Разбиваясь о закрытые двери

Смайлик, поставленный реакцией, на его последнем сообщении выглядит как блядская усмешка. Последний гвоздь, который вонзается в крышку гроба. Гроба, который Натаниэль сам смастерил для себя. Каждая его деталь, каждая доска — подобна произведению искусства, которое трудолюбивый создатель холит и лелеет. Если достаточно присмотреться, то можно увидеть мелкие капли крови, размазанные по частичкам дерева, словно брызги, остающиеся за холстом, когда художник увлечённо пишет своё новое произведение. Всё это — частицы самого Натаниэля. То, что он вложил в этот гроб, который наивно считал для себя дружбой. А потом сам же в него и лёг, аккуратно прикрыв крышку и позволив последнему куску никчёмного металла оставить жирную точку на этом «ничем». Нейт смотрит на своё последнее сообщение, гипнотизирует, словно он заклинатель змей, а несчастные буквы на экране — кобра, которую ему нужно усмирить своей песней. Но ничего не происходит. Огонёк реакции всё так же стоит под его скупым "Я тебя услышал. Я перестаю биться в закрытую дверь.". Та блядская реакция, которую Эндрю неоднократно ставил на его сообщения. Та, что заставляла его улыбнуться, прикусывая губу и пищать, подобно девочке-подростку. И теперь она же ставит жирную точку в их общении. Эндрю даже не отвечает ему, он просто ставит этот блядский смайлик и выходит из сети. Глупец. Нейт думает, что сейчас он побил все свои рекорды по тупости. Почему решил, что Эндрю будет искренен в своих словах? Не смог разглядеть лжеца в другом или так отчаянно не хотел в это верить? Сейчас Натаниэль знает, что правда — второе. Не хотел, отказывался, гнал от себя даже самые кроткие мысли, что всё это — мираж. Воздушный замок, построенный им самим. Был настолько слеп в своём безграничном доверии к Эндрю, что просто отказывался здраво посмотреть на себя со стороны. Внутри поднимает свою уродливую голову та часть Натаниэля, которую он старательно пытается подавить. Она ползёт, медленно, но верно забираясь в самое сосредоточении его нутра. Оскаливает зубы в омерзительной усмешке, тянет свои когти, методично сковыривая застаревшие рубцы со старых ран. И Натаниэль чувствует злость: на себя, на Эндрю, на ситуацию в целом. На то, что так безоговорочно поверил словам Эндрю о том, что если их общение станет Эндрю в тягость — он скажет об этом. И Натаниэль продолжал верить, слепо и преданно. Но кто же знал, что всё это бессмысленно? Кто мог знать, что всё это время Натаниэль был обузой. Ненужной и раздражающей чередой из букв, на экране чужого устройства. Он кликает по соседней вкладке, открываю короткую переписку с Ники. Ещё раз перечитывает последнее сообщение, то самое, что погрузила Натаниэля в кататоническое состояние на добрые десятки минут. Сообщение, заставившее Натаниэля ужаснуться от осознания собственной глупости и никчёмности. "я понимаю как ты переживаешь. но не бейся в закрытую дверь". Навязчивость — то, что ненавидит Натаниэль. Он всегда боится показаться слишком навязчивым, слишком большим, слишком громким. Всегда старается оставаться в стороне, пока ему напрямую не скажут "можно". Да, он мог становиться немного маниакальным, ловить обсессию на человеке или гиперфиксацию на том, что ему нравится. Но это никогда не несло в себе негатива. И Нейт всегда останавливался, стоило лишь человку сказать "нет". И он был настолько уверен, что если Эндрю писал, что скажет открыто, когда общение начнёт быть ему в тягость, что даже не думал, что может быть иначе. И вот он здесь. Смешно, но не осталось даже слёз. Господи, видел бы его сейчас отец. Он, наверное, вертится в своём гробу, как волчок, запущенный неопытной ручкой ребёнка, от вида своего «наследника» пускающего целый