под созвездием ориона

ST 4217 | сектор Орион-B, 14.7200 LY, +0.380°, −1.900° Бортовой Журнал. Запись №230. Чхве Су Бон, позывной «Танос». Докладываю. Сегодня идёт сорок второй день после краха миссии «Новая Заря». Эсминец HG-478003-17 находится в дрейфе в пределах Туманности Ориона. Почти весь экипаж погиб в результате метеоритного дождя. Остальные после, от травм. Потерь избежать не удалось… Остался… один, — сиплый смешок все же вырвался из груди, — один-один-один, shit, совсем один! It’s look like… Кажется, меня даже не собираются искать. Я не уверен, что кто-то вообще помнит, что я здесь. Личное состояние: перелом правой ноги. Получен при ударе в момент метеоритного дождя. Передвижение затруднено. Боль постоянна. Обезболивающие почти закончились, — и снова хриплый смех в тишине, — в отчётах пишут: «работоспособность снижена». In real – еле ползаю, сложно держаться на ногах. Бортовая рация не функционирует. Попытки ремонта результата не дали, — язык скользнул меж пересохших губ, — сначала я пытался её восстановить, перепаял блок связи, но передатчик сгорел окончательно, сгорела к хуям, и всё. Сука! — пару громких ударов разорвали шелест записи, а после только глубокий вдох, и почти монотонно: —состояние корпуса: в южной переборке трещина. Повреждение закрыл аварийным герметиком, — короткая пауза, — герметик… ха! Герметик, который не герметичный нихуя! Клей для детских поделок! Латаю гроб пластилином! Эсминец работает в аварийном режиме. Заряд – пятьдесят четыре процента. Кислородный баллон на исходе – тридцать один процент, в остатке, — тяжёлый вдох, — Я фиксирую показатели…. Fucking shit! Честно говоря, батареи не имеют смысла, я задохнусь раньше, чем закончится питание. Думал о гипер-скачке, но это безумие: при таком повреждённом корпусе двигатель может разорвать корабль в первой же секунде. Это будет не прыжок, а самоубийство с фейерверком!  Из всего, что работает стабильно, остались только маршевые двигатели и бортовой бластер. Ха! Хоть тут инженеры не облажались, оставили мне игрушки. Припасов хватит ещё на четыре земных дня. Дальше – пиздец. Может, я уже дохну, просто слишком медленно.  Бортовой журнал. Запись завершена. ST 4240 | сектор Орион-B, 14.7201 LY, +0.381°, −1.899° Бортовой журнал. Запись №231. Чхве Су Бон, позывной «Танос». Докладываю: за бортом визуально зафиксирован объект. Форма – спасательная капсула, похоже. Дистанция – приблизительно 4,7 километра, — смешок, — охуенно! Сорок два дня ничего, а теперь эта железяка вываливается из пустоты прямо мне в морду. Может, галлюцинации? Кислорода мало – мозг походу поплыл. Объект вращается. Поверхность обуглена. На первый взгляд – старый транспортный модуль. Внутри… не разобрать нихуя. Есть тень. Что-то… или может кто-то, — короткая пауза и пара быстрых вздохов, — по протоколу я должен сообщить координаты и ждать подтверждения от командования… Fuck it! Командования, мать его, нет! Рация мертва! Я тут разговариваю сам с собой и делаю вид, что это кому-то, блять, интересно!  Я не знаю, что там внутри. Может, просто труп. Может, подарок космоса – зараза похлеще чумы. А может… шанс. Да… Запчасти, еда, кислород, инструменты, аптечка, может… бластер новый, чёрт, хоть что-то, что даст хоть шанс выжить! Fuck! Надо действовать, не ждать, не, блять, не ждать! — резкий вдох через сжатую челюсть: Бортовой журнал. Запись завершена. Щелчки переключателей. Мёртвый экран оживает вспышкой тусклого света, и тускло-переливчатая мозаика индикаторов подсвечивает лицо пилота. Системы инициализируются, и разведывательный эсминец начинает запуск через аварийный протокол. Моторы жалобно скрежещут. Он оживает – как покалеченное животное, ползущее к добыче. Танос хотел бы преодолеть это расстояние быстрее, но не может позволить себе лишний рывок. Бережёт энергию, даже если это уже давно лишено смысла. Когда корабль выходит на нужную дистанцию, Чхве глушит двигатели. Капсула дрейфует медленно, будто подвешенная в густом чернильном киселе. Су Бону приходится растереть руками бледное лицо и сделать пару судорожно-глубоких вдохов – уровень его тревоги поднялся до стука сердца в глотке.  — Давай… come here, baby… — сипит он сквозь зубы, направляя луч захвата точно на корпус капсулы. — Давай же… Ничего. То ли мощи у его полусдохшего захвата не хватает. То ли что-то в самой капсуле мешает – экран, обшивка, поле. Он не знает, таких раньше не встречал. Ему кажется, его вот-вот вывернет наизнанку. Не от боли даже, от напряжения. Всё внутри давит – как будто мышцы стали проводами под высоким током, и каждый вдох – короткое замыкание. Руки мелко дрожат. Суставы стучат. Он снова тянется к управлению. Просто нажимает, тянет, дёргает. Ничего. Луч захвата не срабатывает. Не цепляется. Не откликается. И тогда что-то в нём ломается. Глубоко, как будто трещина идёт внутри, он кричит, хотя скорее вопит, разрывая голос на выходе. И кулаки летят в панель. По кнопкам, по экрану, по корпусу. Он бьёт, трясётся, всё тело дёргается в каком-то бессмысленном припадке. Как будто его самого уже нет – осталась только эта его истерика.   Он знает, что так нельзя. Что всё это – глупо. Безответственно. Что он может всё добить к херам. Но не может остановиться. Раздробленная кость отзываются тупой болью – живой, как будто что-то грызёт её изнутри. В глазах – пелена. Слёзы приходят внезапно, льются без паузы, и он даже не замечает, когда начал. Просто течёт. По скулам и впалым щекам. Он чувствует себя пиздецки беспомощным. Не просто уставшим, на грани.  Каждая мышца в теле дрожит. Всё внутри сводит судорога. А ведь это он сам решил сократить обезболивающее. Сейчас это уже не кажется такой прекрасной идеей.  Он резко смотрит на капсулу. От таких поворотов его голова кружится почти что до сблёва. Она всё так же висит дразняще в пустоте. Как будто насмехается над ним, одним своим ебанным видом. Су Бон хмурит брови. Не стирает слёз. Просто старается глубже дышит.  Нет… блять…  Он не подохнет так просто. Не попытавшись даже.  ST 4271 | сектор Орион-B, 14.7202 LY, +0.381°, −1.898° Б-бортовой журнал. Запись №232. Можете считать, что я совсем пизданулся, н-но… но… но я собираюсь ебнуть по этой хуйне бластером. Я установил – визуально только, правда, – что её обшивка сильно повреждена. Думаю, одного заряда хватит, чтобы распороть её. И-и тогда… эм… План такой: я собираюсь выйти в открытый космос и лично заглянуть, что там внутри. Потому что… ну… притянуть её гравитационным лучом нет возможности. Я, блять, знаю, что, возможно, это меня нахуй убьёт. Но… но мне и так подыхать, так что похуй.  Бортовой журнал. Запись з-завершена.  Эсминец сотрясает ударной волной, когда заряд бьёт в правый борт зависшей капсулы. Су Бону даже кажется, будто слышен лязг металла – хотя в вакууме звук невозможен. В расширенных зрачках пляшут осколки. Крошки корпуса, углеродное крошево. Челюсть дёргается от напряжения, губы сжаты в тонкую, побелевшую линию. За тонированным стеклом иллюминатора осколки плывут медленно, почти красиво. Как пепел над разбитой сигаретой. Зрелище – захватывающее, гипнотизирующее. Но, по первичной оценке, внутри – ничего полезного. Только пыль. Хорошо только, что это только первичная оценка. До шлюзового отсека он