на Йосте. Пытаясь не зацикливаться на нём. Это выходит из рук вон плохо, но всё же выходит. Спустя пару часов Том находит себя, толкающимся сквозь коридор к гримёрке, целующимся с девчонкой из съёмочной группы. Совсем не похожая на тех, кого он до этого таскал в бэкстэйдж, но его слишком поздно отпустил дьявольский дух сцены, чтобы он заметил это раньше. Крашенная пепельная блондинка, голубоглазая, фигуристая, с каре по шею слишком правильной формы и в юбке-карандаш до красивых стройных колен. Томас уже не помнит, как её зовут, и не заостряет внимания на чертах её лица, из-за чего моментами ощущает себя паршиво. Но он зашёл уже слишком далеко для того, чтобы остановиться. Да и вопросы моральности его никогда не интересовали, что стало теперь? Он, как и с десятками девушек до этого, не хочет знать, что у блондинки сейчас на уме, куда она вернётся вечером после первого дня фестиваля, и будет ли ей там хорошо. Его волнует только то, что у неё есть планы на его член, и она не собирается лезть ему в душу. Не отрываясь от лапаний и поцелуев, они вваливаются в гримёрку, и Том спешит затворить щеколду. Ему не слишком хорошо, но, плавая между высокими вздохами и смешками попутчицы и вишнёвым ароматом её духов, он не думает о Йосте. Не думает совсем. Ни о мягкости его кожи под нетерпеливыми ладонями, ни о естественности его поз и фраз, не стремящихся показаться чем-то большим, чем они являются на самом деле. Не думает. И хочет пробыть в тумане сладкого бреда ещё чуточку подольше, чтобы и дальше нагло не думать ни о ком и ни о чём кроме того, как бы освободить блондинку от одежды. Партнёрши всегда должны были быть полностью голыми, полностью обезличенными, чтобы Том ещё меньше задумывался о том, что они это, вообще-то, настоящие люди, а не просто однотипные болванки, на которых можно отвлечься. Они уже на диване, стройные ноги уже задраны на неприлично одетые плечи Тома. Он сделает это быстро. Между влажными шлепками и звуками, ласкающими слух только на уровне какой-то базовой мужской физиологии, Том ловил себя на мысли о том, что не хочет этого. Ему наполовину приятно телом, а нутром он чувствует колючий и горький осадок. Потому что так выходит, что у Тома сердце резонирует с членом. И он не может полностью отдать себя удовольствию, когда понимает, что получает удовольствие не с той. Не с тем. Снова Йост встревает в голову, и Томас, прикрывая глаза, встречается с его разнеженным образом лицом к лицу. Так выглядит его понятие смерти. Такими глазами она провожает людей в последний путь. Голубыми и асимметричными. Беспощадными в своей нежности. Эта сумеречная картинка кружит мысленно всего несколько мгновений, но и этого хватает, чтобы стать грубее. Потому что зол, и хочет, чтобы под ним сейчас оказался блондин, а не блондинка. Очень конкретный альбинос, чьи предпочтения он знает наизусть. Который прямо сейчас будет скакать на сцене в умате. Томас кончает, не дотянув и до семи минут. Блондинка упархивает работать дальше, бессмысленно оставляя Томасу номер телефона на салфетке. Ну и нахера ему эти цифры? Зачем ему писать какой-то там блонди, если все дороги неизбежно приводят к Йосту. Он уверен, что если будет очень долго идти, не задумываясь о маршруте, то ноги приведут его к старой квартире Йоста. Нового адреса он не знает – не спрашивал. Наверное, боится, что если узнает его, то не сможет не приехать. Сука. Он брезгливо отползает на часть дивана, не запятнанную перепихоном, и трёт лицо ладонями, как будто в надежде механически стереть с него тоску по никогда не полученной бескорыстной ласке. Он шавка, страдающая по теплу никогда не виданных рук. Самых очевидных рук с татуировками на фалангах пальцев. Йост вламывается, взбешённый, в гримёрку и, долетев до середины комнаты, топорно тормозит, будто его выпихнули сюда насильно. Но нет, он полностью сам. Просто он перепутал двери. С кем не бывает? Случайность. Томас, кстати, не верит в случайности. Он подрывается с места, движимый вихрем из самых разных противоречивых чувств, в два тигриный рывка достигает оторопело осунувшегося Йоста. – Извини, ошибся дверью. Я пойду. Отрезал Йост. Это он подумал, что отрезал. Том так не считает. Том уже улыбчиво гаркает ему в самое лицо, скрестив руки. – Не-не, ошибся он. Не пизди. В воздухе запах секса, Том весь взъерошен, на кожаном диване влажная полоса, как будто огромная собака облизал его вдоль. Без разъяснений понятно, что тут было пару минут назад. Да и какие тут могут быть слова, когда стены перешёптываются об одноразовых интрижках Томаса, намеренно не замечая присутствия Йоста. Будто хотят, чтобы он знал. – Чего хотел? Или ты так сильно соскучился по мне, что решил так, без предупреждения, заскочить ко мне в гости? Напряжение можно было почувствовать, оно здорово так застилало глаза. Том, задрав