день слёзы. А, хотя погодите, у этого существа же нет гроба, да и могилы тоже. Его бренное тело было сожжено одной из его шлюх на следующий день после смерти. Не то чтобы Натаниэль сильно сопротивлялся этому. Поэтому, выкуси, отец. Он поднимает взгляд от ноутбука, закрывая долбанный твиттер, больше не в силах смотреть на эту солнечную, оранжевую иконку, которая ранее дарила радость и ассоциировалась с солнцем, а теперь резко стала ощущаться блядской выжженной пустыней, которая не могла подарить ничего, кроме изнывающей жажды, слипшегося языка, сухого горла и песка, который забился в каждую клеточку его тела. С губ срывается смешок, Дэн поднимает взгляд и резко выпрямляется в своём кресле. — Малыш, — осторожно произносит она, откладывая телефон и наклоняясь к нему ближе. — Что случилось? — Я в порядке, — на автомате отвечает Нейт и сам не верит своим словах. Хреновый из него лжец в последнее время. Он всё чаще замечает обеспокоенный взгляд друзей, которым они провожают его, стоит Нейту появится в поле их зрения. — Нихрена подобного, — Элисон возникает за его спиной, заставляя дёрнуться. — Это снова он? И Нейт понимает, что не может больше врать. Да и не хочет. Он так чертовски устал, что ему хочется выть. Рвать на себе волосы, кричать, до хрипоты в лёгких, бить кулаками в стены, в надежде, что физическая боль хоть немного затмит душевную. В конце концов, даже он может сломаться. Слишком много свалилось в последнее время. Проблемы на работе, разрыв с Жаном, который до сих пор не съехал из их квартиры, несмотря на то, что Дэн уже перевезла все свои вещи. Всё это, подобно блядской снежной лавине, которую они однажды наблюдали с матерью в Альпах, грозило заживо похоронить его под толщей безнадёжности и какой-то всеобъемлющей безысходности. Он слышит голос своей матери, набатом звучащий в ушах. Она вопит, срывая голосовые связки о том, насколько он никчёмный дурак. И, в кое-то веки, Натаниэль согласен с ней. Гордись, Мэри. Твой сын признаёт, что чертовски облажался. И далеко не в первый раз. Но в этот как-то по особенному больно. Не то чтобы он не разочаровался в людях. О, нет. Все эти годы разочарование было его постоянным спутником. Он разочаровывался в родителях, друзьях, бывших партнёрах, работодателях, да даже доставщики пиццы удостаивались его разочарованного взгляда, когда в очередной раз привозили ему заказ с пролитым напитком. Но сейчас, сейчас это чувство, будто яд, медленно, но верно распространялось по его венам, смешивалась с кровью, разгоняемой глупым сердцем и стремилось в каждый орган. Он практически чувствует как яд заползает в его кровеносные сосуды, мчит вперёд, отравляя всё на своём пути. Натаниэль смотрит на свои ладони, словно сейчас сквозь поры начнёт просачиваться отравленная кровь. Честно, он был бы счастлив. Возможно, если всё дерьмо вытечет наружу, ему станет легче? Возможно, он сможет сделать вид, что ничего не произошло и продолжит влачить своё жалкое существование, пока тот шутник, что сидит где-то сверху, не решит, что с него достаточно и он сможет получить долгожданное забвение? Смешно, но Натаниэль никогда не верил в Бога. Но сейчас он готов уверовать, если это поможет. Если это вытравит это блядское чувство несправедливости, что поселилось внутри и никак не хочет уходить. Почему он вообще решил, что в этот раз всё будет по другому? Что если получилось с Элисон, Дэн, Мэттом и Рене, то обязательно получится и здесь. Неужели он стал настолько жадным, что ему стало мало тех людей, что окружали его? Ведь это не так. Этой семьи ему было более чем достаточно. Да, были ещё все те люди в их чатике, но это скорее приятное исключением и Нейт понимал это. Так какого ебаного хуя он вдруг поверил в себя и