добирается на руках – ползком, как по окопам, только тут вместо грязи – полированный титан и пятна старой крови. Тестирует свои блестящие латы на прочность. Скафандр ещё пахнет стерильной смазкой и озоном. В отсеке разгерметизации опускается на жопу – стоять у него совсем не хватает духу. Механический женский голос с голосовой станции срывается в уши режущим шипением – слишком высоким и вежливым, чтобы быть реальным. — Добро пожаловать, капитан. Будьте осторожны при выходе в открытый космос. Он делает последний глоток кислорода и шлюз плюёт его наружу, грубо, как забытый мусорный пакет. Это не первый его выход, нет. Но тело принимает это как предательство. Посадка оказывается жестокой – рывок, и вот он уже парит в глухом безмолвии, в удушающих объятиях невесомости. Су Бону требуется полминуты, чтобы справиться с приступом тошноты, выровнять дыхание и убедить тело, что оно ещё живое. В полусогнутом, перекошенном положении он отталкивается от борта. Движение – будто через сироп, вязкое, некрасивое. Но он скользит вперёд. Напрямую к капсуле. Отмахиваясь от звезды-осколка, блеснувшей перед лицом. Вокруг капсулы чувствуется странное поле – не электромагнитное, не гравитационное. Что-то… своё. Как будто сам объект притягивает не массы, а сознание. Перчатки скафандра слегка липнут к поверхности – тонкий, почти незаметный эффект, будто металл покрыт невидимым гелем. Су Бон разгребает обломки – крошево неузнаваемого сплава, обрывки расплавленных кабелей. Всё холодное, мёртвое. Только голая сталь и остатки того, что когда-то пульсировало энергией. Он продвигается дальше, руками, почти наощупь. Тусклый фонарь на шлеме едва пробивает мутную муть капсулы, свет ломается на гранях – всё, как в старом клипе, где свет не отражается, а тонет. Пальцы разбирают остатки, двигаются машинально, и вдруг… Он утыкается рукой во что-то. Тёплое. Почти обжигающее – сквозь перчатку проходит жар, настоящий, живой, как будто от дыхания. Материя под рукой мягкая, чуть пружинит. Словно тонкая плёнка натянута поверх вязкого геля. Как будто он касается пузыря с водой. Или материнской утробы.  У него внутри срабатывает всё сразу в пульсирующий комок – страх, отвращение, трепет. Каждая клетка тела сжимается. Это не то, что можно объяснить. Не то, к чему готовит тренировка. Это что-то чужое. Что-то – живое. И если двигаться дальше, он, возможно, нащупает пульс. Он замирает. Склоняет голову ближе к иллюминатору, всматривается в белёсую вязкую субстанцию. Свет фонаря выхватывает из нее мелькнувшее свечение – неоновый круг, ареолу. Внутри точно что-то есть. И это что-то… человеческое. Очертания тела читаются отчётливо: Острые плечи. Длинные, худые конечности. Плоская грудь. Овал лица. Пряди коротких волос дрейфуют в мутной жиже, будто медленно танцуют. Он хочет отдёрнуться. Хочет отойти, сбросить этот момент с себя, как потный скафандр. Во рту пересыхает моментально. Лоб запотевает изнутри, дыхание горячее, стекло покрывается дымкой. Всё внутри орёт: уходи! Все сенсоры, все инстинкты, каждый прожитый день – против. Но он остаётся. Вытаскивает из крепления у бедра нож – спасательный, с титановым лезвием. Его лучезарный клинок. И в один быстрый, почти нежный взмах, прорезает тонкую плёнку. Жидкость вырывается наружу – разлетается пузырями, невесомыми шарами, вспыхивает в свете лампы, как звёзды на замедленной съёмке. Они касаются его скафандра, разбиваются на капли, отлетают. Ему всё равно. Он тянется вперёд. Аккуратно берёт фигуру за предплечье. И вытаскивает пассажира из капсулы. Бледное тело парит в тягучей невесомости, будто в формалине. Су Бон