подбородок, улыбался в самое нутро. И только сейчас он понемногу стал подмечать детали внешнего вида Йоста, которых не заметил, когда тот только-только влетел в гримёрку. Просто было в Йосте что-то такое, что шло вперёд него самого и сбивало с ног. Что Том так сразу и не приметил, вообще-то, очень весомого. Того, как грубо вздыбился Йост сам, и как встали почти колом его насквозь мокрые волосы. Как белая майка тонко прилипла к телу. Как тёмные джинсы съехали вниз, остались висеть на тазовых косточках.. изящных, сука, таких.. Том бы эти косточки вылизал, если уж мы сегодня выбрали говорить откровенно. И прощупал бы пальцами как следует, погладил бы их, проступающих под кожей, тонкой и особенно приятной в этих местах. Он колюче сглотнул. Во рту пересохло, что язык не шевелится. – Не соскучился, не соскучился… когда бы я успел, если ты меня у въезда на территорию глазами раздевал? – А, то есть так ты расценил этот взгляд, да? Определённо, соскучился. Йост шагает вперёд, как будто мало им и такой абсурдной крохотности расстояния, когда если голову под должным углом наклонить, то можно увидеть своё отражение в зрачках собеседника. У Тома вот зрачки были малость расширенные, но не от дозы. В последний раз он употреблял тогда, когда они ещё не были знакомы – в первый и последний. Просто так уж устроен человеческий организм, что когда ты смотришь на что-то, что прельщает твой взгляд и душу, твои зрачки увеличиваются до, вот так чтобы не спиздеть, двадцати пяти процентов от своего обычного размера. Йост, ко всей смехотворности и натянутости ситуации, замечает это и оставляет на этом своё внимание ненадолго. Так получается, что смотрят они друг другу в глаза. И как бы Томас ни не любил зрительный контакт, взгляда он не отводит. Узел из рук на груди сделался крепче, пока Том искал подходящее слово. И то, само собою, нашлось. – Ну чё ты, а? Тебе же хочется? Напряжение внезапно схлынуло, и Томас не мог сомневаться в том, что будет дальше. Это затишье перед бурей, не иначе. При том короткое, продлившееся ровно до того момента, когда Йост не сорвался первый. Сорвался по жести, на смертельной жадности поцелуй, сразу же бешеного темпа, не оставляющего и шанса на невинность. Так не целуют даже во время петтинга. Петтинг придуман человеческим телом для того, чтобы разогреться, привыкнуть. Этот поцелуй больше был похож на кульминационный, когда на самом пике губы сами магнитятся автоматически, и ими задаётся свой ебанутый темп. По грязному, по чёрному. И Том принимает нечестные правила этой грязной игры. Он хватает Йоста за грудки, за взмокшую майку, тянет его на себя и они почти валятся на пол. Чтобы не упасть в самом деле, Том отступает назад размашистыми шагами, а Йост – наступает на него такими же, но не с угрозой, а полностью ведомый и растопленный в жарких руках, не разрывая поцелуя ни на секунду. Крышесносное танго. Они упираются в стену, и Том не замечает, как ударяется в неё спиной. Ему насрать, он наконец-то здесь, и телом, и головой. У Йоста, у его губ. Тянет его с пристрастием садиста, и тот идёт туда, куда его потянут. Йост послушен, но нетерпелив. Хотя, вернее бы сказать, нетерпелив, но не смотря на это послушен. Покладист. Ему нравится быть таким. И нравится, когда Томас этим пользуется. Том на это не ведётся, но продолжает эту самую грязную игру с самыми нечестными правилами. Он с самого первого пьяного секса на отельном диване твёрдо убеждён, что не нужен Йосту ни в каком плане, кроме непосредственно сексуального. Он же не дурак, в самом деле. Такие похожие на первый взгляд, но бесповоротно разные на самом деле люди, просто не созданы для того, чтобы строить что-то серьёзное между собой. Им не суждена эта милая европейская идилия с дорогими обручальными кольцами, красивым псом в огромной трёхкомнатной квартире и прелестным розовощёким приёмным ребёнком. В какой-нибудь другой, их личной маленькой вселенной, идеально вылизанном манимирке с мягкими углами – возможно. С трудом. Но точно не в этой вселенной. В этой Томас знает – или думает, что знает –, что он такой, какой есть, никогда не заинтересует Йоста своей нечистой душонкой. Только тело, только секс. И он выбирает смаковать это. Пока у него есть возможность касаться Йоста. Пока он может трахаться с ним. Потом шутить, иногда неловко флиртовать по пьяни, потом опять трахаться. Сжимать его талию, сжимать его запястья, бёдра, шею, заставлять его дрожать и самого всего сжиматься. Делать ему приятно и кайфовать от умоляющих выражений в его глазах и голосе. Всё это позволяет ненадолго забыть о том, что происходит в голове и сердце, сосредоточившись только на том, что в штанах, и на горячей истоме, бьющей сквозь всё тело волнами раскалённых мурашек синхронно с каждым движением языка Йоста. А, кстати, что в голове? Каша с говном. Томас