решил открыться абсолютно незнакомого человеку. Почему решил, что здесь-то ему не сделают больно. Здесь его поймут. Здесь он тоже может стать кому-то другом. Протянуть руку помощи в нужный момент, стать для кого-то такой же поддержкой, какой была для него его семья. Можно сказать, что спокойная жизнь и преданные друзья смягчили острые края Нейта. И Нейт солгал бы, скажи, что это не так. Но он не просто так был лжецом по жизни. Он мог лгать кому угодно, но не себе. Это была нерушимая константна в жизни — никогда не лгать себе. И когда один единственный раз он решил предать её — сам загнал себя в ловушку. Выход из которой только через гроб. Тот самый, что он так любовно сооружал всё это время. Даже не осознавая, что делает. Ему казалось, что он строит мост, надёжный, нерушимый, ведущий к чему-то светлому и радостному, но оказавшийся в итоге обычной прямоугольной коробкой, с подгнившими по бокам досками. — Малыш? — Элисон аккуратно касается плеча Нейта, помня о его нетерпимости к прикосновениям. — Ты была права, — голос на грани шёпота. Дэн приходится наклонится, чтобы расслышать его. Нейт поднимает взгляд на Элисон и видит отражение себя в дымчатом мареве её глаз. Элисон отшатывается, и Нейт не может её винить. Он видит себя. Красные глаза с полопавшимися капиллярами от всех пролитых слёз за последние месяцы, синяки под глазами — неопровержимые улики, раскинувшиеся тёмными пятнами на нежной коже — следы бессонных ночей и бесконечных кошмаров, что неустанно мучают его, стоит лишь забыться сном. Потрескавшиеся губы с незаживающими ранками. И взгляд. Взгляд человека, прошедшего все девять кругов и сумевшего вернуться обратно. Нейт ощущает такую всепоглощающую злость. На себя. На своё глупое и доверчивое сердце. Ему противно видеть собственное отражение, невыносимо от мысли, что это он сделал с собой сам. Тошно, что даже спустя столько разочарований, предательств, неудавшихся отношений, Нейт всё ещё верил в человеческое отношение. Был таким наивно открытым, считая, что если будет относится к человеку со всей теплотой, на которую только способен, то ему ответят тем же. Но Элисон была права. Какие-то двери должны навсегда оставаться закрытыми. И нельзя биться в закрытую дверь. Особенно, когда с той стороны нет ничего, кроме безграничного и бескрайнего, как океан, равнодушия. Чистая гладь безразличия. Брось камень и воды поглотят его без намёка на рябь. Но он надеялся, так искренне и беззаветно, как могут только дети. Что это сработает. Что этого будет достаточно. Нейт никогда и ничего не просил в замен. Всегда действовал открыто, со всей душой, даже после всего дерьма, что пережил в жизни, он старался быть искреннем в своих поступках и действиях к тем, кто становился ему близок. Бескорыстный по своей натуре, бывший лжец, почувствовавший вкус настоящей жизни, без страха быть преданным, Нейт решил, что этого будет достаточно, чтобы стать чьим-то другом. Решил, что сейчас самое время вновь довериться незнакомцу. Попробовать. Рискнуть. И именно в этот момент, когда Нейт вновь научился заново дышать, сука, именующая себя Судьбой, вырвала из его рук спасительный кислородный баллон и бросила на самое дно. Без шанса выбраться хотя бы на мгновенье и глотнуть такой спасительный воздух. Хватит пытаться купить людей — однажды сказала ему Элисон. Он был настолько возмущён этими словами, что они надолго застряли в его воспалённом сознании. Ведь он — нет. Его отец мог восстать из мёртвых, найдя свой блядский прах, если бы он соврал. Но Нейт никогда не врал себе. И это задевало, даже мысль о том, что Нейт мог делать что-то из каких-то личных эгоистичных побуждений приводила в праведный гнев. Его могли называть лжецом, считать мудаком, но никогда