держит его крепко, почти жадно – изучая изгибы и срезы мраморных форм, как будто пытается на ощупь прочесть забытый язык. Он не может понять: это существо – человек? Или просто безликое создание, вылепленное из сна и вакуума? Дыхание не ощущается. Но сквозь слои материи его скафандра он улавливает тепло. Реальное, физическое. Невозможное. Вокруг будто всё замедляется, рассыпаясь в пыль, и Чхве, не отрывая взгляда, притягивает незнакомца ближе, как последний кусок смысла в этом искорёженном космосе. Хрупкое тело – на руках. Лицо – странно спокойное. Слишком… Как будто оно знает, что его ждали. И Су Бон вдруг, остро, пугающе ясно понимает: он не хочет, чтобы это было мёртвое. Он забивает на все протоколы, на рациональные выкладки, на риск. Отказывается от планов, от остатка здравого смысла. Решение ударяет, как солнечная вспышка – ослепительно и бессознательно: забрать. Проверять капсулу дальше нет времени. Да и смысла, по-честному, уже тоже он не видит. Всё ценное – у него в руках. Или это он сам убеждает себя в этом, чтобы не возвращаться. Всё, что осталось – обломки, мрак и тишина. Он подхватывает пассажира под узкую талию, нащупывает трос и отталкивается. Возвращение к кораблю ощущается как замедленная попытка вынырнуть сквозь сон. Рывок. Пауза. Дыхание. Стальные пальцы держат, будто от этого зависит вся его личная гравитация. За спиной остаётся пустая капсула, обломки, и вязкая субстанция, теперь тихо растворяющаяся среди звёзд – космический кисель, кружащий в рейве молчаливой катастрофы. Корабль уже близко. Каждое движение словно с замедлением, как в старой записи. Сердце отбивает удары в висках, как по обшивке. А в голове начинает тихо фонировать что-то чужое – помехи, обрывки голоса, как радио сквозь бетон. Он начинает сомневаться в ясности собственного разума.  ST 4285 | сектор Орион-B, 14.7202 LY, +0.382°, −1.898° Бортовой журнал. Запись №233. Я… эм… не знаю, как это сказать. Fucking awesome. Это звучит безумно, но… но он живой.  Я проверил – пульса нет. Дыхания нет. Но, мать его… сердце я слышу! Бьётся. И тело тёплое. Crap! Я-я я не верю… но это невероятно! — резкий вдох через нос, звонкий удар по щеке:  Записываю: Чхве Су Бон, позывной «Танос». Капитан миссии «Новая Заря». На сорок второй день дрейфа из Туманности Ориона я установил контакт с внеземной формой жизни. — голос выровнялся, стал отчётным, но судорожные глотки воздуха выдают нервозность – Это существо… мужского пола. Определил по первичным признакам. Живой – зрачки реагируют на свет. Хотя внешне – ноль активности. На первый взгляд… не опасен. Худой и слабый. Внешне похож на человека. Больше всего – на корейца лет двадцати. Может, его облик подстраивается под того, кто вскрыл капсулу. Я не знаю. Нихуя не знаю, про эти технологии. Я-я проверил протоколы и инструкции, но там на такой случай тоже нихуя. — короткий сухой кашель:  Описание: кожа бледная и гладкая. Лицо и тело плавные, с мягкими изгибами. Волосы чёрные, средней длины, глаза тоже чёрные. Черты лица аккуратные, почти кошачьи. Лично м-мне напоминает сиамского кота. У меня мурашки по коже… — смех, резкий и срывающийся — Как его разбудить – не знаю. Может, это вообще не человек, только форма. Меры предосторожности: я перенёс его в жилой отсек. Там, у коек, закрепил его запястья к трубам воздуховодов. Но хз, поможет ли это, если он окажется агрессивным. У меня есть пистолет. При необходимости – воспользуюсь. Хотя, очень бы не хотелось. Остаётся ждать. Может, он проснётся сам. Бортовой журнал, конец записи. Чхве сидел, прижавшись спиной к противоположной стене, и почти не моргал, уставившись