никогда точно не понимал, что именно он чувствует к Йосту. Да, при виде него сердце пропускало удар. Да, глядя на него хотелось улыбаться. И да, не исключено, что когда он был рядом, внутри что-то сладко потягивалось и ворочалось, кровь приливала или к щекам, или к члену – зависело от того, что именно делал Йост. Но мозгом, будучи трезвым, Томас не мог догнать до такого простого слова, как "симпатия". Единожды пришла ему мысль "он милый", и ровно в тот же момент он дал себе по лицу, а спустя час напился до беспамятства. Потому что да, Йост милый. Но милому Йосту не нужен Том. И Том это знает. Разные, не их вселенная, не их европейская мечта. Сука. Томас кусает Йоста за нижнюю губу, и пока тот находится в коротком удивлении, разворачивает его, вжимает его лопатками в стену за грудки, а потом и крепко прижимается собственным телом, не прекращая целовать и кусаться. Чем громче были его мысли, тем грубее он был с Йостом. И тем больше Йосту это нравилось. – Погоди, погоди... Йост, опустив и слегка отвернув голову, пронзает Томаса очарованием голубоглазого щенячьего взгляда. Рот приоткрыт, искусанная нижняя губа измазана слюной. Тому это кажется призывным. Он улыбается, тихонько переспрашивает, из-за чего голос ещё пуще скрипит и похрипывает на нижних нотках: – Что такое? – Давай как-нибудь.. побыстрее уже. Если ты будешь продолжать в том же духе, я сейчас кончу в штаны. А это уже звучит как прямой вызов. И распаляет лучше, чем колесо ксанакса под языком, в сочетании с стаканом виски и самыми порнушными позами и выкриками какой-нибудь фигуристкой блондинки, салфеткой с чьим номером Том позже вытрет сперму. Томаса подкупает та немногая моментальная власть, которую он имеет над возбуждённым Йостом. Если его и используют, он ведь может использовать в ответ, так ведь? – О, конечно, извини. Думаю, мне следовало сделать это так. Рука Тома обхватывает широкую шею Йоста под самой челюстью, с силой жмёт её в стену и насильно задирает ему голову. Он не медлит, искусывает ему нижнюю челюсть и губы подчистую с характерными звуками, редко зацеловывая только что оставленные укусы, как будто извиняется. Потому что каша в голове, потому что Томас и зол, и отчаянно тихо влюблён в Йоста, так, что кислород перехватывает при виде его. И он, не отдавая себе в этом отчёта, выбирает собственноручно сделать видимость, будто у Йоста тоже от него захватывает дух – сам лишает его кислорода, придушивает. Руки Йоста паникующе мечутся с секунду, пока не находят себе вполне органичного места на лопатках Томаса. Они поначалу хватаются за одежду, тянут её, будто пытаются оторвать от себя. Но тут же опровергают это ощущение, когда пробираются под слишком плотную для здешней погоды толстовку, нечаянно заставляя её, топорщась, подняться до пупка, прилипают к влажной горячей спине и вгрызаются в неё пальцами. Йост начинает очевидно расцарапывать Тому спину, пока тот от души его душит. И Том впервые не слышит ни слова разума. Только приятная боль и солоноватый привкус во рту, смешавшийся с почти вымывшейся горечью утреннего кофе, которая больше не требует немедленно избавиться от неё. Это было дико. Как бешенный зверь, готовый умереть, но убить, во что бы то ни стало. Том изредка позволял себе дикость, а Йост не стеснялся её, и это подкупало. Не заставляло, но приглашало поддаться и присоединиться к его животной честности. Моментами продирались один-два неполных вдоха, и столько же выдохов через паузу, сквозь крепкую ладонь, большим пальцем почти упёршуюся ему в мочку уха. Приходилось куда чаще сглатывать, но во рту всё равно было полно непривычно избыточной влаги, что высуни язык – и с него закапает. И кожей он тоже чувствовал влагу от взбалмошных истязаний Тома. А ещё грязь. Прямо кожей чувствовалась грязь, невидимая и почти несуществующая. Грязь всех этих слов, и игр, и их непонятных отношений, и осадок от тяжёлых мыслей Тома – тоже грязный, похожий на прах или вековую пыль, тут с какого угла посмотреть. Слюны не хватит, чтобы избавиться от неё. Но им это и не нужно. Они свыклись с ней и забили. Вдруг Томас отлипает от Йоста с влажным звуком, слишком пошлым даже для этих стен. И руку он тоже отдирает от чужой шеи, даже раньше, чем сам головою подаётся немного назад. Ладонь нарочито нехотя отстаёт от горячей липкости кожи, и в воздухе вдруг слишком остро ощущается сухая, жаркая спёртость. Как трескучее летнее пекло, когда от высокой температуры сухой воздух, кажется, идёт полупрозрачными волнами. Томас отнимает руку и отстраняется сам весь не потому, что наигрался, а для того лишь, чтобы встряхнуть затёкшую от не удобности хватки кисть. Запястье дважды щёлкает. Конечно, какой там… ведь, чтобы найти верный хват и нужную силу, нужно подумать. Недолго, не дольше секунды. Но задуматься. А если Томас задумается о том, чем