в своей жизни, если дело касалось людей, которые действительно ему нравились, Нейт не был не искренним. Чьи-то руки осторожно тянут его на себя, заставляя сползти на пол, оголённые колени касаются шероховатой поверхности ковра, на днях притащенного Дэн с какой-то комиссионки. Нейту требуется пара лишних минут, чтобы осознать, что судорожные всхлипы, которые режут тишину квартиры — его. Он ощущает ещё пару рук, нежно выводящих круги на его спине. Ощущает запах цитрусовых духов, исходящий от волос Элисон. Чего-то крепкого, похожего на кофе и мужской дезодорант, которым любит пользоваться Рене. Краем сознания он позволяет себе удивиться, что пропустил ее возвращение домой. Но сейчас всё меркнет перед той лавиной, что всё же догоняет его, погребая под собой, придавливая грузом из боли, разочарования и непонимания. В голове — сотни «за что» и «почему», подобно стаду саранчи одновременно запевшей свою песню. — Тише-тише, — голос Элисон приглушён, словно Нейт где-то глубоко под водой. Он тянется к звуку её голоса, но не может достать. Как в одном из тех снов, когда отец догоняет его, а Нейту не удаётся сбежать, потому что ноги перестают его слушаться и вязнут на гладком, почти блестящем асфальте. — Я такой дурак, — Нейт смеётся и это больше похоже на истерику. Его трясёт, он глотает слёзы, не заботясь, как выглядит со стороны. И отец может идти нахуй, прихватив с собой мать, настолько Натаниэлю похуй на то, кого он мог разочаровать своим жалким состоянием. Сейчас ему плохо. Сейчас Натаниэль — не сын своего отца, не стойкая стена, преодолевающая все преграды с высоко поднятой головой. Сейчас он — не гроза своих клиентов и коллег, которые в ужасе склоняют головы, когда Натаниэль находит ошибку в отданных ему отчётах. Сейчас Натаниэль — тысяча и один вопрос «почему» облаченный в человеческую оболочку. Он — трясущийся голос, на грани истерики, заламывающий пальцы и мёртвой хваткой цепляющийся за рубашки окруживших его девочек. И Нейт искренне верит, что не разваливается только потому, что их совсем не по-девичьи сильные руки сдерживают его расходящееся по сухожилиям тело. Натаниэль Веснински полный и абсолютный беспорядок. Доведённый собственным разумом до полнейшего истощения. Натаниэль развалина, неспособная связать и двух слов, хотя его дрянной язык и неумение контролировать речь известна каждому. Он пытается, он так отчаянно пытается объяснить всё девочкам, что заботливо утирают его слёзы, но не может. Не может заставить свой проклятый рот открыться, когда это действительно нужно. Он хрипит, кашляет, давится водой, плюётся, смеётся и срывается на крик, пытаясь избавиться от той боли, что сжигает пламенем изнутри. Если и существует адское пекло, то Натаниэль знает как оно ощущается. Нейт сейчас там. В самом эпицентре этой блядской огненной геенны. Он пытается выбраться, карабкаться по обгоревшим камням, срывая ногти в кровь. Нейт тянется туда, где ему не должно быть больно, но что-то или кто-то тянет его обратно вниз. Словно Нейт недостаточно страдал. Словно он ещё может выдержать хоть что-то и не сломаться окончательно. Но Нейт не может. Это последняя капля. Последний блядский гвоздь. Ржавый и согнутый, но так идеально подходящий к той прогнившей коробке, которую он принял за мост. Элисон что-то говорит, но Нейт не может разобрать слов. Он лишь слышит как её голос становится жёстче, как руки пропадают с его плеч и он готов уже рухнуть, но кто-то подхватывает его в последний момент. Это Дэн, от неё пахнет теми деревянными штуками, которые она так любит жечь. Нейт вскидывает голову, чтобы увидеть, как Элисон хватает его телефон. В мозгу происходит короткое замыкание и осознание вспыхивает лампочкой Эдисона, когда он понимает зачем