на бессознательное тело. Он знал наверняка – живой. Звук в ушах сдавлен, как будто снаружи вселенная схлопнулась в одну непрерывную ноту. Лоб блестел от пота, капли стекали по вискам, застревали в бровях и капали с носа. Грязно-фиолетовые волосы спутались и липкой паутинкой прилипли к серой коже. Всё в нём дёргалось и дрожало, глаза метались по залитой надломленным светом фигуре – как будто ждали, что она внезапно моргнёт. Этот момент длился вечность. На губах – горечь и соль. О реальности напоминал только холод пистолета, прижатого к груди. Даже боль от сломанной кости теперь была какой-то далёкой, тусклой. Когда внутренние часы щёлкнули в очередной раз, эхом отдаваясь от стен, Чхве понял: бесконечность кончилась. Осталась квантовость. Глаза пересохли, он забыл моргать. Приходилось заставлять себя дышать – как будто воздух тут не воздух, а спасительная таблетка. Глотать его. Тяжело. Глубоко. С надрывом. Кажется, у него едет крыша. В заключении поставим: от одиночества. Или от бессилия. Или просто от бренности. В его случае – экзистенциализм, обёрнутый в технический сбой. Он откладывает пистолет – безрассудно, по-хорошему – и, волоча за собой сломанную ногу, подползает к химере. Больше нет ни сил, ни времени ждать. Су Бон осторожно касается щеки, ведёт пальцами почти невесомо по тонкой шее, груди. Ладонь ложится на кожу – бархатную, горячую, он чувствует как под ней стучит сердце. Ритмично. Живое. Пусть это и не человеческое. Он наклоняется ниже, прижимает ухо – как будто надеется услышать там Землю. Голоса из детства, случайный шум улиц, щелчки старого радиоприёмника. Наверное, он скучает. По биомусору, по воде и ветру.  Но сейчас – не об этом. Теперь на коже существа его пот и грязь. Он быстро и с отвращением стирает их рукавом кофты. Начинает лихорадочно думать, выстраивая план из пустоты. Срабатывает воспоминание – что-то про младенцев, про то, как их бьют по спине, чтобы они заорали и начали дышать. Может, всё это существо тоже просто не может сделать первый вдох? Су Бон кусает губу. Идея – дерьмо. Но вдруг, нужно не много – просто глоток чего-то… знакомого. Приземлённого. Он аккуратно, почти священнодействуя, зажимает нос химеры ладонью, приоткрывает рот за подбородок. Робко. Неловко. Словно делает это в первый раз. Склоняется и касается губами чужих губ. Они мягкие. Как кашемир. Во рту – тепло и влажно. На вкус… как молоко. Как младенческая формула. Как нежность, которая давно умерла, но вдруг ожила. Это не поцелуй. Скорее – мост. Между двумя галактиками одиночества. Но у Чхве сердце вспыхивает сверхновой, и щёки заливает горячий, несвоевременный румянец. Перед глазами – искры. Он царапает обшивку сколотыми ногтями, чтобы не отключиться.  Может, это был яд? Может, это всё – конец? Но он всё ещё жив. Он даже не уверен, успел ли выдохнуть внутрь. Момент стёрся из памяти. Химера распахивает глаза-блюдца. Резкий вдох. Тело выгибается в дугу. Рыбьи движения ртом, глотание воздуха. Существо трясёт в судорогах. Су Бон отлетает, не думая о боли, об изломанной ноге. Тело на полу корчится, как будто в нём просыпается целая система. В глазах читается такой ужас, что кажется – сейчас здесь всё оборвётся. Чхве бросается к кислородным маскам. Быстро, как будто он не на износе. Как будто не сломан. Он возвращается, падает на колени, и вот только сейчас возвращается боль – но уже плевать. Он прижимает маску к чужому лицу. Одной рукой поднимает грудную клетку, давит. Ритмично. Аккуратно:  — Так… fuck… Дыши. Вдох… выдох… вдох… выдох… — Он не командует. Он умоляет. Полушёпотом. Голос сел. Глотка сгорела. Существо