они занимаются, то тут же остановится и сбежит. Йост берёт эту паузу за передышку – метафорически и буквально. Размашисто вдыхает всей грудью, но дышит он сбивчиво и почти тут же делает отрывистый неполный выдох. Тому, право, нравится наблюдать за тем, как скоро вздымается широкая грудная клетка, сметённая сбитым дыханием. Сбитым из-за Томаса. Чистый животный кайф, который хочется нечаянно пустить себе по венам. Он глядит с долю секунды на ширящиеся, а потом сразу же стремящиеся сузиться рёбра, выглядывающие нижним рядом из-под топа, когда Йост глубоко вдыхал. Просыпалось что-то необъяснимое, но буйственное, что заставляло Тома желать пересчитать эти рёбра языком. Сейчас же. – Э- ты чё? Сбитый с толку Йост оказался крепко впечатанным поясницей в стоящий рядом гримёрный столик. Том встал в сантиметрах расстояния и припарковал руки пускай и вплотную к напряжённым бёдрам Йоста, но не давя на них. Это тоже было частью игры, что особенно явственно давало осознать её нечестность, но не простоту. Простота в ней сквозная, пускай и ебать какая не очевидная. Том специально оставил между ними кислород и мнимую свободу, чтобы дать Йосту понять предельно чётко: он может уйти в любой момент, но не сделает этого, потому что сам выбрал остаться – в этой комнате, а это значит, что и в списке проигравших. Томас не придумал язвительного ответа, который бы в достаточной степени успокоил его самомнение. Он бы мог выкинуть что угодно на тему того, как хорошо он сейчас сделает Йосту. Но не захотел. В голову ничего не лезло, кроме бесконечного желания доминировать и драть, как задирает леопард мелкую копытную добычу. Том заметил свой взгляд в гримёрном зеркале и улыбнулся самому себе, а потом и широкой спине Йоста, чьё отражение добавляло шарма их небольшому горячему рандеву. Трахаться перед зеркалом это что-то новенькое. Но Томас не заостряется на нём слишком надолго, сейчас дело в другом. Ему хочется попробовать это тело, облизать, поцеловать, искусать. Присвоить. То, что всегда будет под одеждой, и о чём будут догадываться только двое. То, из-за чего Томас будет смеяться, когда Йост на сцене не сможет позволить себе снять майку. Потому что Томас не просто будет знать, из-за чего, а сам станет причиной этому. Было что-то такое необыкновенно крутое в том, чтобы являться Йосту крепкой занозой в заднице. Дразнить его и шутить, издеваясь. Портить наивную фарфоровость шеи и ключиц кривыми следами своих укусов. Быть убитым, но убивать, и убивать беспощадно. Убивать каждым колким словом, общим воспоминанием, фотографией, которая ни к чему в галерее, но удалить рука не поднимается и не поднимется. Убивать так, как убивал его Йост неосознанно. Именно будучи ведомым этим порывом Том обеими руками задирает влажный от пота топ Йоста до самых ключиц, невзначай едва скользя кончиками пальцев по изгибистым бокам. Он оголяет чужую грудь и торс, само собой, великолепный, этому жаркому и сухому воздуху, и не может не засмотреться на то, как на распалённом теле играет приглушённый свет. Ещё и эта подсветка от зеркала прямо позади Йоста.. она точно добавляет нужной выразительности линиям, которой Том тоже уделяет некоторое внимание. Он для удобства собственноручно моделирует позу, и одной ладонью всё ещё упирается в стол у красивого бедра, а вторую кладёт Йосту на поясницу, негласно подсказывая ему, как бы лучше выгнуться. Ему, не смотря на видимую гипер осведомлённость и открытость к экспериментам, всегда нужно было подсказывать. Как встать, что не стоит говорить и куда положить руки. Но это и подкупало сильнее любого прона. Перманентная наивная неопытность, которую невозможно сыграть. Иногда Том специально не спешил с подсказками, чтобы в сласть насладиться этим его выражением лица, на котором буквально написано: «Вот так? Я делаю всё правильно?». Сгрудившиеся к центру и приподнятые уголки бровей-капелек, неуверенная полуулыбка одними уголками губ и глаза, глядящие ровно в переносицу Томасу. Это же лицо прямо сейчас Томас видел перед собой, и никак не мог поймать момент, когда насмотрится на него вдоволь. – Умница. Вдруг вырывается неожиданно ласково, и нельзя не заметить, как весь наэлектризовывается Йост от внезапной нежности. Мелкой дрожью это слово тяжко проходит сквозь всё его тело и туго оседает в паху. Как хорошо, что джинсы достаточно грубы и мешковаты для того, чтобы скрыть стояк. Иначе бы Том нашёл способ, как над этим пошутить. Острый язык, похожий на клубнику, оставляет первую влажную полосу – от нижнего ребра до соска. Большая кошка сдирает мясо с косули. Нет, с ласки. Белоснежной, длинной, изящной и беспомощной. Йост сильно похудел с их последнего раза, и Том знал, что это значит. Ремиссии пизда. Томаса волновало это, пожалуй, больше, чем кого-либо. Больше, чем самого Йоста. Но он не имел права