Элисон нужен его телефон. — Нет! Его голос больше похож на скрип, когда он в ужасе бросается к ней, путаясь в мешанине из рук и тел и падая к ногам Элисон. — Не смей, — мольба в голосе настолько очевидна, что Нейт кривит губы. — Дай мне хоть одну причину не разъебать его хотя бы по телефону, — шипит Элисон. Но Нейт видит страх и боль, которую она пытается замаскировать за своей бравадой. Он, блять, видит это. И знает, что этот страх и боль за него. От этого становится ещё более невыносимо и Нейт не может больше терпеть. Жалобный скулёж срывается с губ, когда Нейт пытается спрятаться в собственном теле, сжимаясь в позе эмбриона на полу. Скребя ногтями по паркету, как если бы это была его грудная клетка, из которой он так стремился вырвать своё глупое сердце. Треск, с которым телефон врезается в стену, оглушает. Элисон падает на колени, сгребая его в объятия и прижимая так крепко, что Нейт готов услышать хруст рёбер. Она что-то горячо шепчет ему в макушку, раскачивая в объятиях, подобно матери, пытающейся успокоить своё дитя. А Нейт тонет, тонет и тонет. Без надежды хоть когда-нибудь вырваться из этой беспроглядной безнадёжности. Натаниэль не помнит, чтобы ему было хоть когда-то так больно. Ни когда умерла мать, ни когда он сказал Жану, что спустя почти девять лет совместной жизни они расходятся. Никогда, блять, он не ощущал себя настолько разбитым. Это настолько не вяжется в его сознании, что в какой-то момент Нейт действительно думает, что умирает. Что вот он — тот самый момент забвения, к которому он так стремился с самого рождения. Что-то горькое заливается в горло и Нейт пытается откашляться, но руки крепко держат его, пока жидкая гадость продолжает просачиваться в глотку. Нейт вяло брыкается, пытаясь сбросить чужие руки с себя, но с каждой секундой это становится всё более сложно. Тьма подбирается к нему, протягивая свои щупальца, нежно обволакивает туманом, расслабляя затёкшие мышцы, укрывает его, подобно мягкому одеялу, которое притаскивает Рене, когда Элисон становится холодно. Тьма обещает ему забвение, и Натаниэль перестаёт сопротивляться. Нейт раскрывает ей объятия, приветствуя как старого друга. Он рад ей и позволяет тьме подобраться ближе, обнять себя, доверчиво склонив голову на её грудь. Сознание медленно ускользает, и Нейт счастливо улыбается, приветствуя забвение.

***

Тихие голоса доносятся до него, заставляя разлепить веки и оглядеться. В приглушённом свете ночника Нейт различает очертания собственной комнаты, пока ошмётки его воспоминаний по кусочкам собираются в единую картинку. Он с протяжным стоном откидывается на подушку, пытаясь оттянуть момент, когда придётся столкнуться с настоящим и выйти из комнаты. На секунду Нейт поддаётся малодушному желанию остаться здесь навсегда. Под защитой мягкого пледа и знакомых стен. Но понимает, что это настолько же невозможно, как и выкинуть из жизни последние пару месяцев. Нейт старательно гонит от себя причину, по которой оказался тут. Но как бы ни старался, она медленно затапливает его сознание, побуждая подскочить с кровати и устремиться туда, где слышны приглушённые голоса. От одной лишь мысли остаться одному, с тем, что уже почти завладевает им, становится по-настоящему страшно и Нейт бросается к кухне, будто там спасительная гавань, а за ним по пятам гоняться монстры, которых Нейт так отчаянно боялся в детстве. Его встречают три пары встревоженных глаз. Полупустая бутылка рома и четыре стакана, один из которых полный. Нейт хватает его, жадно глотая, не обращая внимание на горький привкус алкоголя. — Ты сегодня ел? — аккуратно спрашивает Рене и поджимает губы, когда он отрицательно мотает головой. — Садись, я сделаю тебе сэндвич, — Дэн выдвигает ему стул