кашляет, захлёбывается, но дышит. Тяжело и больно. Как будто заново родилось в этом адовом металле. А Чхве замирает. Смотрит. И не может понять: кого он только что спас. И откуда это чувство, – будто теперь уже поздно что-либо менять. Они проводят на полу, кажется щелчков 15. Химера выпивает из кислородной маски последние глотки, а Су Бон сдавливает зубы так, что аж гудит череп. Глаза полны бусин боли, тело вздрагивает, но он держится. Он не отпускает, даже когда мышцы гудят, а вены на висках вот-вот лопнут. И только когда бледное тело в его руках расслабляется, дыхание становится ровным – он позволяет себе сесть, завалившись набок, вытянув сломанную ногу. Со стоном, с глухим животным рыком. Но… Ему спокойно. Впервые за сорок два дня внутри не бушует истерика. Нет гнева. Нет животной боли, скребущей изнутри. Что-то в чужом присутствии успокаивает – как будто кто-то включил внутреннее освещение, и в отсеке стало хоть немного теплее. Даже несмотря на то, что это кто-то вполне может быть его смертью, завернутой в белоснежный бинт и молчание. Критическое мышление давно распалось в ноль. Он – стеклянная банка с человеком внутри, дрейфующая по пустоте. Химера осматривает отсек. Металлические шкафы, прожжённые капсулы, беспорядочно сваленная одежда, грубые личные вещи. На стенах подсохшая кровь уже почти стала багряной эмалью, и Танос надеется, что существо не отличит её от ржавчины. Оно – как чистый лист, сияющий на фоне этого полураспада. Словно у него под кожей диоды, пульсирующие тихим светом. Вся эта грязь, исковерканный металл, облупившаяся краска – всё становится каким-то неправильно-человеческим на фоне этой идеальной формы. Он двигает головой плавно, осторожно. Зрачки скользят по потолку, по стенам – изучают. Чхве узнаёт этот взгляд. Он сам когда-то точно так же загружался в реальность после стазиса, тупо, как старый компьютер, гудящий от напряжения. Но в этом даже есть что-то умиротворяющее. Настолько, что он на пару секунд теряет сознание, отключаясь от боли и перегрузки. Вернулся в себя резко – от скрежета. Звук рвётся, как когти по металлу. Химера извивается, тонкими руками дёргает что-то у себя за спиной. Видимо, только сейчас осознал, что его удерживает. Ничего сложного – просто верёвка. Танос мог бы объяснить. Но и так видно – хочет вырваться. Узлы держат крепко. Космонавт не дурак. И теперь он уверен: несмотря на космическое происхождение, химера не особо сильна. Суставы не выворачивает, верёвку не рвёт. Это радует. — Сдайся, — Чхве, опираясь на руки, поднимается чуть выше и откидывается на ножку кресла. Голос выходит срывающимся, рваным, как будто шутка, сказанная сквозь лихорадку. Химера вздрагивает, смотрит на него с опаской. И в этом взгляде… будто страх. Будто он боится Чхве больше, чем сам Чхве – его. Это что-то почти земное. Простое. И – странное. Такого не должно быть в реальности, где инопланетяне – это кислотная кровь, рвущие пасти и ксеноморфная жуть под саундтрек Ридли Скотта. А тут – сжимается в комочек, прячет длинные ноги, хмурит брови и упрямо смотрит исподлобья. Почти по-подростковому. Почти… по-человечески. — Не… не паникуй, — медленно, выставляя ладони вперёд, как примирительный жест, Чхве перекатывается ближе, — я тебе не сделаю больно. Я… — он указывает на себя, потом на химеру, — тебе… не причиню… вред. В ответ – только мерцание ресниц, длинных, как лапки паука. Химера не понимает ни слова. — Like, maybe English? You… you know this language? Молчание. Он чувствует себя полнейшим имбецилом. И всё, что остаётся, – пантомима. Чхве неловко изображает, как берёт нож и вонзает