сказать об этом, не имел духа позвать Йоста на ужин, чтобы убить двух зайцев разом. Имел только наглость выводить линии его слишком явно торчащих рёбер, одной рукой продолжая держать его за поясницу, пальцами пересчитывая позвонки слишком правильно, как клавиши на пианино. Вторая рука не собиралась церемониться, мацала и щупала одно из бёдер, асимметрично спустившая джинсы ещё сильнее и подлезшая под нижнее бельё. Кому-то бы показалось мерзким трахаться с человеком, который только что с сцены, как с хамама. Мокрый, грязный, липкий. Но Тому пизда, он точно влюбился, пускай он сам пока что об этом не догадывается. И ему насрать, грязный ли Йост. Он знает, что смог бы, проснувшись с ним в одной постели, целоваться сразу же, до того, как почистить зубы. И есть у него с немытых рук. И гладить голову не первой свежести. Он об этом мечтает, и это уж точно не станет ему помехой. Дело это, впрочем, не столько быстро наскучивает, сколько разогревает. Томас плавится, как ломоть дурно пахнущего маргарина на раскалённой сковороде. Ему вдруг даёт в голову возбуждением с новой силой так, что он по инерции опять вскакивает с колен и лезет к красивому лицу Йоста. К губам, свежим, как утренняя луговая роса. У Йоста уже болезненно пересохло во рту и от этого слезятся глаза, и он пытается дышать ртом, и параллельно бестолково бурно целоваться, чувствуя, как копчиком он тяжело вжимается в ребро стола, что почти больно. Он то не знает, что у Тома в голове, и что на него нашло. Но не беда. Пока что. Глаза Томаса, звенящие напряжением, снова закрываются – синхронно с его судорожным выдохом. Он снова умирает, и чувствует тёплое дыхание смерти на щеке, чувствует, как смерть мажет ему в уголок губ сухим поцелуем. Она смотрит на него цепко и пронизывающе, он чувствует это. А потом он открывает глаза и смотрит на смерть в ответ. На смерть, заточённую в искусно искушающем теле Йоста. – Мм.. да, вот так, я люблю так.. Я люблю тебя, Томас, продолжай. Говорит смерть, и говорит необыкновенно живо, как тут ни за что нельзя. Помним ведь: тут нельзя быть слишком живым. Только наполовину. Том это знает, и потому слова Йоста его мгновенно выбешивают. Возможно, что не только поэтому. Возможно ещё потому, что смысл слов считывается холодным нутром моментально, и входит куда-то в мягкое подреберье огромным разделочным тесаком с бритвенно острым лезвием. Есть такая вероятность. Томас грубо разворачивает Йоста спиной к себе и лицом к зеркалу, и во время этого неуклюжего манёвра он сам саднится бедром о металлическую ручку выдвижного ящичка в столе. Больно. Но сейчас плевать на боль, сейчас ему нужно без слов сменить тему разговора и подавить все потуги в сторону разговора о их отношениях, чувствах. Блевотня. Том хочет и дальше быть уверенным, что трахается без чувств, и что Йост тоже. Он, нагибая Йоста над столиком и хватая за белый загривок, чтобы ткнуть его лицом в слишком чистое зеркало, как будто говорит: «С телом твори, что хочешь, но не смей, сука, лезть мне в душу.» Потому что в душе у него делать нечего. Там холодно, темно и пахнет так себе. В этом Том убеждён. А вот тело его, в меру подкачанное, горячее и активное, падкое на грубость и звериную бесноватость, может быть полезно. Поэтому то он и выбирает отдаваться только им. И отдаваться с пылом, полностью. В голову тут же бросается воспоминание о перепихоне, произошедшем получасом ранее, и Томас хватает оставшийся от него на самом краю столика флакон с фруктовой смазкой. Отвратительно чистой. И, не теряя и секунды времени, не давая ни одной осознанной мысли проникнуть в черепную коробку, подпинывает к себе ногой удачно валяющийся совсем неподалёку рюкзак, вынимает из бокового кармана последний оставшийся презик. С Йостом ему отчего-то совсем не хотелось спешить, но бывали и такие моменты, когда взбредало сделать всё скорее, грубее, резче, хотя куда там. Скоро джинсы Йоста оказываются спущенными до колен, ширинка Тома раньше времени растёгнута, а пальцы, щедро сдобренные прохладной смазкой, пущены в ход. Быстро, до окончания второй фаланги. – М.. помедленнее, неприятно. Это отрезвляет. Хочется заизвиняться, расцеловать птичий разлёт изящных лопаток, так не кстати сейчас укрытый плотной тканью в рубчик. Но Томас позволяет себе только и сделать, что замедлиться, и второю рукой сжать мягкость светлого бедра. Под пальцами тоже прохлада, комфортная, Том пожалуй слишком шумно вдыхает, и слишком тихо выдыхает. Как ему хотелось бы без всего этого иметь тело Йоста по праву, ну как это обычно делается у людей. Когда вы одним пасмурным вечером решаете, что хотите быть вместе, и подписываете негласные договор о том, что сдаёте ваши тела друг другу во владение и пользование, и обязуетесь не показывать их больше никому. Это, конечно, при условии, что вы не в каких-нибудь полигамных