и что-то есть в её взгляде, что заставляет Нейта прикусить язык и молча подчиниться. Комната погружается в тишину, нарушаемую лишь хлопаньем дверец и звуком ножа, которым Дэн мастерски нарезает огурцы в тоненькие кружочки, которые так любит Нейт. Он следит за руками девушки, пока она осторожно намазывает на хлеб риет из тунца и заботливо выкладывает овощи. Что-то щемит в груди и Нейт понимает, что съест этот сэндвич до последний крошки, даже не смотря на то, что одна мысль о еде вызывает тошноту. То, с какой заботой Дэн готовит ему, как Рене ободряюще сжимает руку под столом, а Элисон смотрит с беспрекословной любовью, заставляет Нейта умирать внутри. Чувство стыда подкрадывается незаметно, заставляя позорно опустить голову. Тарелка с тихим звоном опускается перед Нейтом, и он сразу хватает сэндвич, не дожидаясь пока ему скажут есть. Пока он жуёт, девочки молча переглядываются. Нейт старательно отводит взгляд, словно не замечает их безмолвных переговоров. Он знает, что как только последний кусок исчезнет с тарелки, тишина пропадёт и от него потребуют правда. — Что это было? — голос хриплый, словно он кричал несколько часов подряд. Хотя, если подумать, это не так уж и далеко от правды. — Травяной отвар, — мягко отвечает Рене, накрывая его руку своей. — Стефани прислала на прошлой неделе. Помогает от кошмаров и бессонницы. Натаниэль кивает, прекрасно понимая намёк Рене. От этого становится ещё хуже. Наивно было думать, что соседки не заметят его проблем со сном. Но тот факт, что Рене попросила мать прислать травы для него согревает замёрзшее сердце. — Что он сделал? — вопрос Элисон подобен хлысту, рассекающему воздух с характерным свистом. — И не вздумай врать. Натаниэль горько ухмыляется, откидывается на спинку стула, нервно барабаня пальцами по непристойно дорогущей крышке стола, купленного Элисон в прошлом месяце. Дэн молчаливо протягивает ему сигарету. От первой затяжки голова начинает кружится, но Нейт тут же делает вторую, наслаждаясь горьким дымом и мнимым чувством успокоения. — Ничего?.. — это даже смешно, насколько вопросительно звучат его слова. Элисон выгибает бровь и Нейт уже видит, как буря просыпается в её, похожих на предвестники шторма, глазах. — Нет, правда, — он спешит охладить пыл подруги, улыбаясь, грустно и открыто. Это работает: Элисон умолкает, буря постепенно утихает. — В этом-то и дело, понимаешь? Ничего. Он ничего не сделал и не делал. Я просто слишком поздно это осознал… Помнишь? Нельзя биться в закрытую дверь. Он отводит взгляд, не в силах видеть понимание в глазах девочек. Не в состоянии смотреть и видеть жалость, направленную к себе. Ему тошно и хочется вылезти из собственной кожи. — Ты влюблён? — осторожно спрашивает Дэн. Натаниэль не успевает проглотить нервный смешок, вырвавшийся наружу. Он давится им, пытаясь запихнуть обратно, но смех продолжает пробираться наружу, подобно пене в стиралке, когда переборщил с порошком. Нейт видит обеспокоенность в глазах девочек, но не может остановиться. Это вновь похоже на истерику, но в этот раз Нейт знает — это не она. Ему требуется пара минут и стакан воды, чтобы перестать смеяться и утереть слёзы, выступившие на глазах. — Нет, — слова легко срываются с губ. Они правдивы и просты. Что-то есть в его голосе, что заставляет девочек поверить. Нейт видит, как опускаются напряжённые плечи Дэн, как взгляд Рене перестаёт быть острым, как Элисон освобождает из плена зубов нижнюю губу. И Нейт чувствует, что клетка внутри слегка расширяется, позволяя вдохнуть с меньшей болью. Нет, его не отпускает. Он знает, что потребуется ещё не одна неделя, чтобы стало хоть чуточку легче. Но то, что сейчас Нейт может успокоить дорогих ему людей — дарит облегчение. — В этом