его себе в живот, а потом тут же мотает головой – нет, нет, нет. Показывает крест руками. — Я тебе не причиню вред, хорошо? Пара секунд. И тогда он видит, как тело напротив расслабляется. Не до конца – но достаточно. Можно считать это своим 1:0. — Я развяжу тебя, — всё тем же жестовым кривлянием приближается он к химере. И трепет тянется в воздухе, как разреженный газ. Контакт – уже случился. И чем дальше, тем больше кажется, что с каждым касанием, с каждым взглядом, с каждым вдохом чужого воздуха – они оба медленно и необратимо сходят с ума. ST 4603 | сектор Орион-B, 14.7207 LY, +0.383°, −1.898° Бортовой журнал. Запись №234. Чхве Су Бон. Позывной «Танос». Знаешь, я никогда не думал, что реально доживу до этого момента. Когда шёл по трапу на космодроме, всё было предельно ясно: искать воду, ресурсы, признаки жизни – и вся вот эта херня, прописанная Бла-бла-бла. А по факту? Мы дрейфуем уже который год. После того, как Марс покрыли куполами и накачали атмосферой, человечество застряло в мёртвой точке. Прорыв? Ха. Пшик. Мы всё ещё «одни во Вселенной». — резкий смешок, шуршание ткани, он вскидывает руки.  Но теперь… блядь. Это просто охуеть! Fucking crazy shit! Он прямо здесь. Лазит по моему чертовому эсминцу. И – внимание – он прекрасен. So fucking marvelous. В прошлой записи я говорил, что он копия человека. Нет. Я ошибся. При детальном осмотре – у него нет пупка. То есть, он не рождён утробным путём. Хотя… если вспомнить, как выглядела его капсула, материнская утроба – очень даже похоже. Но это не главное. Главное – он живой. И он со мной. — вдох, и голос меняется: из холодного в тёплый, почти нежный: Он… милый. Серьёзно. Сейчас бродит по эсминцу, как ребёнок в новом мире. Трогает всё подряд, изучает технику, вещи. Приходит ко мне с какой-то хренью в руках и молча смотрит: "что это?" Я объясняю. Иногда показываю. Чувствую себя учителем в космосе. Да, он не понимает мой язык. Контакт сложный. Но… чёрт возьми, я мастер игры в "крокодила". Кажется, он учится. Быстро. Очень быстро. — тишина, запись на пару минут замирает. Потом голос возвращается, ближе, резче.  Я дал ему свою старую зипку. Конечно, она на нём висит мешком, но мне было дико неловко, что он тут разгуливал голым. Хах. Блядь… зачем я это говорю? — слышно, как рядом что-то двигается, а потом глуховатый голос как будто немного не здесь — Что? Это? Это мой бортовой журнал. Я сюда говорю. Записываю всё, что происходит. На миссии. Ми-сси-я. —  короткая пауза разрывается хриплым смешок Су Бона, — Да, хочешь попробовать? Держи.  Бортовой журнал. Запись завершена. Нежные прикосновения скользят по его грубым, натруженным пальцам. Кожа – будто промасленная шелуха, потемневшая от грязи, царапин, ссадин. И на этом фоне прикосновения химеры – как холодный свет на треснутом стекле. Как белоснежная простыня, брошенная на гниющий матрас. Чхве в который раз чувствует, как его прошибает когнитивный диссонанс: что-то столь чистое, совершенное – и он, переломанный, измученный, воняющий потом и вакуумом. Как будто сама Вселенная решила прикольнуться: вот тебе чудо, человек, вот тебе спасение, только подержи его грязными руками, испачкай, чтобы оно стало твоим. Химера забирает из его рук титановую коробочку с сенсорными панелями – верх инженерной мысли его поколения. Бортовой журнал. Карманный, герметичный, нечувствительный к температуре, радиации, перегрузке. Работает в любой жидкости. Переживёт падение с орбиты. В отличие от костей и мозгов астронавтов. Так надо. Информация – дороже жизни. Он вертит устройство в руках, изучает каждый изгиб, каждую линию, будто пытается