или свободных отношениях, или какой бы ни было другой форме романтически-сексуальных взаимодействий. Томас знает, что не смог бы так – ну, делить партнёра с кем-то ещё. Вообще кого угодно, но Йоста.. за Йоста он бы полез в драку, подвернись такой случай. Скажем, если бы какой-нибудь гандон предложил ему перепихнуться и не отставал. Йост бы стопроцентно сам с этим справился, но во-первых Том никогда бы не сумел до конца ему доверять, и знать, что он в таком случае откажет. А во-вторых, хотелось побыть таким, что-ли, рыцарем? Кем-то, кто может спасти и ввязаться за тебя в передрягу, и неважно, сколько ударов придётся снести. Кем-то, в ком беспрекословно нуждаются. Даже если бы это значило нужду вроде открыть бутылку с слишком тугим горлышком. От бетонных стен гримёрки отражаются звуки влажных шлепков. Очень влажных, смазки очень много. Потому что Том больше не хочет слышать жалобные упрёки, он не устоит, и точно станет нежнее, чем это следует. И тогда-то вздохи, охи и мычания перестают стесняться становиться стонами. Нечастыми и не слишком громкими – так поначалу всегда. Но чем быстрее темп, тем они ритмичнее, структурные, логичнее. Звуки становятся отрывистее, возможно немного смелее, но не громче. Потому что нет ничего такого в том, чтобы в гримёрке артиста стонала фанатка так, будто намерена сорвать себе голос до воспалённых связок и кровавого кашля. Это сделает ему честь. Но когда в гримёркк артиста стонет другой артист это сделает ничего кроме слухов. А Том сам не может разобраться в их отношениях. Не хватало, чтобы в них начала разбираться пресса. Руки Йоста неудобно, но логично сползают и хватаются за край столешницы, а голова у него опускается, и носом он чуть не касается стола. Глаза неплотно закрыты, рот наверняка раскрыт призывнее прежнего, а может и язык безвольно высунут, и Тому неприятно упущение такого вида в отражении. Следует один нестройный толчок до основания и, вторая ему, шлепок по голосу бедру. Это помогает вдохнуть новый пыл в Йоста, а в довершение к этому Том, нагоняя тема, хватает его за белый загривок и сам поднимает ему голову. – Смотри, сука, на меня. Взгляды в зеркале встречаются. В одной из голубоглазых пар – в той, что печально раскосая – мелькает на недолгую секунду, мол, что я вообще делаю. Но скоро это ощущение вытесняет нестерпимый порыв взять член Йоста, оставшийся без дела, в элегантное кольцо из пальцев, и довести его самостоятельно. И вот так всегда: мысли, дрочка, мысли, дрочка. Кульминация прошибает мозг насквозь снайперским выстрелом, и Том только сейчас понимает, что Йост кончил несколькими минутами раньше него, и одна из рук Тома уже вовсю липкая. Он размашисто дышит, глядя на испачканную руку так, будто впервые в жизни видит семя, крутит ей как будто непонятливо, оборачивая к себе то ребром ладони, то тыльной стороной, то многозначно перебирая пальцами в воздухе. А потом глядит в частично запотевшее зеркало, на своё растрёпанное и красное отражение. Со стороны не слишком очевидно, но так выглядит начало осознания. Оно не приходит разом, не бьёт в грудь со всего маху, а постепенно просачивается, как медленное кровотечение. Эмоция на начальной стадии что-то вроде «вау, я здесь», таким оторопело ровным тоном. Томас, как неживой, натягивает штаны и доползает до дивана, садится отдышаться. А нет, дышит, значит жив. Полностью жив, как тут нельзя – уже усвоено. Но он не слышит ни этих правил о том, что «только наполовину», ни своих мыслей. Он живёт, обожжённый нежностью, зная, что через долю секунды придётся моргнуть и он опять умрёт на короткое мгновение – даже мент родиться не успеет. Мутный взгляд находит Йоста, ещё более мокрого, чем был сначала. И на душе как-то странно паршиво. Вроде же всё честнее некуда. Они не обязаны друг пред другом ни в чём, кроме того, чтобы хранить тайну их грязной и нечестной игры. Только прятать личное в взглядах и жестах на публике, только держаться снова до талого, и не видеть друг друга не больше года. Ведь год – слишком много. Только сохранять скупую половину живости, и ту не спешить показывать. Но Томас чувствует себя разбитым и использованным не смотря на то, что не обязан, и на то, что вроде бы и кайфовал, пока ему срывало крышу. От этого кайфа толку, как от сигарет, дымом которых он пытается закалять душу. Ему недолго очень-очень хорошо, а потом настолько хуёво, что короткое удовольствие до конца расстворяется в пустоте – даже осадка не останется. Там нет ничего, кроме останков Томаса, развороченных, разорванных и разлетевшихся на волокнистые ошмётки. Как и в Йосте – ничего, кроме красивой и привлекательной картинки. Хотя… нет. Было бы это так, Томас бы не задумался о любви. Будь Йост только красивым, Том ни за что бы не стал избегать встреч с ним, когда напряжение в опасной близости к кульминации. Тогда