всё и дело, понимаешь? — он смотрит только на Элисон. Нейт знает, что ему нужно донести до неё эти слова. Дэн и Рене ему верят, он знает. Но Элисон — это другое. Элисон слишком воинственна, когда дело касается дорогих ей людей. Поэтому они и сошлись. Они оба готовы рвать глотку любому, кто причинит близкому боль. И сейчас, в эту самую минуту, Элисон на пороге войны. Нейт кожей ощущает её потребность защитить его. И ему нужно, нет, он обязан донести ей, что боевые действия бессмысленны. Не с кем воевать. Если только с ним самим. Ведь это он — Нейт — тот, кто стал для себя и врагом, и палачом, и гробовщиком. Это он, не Эндрю, выстроил замок из песка, который обрушился при первом сильном порыве ветра. Это Нейт решил, что может насильно стать другом, о котором Эндрю не просил. Это Нейт писал, выяснял мелкие детали из жизни Эндрю, пытался его поддерживать. Это Нейт игнорировал то, что Эндрю никогда не задавал вопросы в ответ. Что Эндрю никогда не писал первым. Не спрашивал его, как прошёл день. Не старался поддержать. Это Нейт был настолько слеп в своём желании подружиться, что не замечал всех сигналов, что мигали ему лампочками с огромными буквами «не лезь, тебе тут не рады». Это Нейт, не Эндрю. Так что Элисон незачем начинать войну с Эндрю. Он не виноват в том, что Нейт в свои годы всё ещё верил в то, что если относиться к человеку со всей теплотой и искренностью, то в ответ тебе обязательно ответят тем же. Нейт думал, что давно искоренил в себе привычку распахивать душу перед каждым, кто одаривал его хоть каплей доброты. Но вот, он снова здесь. С глупой разбитой мышцей (спасибо бесконечным фанфикам Кевина за такие сравнения), что именуется сердцем. И кто бы мог подумать, что сердце может разбиться не только из-за любви? Хотя, если подумать, в дружбе тоже существует любовь. Она даже более чиста и непорочна, чем та, что остаётся на пепелище страсти. Возможно именно поэтому так и больно, как не было ранее? И Натаниэль говорит это Элисон. Сбиваясь местами, смахивая злые слёзы, прерываясь на молчание, отчаянно сжимая руку Рене. Говорит, говорит и говорит. Будто он — заблудший праведник, что вернулся на путь истинный и кается перед своей паствой во всех грехах. Говорит в спешке, боясь упустить даже самую мелкую деталь. Признается во всём, что так тревожило и бередило душу. Ощущая как с каждым словом становится легче. Как груз, который висел на плечах, постепенно ослабевает. Это ещё не конец, Нейт знает. Его накроет снова и, возможно, даже не раз. Скорее всего далеко не один раз. И ему придётся неоднократно убеждать Элисон, что все его слова — правда. Что ей незачем начинать охоту на ведьм. Что главная ведьма — Нейт. И он уже перед ней. И добровольно готов взойти на костёр, если будет нужно. Что в том, что Нейт разваливает на куски нет вины Эндрю Миньярда. И что боль от потери не-друга может ощущаться в сотни тысяч раз сильнее, чем то, когда Нейт понял, что их пути с Жаном расходятся. Это сложно признавать. И ещё сложнее принять. Но Нейт должен. Это будет одним из хороших уроков для него — нельзя насильно стать кому-то другом. Также как и нельзя заставить кого-то любить себя. Не все двери должны открываться. Есть двери, которые нужно оставлять закрытыми навсегда. Смириться с тем, что нужных отмычек нет в твоём наборе, и идти дальше. Ведь те, кому ты истинно дорог — сами вручат ключ от всех дверей, что есть в их душе. И у Нейта есть эти люди. И этого должно быть достаточно. Их даже больше, чем он мог рассчитывать. В его карманах не одна связка ключей, ведущая к дверям дорогих людей. Дверей, которые всегда откроются, стоит лишь подойти. Дверей, за которыми его ждут тёплый плед, чай, заботливые объятия и молчаливое принятие. Всегда.