бы они, наверное, и правда были простыми друзьями с привилегиями. Но Йост действительно милый. И хорошенький.. больше, чем хорошенький. Светло эмпатичный, способный чувствовать на эмоцию больше Томаса и думать на мысль глубже него. Человек с самой заразительной улыбкой в мире и болью, требовавшей сострадания больше, чем любые другие боли на земле. Это всё смело могло оказаться не правдой. Но это было самой догматичной истиной для Томаса, не требовавшей ни огласки, ни подтверждений. И из-за этого он влюбился. Беспомощно. – Йост. Он как будто просыпается. При том просыпается резко, как от осознания страшной тайны. Ещё немного, и вырвалось бы всё. Весь его долгий мысленный монолог в течение последних лет, со всеми озвученными и не озвученными признаниями в глубокой преданности и любви, и желаниями, и страхами, и снова желаниями, перебивающими страхи, и ненавистью, и снова любовью, и… – Нам нужно всё это прекратить. В таких ситуациях, чтобы не произвести впечатление эгоиста, следовало бы сказать «Я хочу всё это прекратить». Но Томас не хочет. Он не рад, но он хочет всё ещё быть с Йостом в моменты недолгой близости. Сжимать, заставлять сжиматься, гореть, поджигать, заражать, убивать и быть убитым. Быть убитым. Он предпочёл остановиться на этом. Потому что больше так не может. – Что? Почему? Йост улыбается, и перед Томасом действительно человек с самой заразительной улыбкой. Самой страшной улыбкой для Тома. Самой обычной для любого, кто оказался бы с ними рядом. Потому что любовь делает отвратительные вещи с человеческим разумом, и Том не хочет быть им подвержен. А единственный вариант разлюбить это перестать контактировать с Йостом. Это как с наркотой: не смотря на то, насколько долгой была твоя ремиссия, для рецидива достаточно грамма, сунутого тебе под нос. Существовал бы рехаб для влюблённых, было бы куда проще. – Нам.. нужно всё это прекратить. Повторяет, как будто не услышал. – Почему? Тоже повторяет Йост, потому что он то всё прекрасно услышал. – Я не могу больше видеть тебя. – Почему? Том взрывается недолго, но ярко. Всплескивает руками, вздыбивается взъерошенным вороном и, неприязненно осунувшись, смотрит на Йоста раздражённо. – Ну чё ты, как попугай, в самом деле. Не могу. И объяснить тоже не могу. Потому что врать тебе не хочу. А потом он недолго выдыхает и как будто вместе с выдохом сдувается, роняет лоб в ладони, а локтями устойчиво впивается в колени. Он запускает пятерни в собственные волосы и взъерошивает их так, будто хочет физически поставить слова в голове на правильные места. Получается, как обычно, отвратительно. – Нам не нужно больше этого делать никогда. Пожалуйста. И должно же, вроде, звучать твёрдо, но не звучит. Не выходит у Томаса ставить точки и уходить уверенно, не оглядываясь. Особенно, когда это Йост. Особенно, когда закрадываются вялые мысли о том, что вдруг это всё может оказаться вовсе не игрой, и не нечестной, и не грязной. Что вдруг может так получится, что Йост тоже любит его. Или хотя бы симпатизирует. Вот тогда то Томас точно ёбнется. Это снесёт ему голову, как смерч с лёгкостью срывает чердаки с деревенских домиков. Смерч по имени Йост, драть его в рот, Кляйн – именно так и никак иначе. Закрывает глаза, тяжело вдавливает ладони в веки – умирает, смерть смотрит глазами Йоста. Она всегда где-то рядом, и её присутствие не осознаётся, а лениво плетётся где-то на грани реальности и вымысла. И сейчас тоже рядом. Стоит напротив и обжигает глазами с самой знакомой болью. Том отдирает руки от лица, и смерть всё ещё смотрит. И у неё не только глаза, но и красивое лицо Йоста, его высокое тело, а ещё что-то под кожей, тоже принадлежащее ему. Дыхание перехватывает пуще прежнего, и он сбитый с ног и с толку падает в эту ёбаную пропасть. Рыдания сами собой разрывают грудь, и это кажется чем-то не столько правильным, сколько очевидным. Он не должен был сейчас плакать, это неуместно. Но он бы стопроцентно сделал это. Так ведь бывает, когда терзания ускользают из глаз и влажно скатываются по щекам. И Томас, пускай и не привыкший признаваться хотя бы самому себе в толке своих терзаний, всегда где-то глубоко душевно понимал: их первопричиной всегда был Йост. Он был кровью и плотью его желаний, кошмаров и радостей, в то время, когда сам даже не догадывался об этом. Именно поэтому ему было суждено прямо сейчас разрыдаться перед Йостом, молча и интимно. Наверное, всего немного более интимно, чем любой их «дружеский» секс. Потому что, в отличие от секса, этот момент – сам факт того, что один человек видит голую душу другого человека в момент максимальной возможной уязвимости – накладывает определённые обязательства, и как минимум заключает немой пакт о неразглашении. Именно с этого момента начинает действовать правило «всё, что произошло в гримёрке, остаётся в гримёрке». Даже стены отворачиваются. Потому что они видели много грязи, самого бешенного секса под кайфом, и кто чем только не занимался в этой гримёрке, на всех её плоских и не очень поверхностях. Но настоящий интим, когда кто-то становится непростительно близко на пару минут, стены видят впервые, и вынужденны смущённо отвести свои тяжёлые взгляды. – Уходи. Я не смогу прогнать тебя, уходи сам, пожалуйста. Весь этот бред разом наваливается на мозг Тома, скручивает и сжимает его, и ощущается это неприятно. Он как будто словил бэдтрип, со всеми этими мыслями, стенами и высокопарными метафорами, что ёбнешься. Не уловил, правда, момент, когда успел дунуть, а уже начало херовить. Потому что тревожные и при этом убийственно медленные самокопания в один момент бьют по мозгам не хуже травы, если длятся достаточно долго. Если долго долбить в стекло иголкой, то оно даст трещину. Так и тут. Йост не слишком понимает, что должен делать. Для того, чтобы это понять, нужно для начала понять, что вообще происходит. В голове многое уже успело перевернуться за этот отрезок вечера, и, видимо, ещё немало предстоит перевернуть вручную. Томас был ему симпатичен по-человечески и сексуально, и это правда. И Йост делал неоднократные попытки намёками перевести их беспорядочные животные страхивания в более цивильное и упорядоченное русло, что-то похожее на нормальные отношения двух взрослых людей. Но Том в упор не хотел замечать этих намёков, не говоря уже о том, чтобы в них вникать. Йоста не слишком это радовало, но и не тревожило пока что настолько, чтобы предпринимать более активные действия. Ведь, вроде бы, всё хорошо, да? Том не противится ему, пускай и огрызается, но это же издержки его характера, верно? Неверно. Том к этому моменту уже настолько сам себя накрутил, что свято поверил в то, что его используют, и все из этого вытекающие прелести потихоньку полезли наружу. Стоило бы это заметить. Но если не знать, к чему приглядываться, ты же в жизни не догадаешься, что что-то не то. Всё, что способен сейчас сделать Йост – подойти поближе. Он присаживается на корточки перед сгорбившимся Томасом, и максимально пытаясь прикинуть, где именно под щитом из рук и волос скрывается его лицо, смотрит туда и спокойно произносит: – Я уйду, если ты скажешь мне, почему я должен это сделать. Давай так: это потому, что я не нравлюсь тебе? Или потому, что я сделал что-то не то? Руки Томаса переползают в напряжённый замок, сложенный где-то на нижней части лица. Только чтобы иметь возможность смотреть на Йоста так серьёзно, как только можно смотреть на не первую, но лучшую и болезненную свою любовь. Всё ещё мокрые глаза, а голос уже без намёка на то, что он плакал всего полминуты назад. – Потому что я люблю тебя. А ты любишь трахаться со мной. На такое даже не сразу нашлось, что бы толкового ответить. Даже нервного смешка не вылезло, что удивительно. – Я ненавижу то, что ты можешь встречаться с кем-то, а когда одинок скакать по койкам, как малолетняя нимфоманка. А я не хочу ни с кем встречаться. Меня больше не привлекают женщины так, как раньше. Меня привлекаешь ты. Ясно? И я хочу, чтобы твоё тело было только моим. Я ебал это всё. Йост не мог сказать ему того же. Это всё было слишком сюреалистично. Том, кажется, влюбился в него конченой подростковой любовью, когда тайфуны эмоций и гиперсекс только на одно тело из всех восьми миллиардов. А Йост.. тоже его любил, наверное? Но более тихой, спокойной и вежливой любовью, холодной головой и чистым разумом. Он не имел потребности в собственничестве, как и не имел постоянной потребности в Томасе, и поэтому не мог до конца разделить его чувства. Томас смотрел на него зло, но неведомо его желаниям во взгляде промелькнула чистая, неподдельная преданность. Как щенок ментовской овчарки смотрит на кинолога, не зная, что тот выкинет сейчас и какой команде придётся следовать. Но пусть апорт, пусть кувырок – он всё сделает, и сделает беспрекословно. А ещё возможно – но это очень неточно –, что так смотрит некогда приютившаяся под тёплым хозяйским боком дворняга, которую вот-вот выкинут из машины посреди лесополосы и умчат прочь, оставив умирать от голода и одиночества. Смотрит на своего будущего косвенного убийцу и любит до конца, не зная, что будет через каких-то полчаса. И будет любить до тех пор, пока не сдохнет где-нибудь в чаще от истощения, или не попадётся под колёса проезжающей мимо фуры. Надеяться, что хозяин не бросит, и не бросил уже. Он где-то рядом. Он просто забыл, или специально оставил немного подождать, и вот-вот вернётся. Будет ласка, будут руки с татуировками на костяшках пальцев. Можно будет дышать полной грудью и не бояться быть полностью живым, не бояться уязвимости. Не будет синеглазой смерти. И кем для Томаса сейчас станет Йост – неясно. Йост и сам не знает.