понять его суть на ощупь. Потом легко, почти бесшумно, опускается рядом с Чхве на пол. Раскрывает ладони. Показывает ему его же игрушку – мол, покажи, как работает. Танос усмехается и мягко забирает прибор. Несколькими точными нажатиями запускает режим записи. — Вот, видишь… теперь он записывает мой голос, — объясняет он, почти шёпотом. И замечает, как в глазах химеры появляется слабое мерцание – то ли интерес, то ли понимание. Тот берёт коробочку обратно, повторяет движения. Активирует старые записи. С динамика доносится его собственный голос. Сухой. Уверенный. Полный сил и вдохновения. Голос человека, который ещё не знал, что его ждёт. Человека, которого Чхве больше не чувствует внутри себя. Голова идёт кругом. Он с силой откидывается затылком о металлическую переборку. Боль отзывается звоном, рассыпается по черепу, как раскалённый пепел. И единственная мысль в этот момент: он так и не попрощался с Землёй. А голос всё говорит. Безостановочно. Чисто. По протоколу: «Бортовой журнал. Запись №1. Чхве Су Бон. Позывной “Танос”. Капитан эсминца HG-478003-17. Старший, руководитель миссии “Новая Зоря”. Докладываю: выход с земной орбиты – успешный. Скорость 124 световых метра в секунду. Все датчики функционируют в пределах нормы…» Машина щёлкает, перематывая. «Бортовой журнал. Запись №3. Чхве Су Бон. Позывной “Танос”…» Щелчок. Перемотка. «Бортовой журнал. Запись №4. Чхве Су Бон.» «Бортовой журнал. Запись №7. Чхве Су Бон.» «Бортовой журнал. Запись №11. Чхве Су Бон.» «Бортовой журнал. Запись №18. Чхве Су Бон.» «Бортовой журнал. Запись №22. Чхве Су Бон.» «Бортовой журнал. Запись №23. Чхве Су Бон.» «Бортовой журнал. Запись №31. Чхве Су Бон.» Монотонность сливается в пульсирующий цифровой шум. Один и тот же шаблон. Одна и та же структура. Его имя. Его ранг. Его позывной. Снова. Снова. Снова. Как будто машина пытается закрепить в нём личность, которая давно уже испарилась в космосе вместе с водой, воздухом и сном. Он закрывает глаза. Мир плывёт. Монотонность гложет мозг. Словно неоновые иглы пробиваются сквозь череп, запуская помехи. Ему кажется, что из ушей начнёт течь кровь, если это не прекратится. И вот, наконец, открыв глаза, он видит – химера шевелит губами. Медленно. Подстраивается под слова. Повторяет за записью. Чхве не выдерживает. Его рука ложится на руки существа – мягко, чуть умоляюще. Хватит. Щелчок. Звук замирает. Всё замолкает. И тогда, во внезапной тишине, химера поднимает на него взгляд. Смотрит пристально. Почти разумно. Почти слишком разумно. — Чхве Су Бон, — произносит он. Наверное, в этот момент его лицо выражает всё, что только возможно вместить в слово "апофеоз". Это имя – его имя – вылетает из чужого рта так, как будто оно там всегда жило. Как будто он произносил его тысячи раз. Во сне. Сквозь вакуум. Сквозь ткань неба. А ведь всего несколько минут назад он вообще не понимал звуков. И это поразительно. Наверное, это и есть то, что люди называют положительным эффектом. Или чем-то, что ближе к чуду. Су Бон расправляется, вытягивает плечи, старается сесть ровнее, хотя позвоночник в нём будто треснул в восьми местах. Гость внимательно следит за движением. В его глазах – рентген. Чхве чувствует, как тот смотрит не просто на лицо, а под кожу. На мышцы, дрожащие от судорог. На ломкие, пересохшие альвеолы, которые всё ещё пытаются тянуть кислород.  Он пытается поднять голову. Губы трескаются, когда он растягивает их в подобии улыбки. Она некрасивая. Искривлённая. Но настоящая. Он не помнит когда был так счастлив. И не потому что кто-то его спас. А потому что кто-то назвал его по имени. Впервые за сорок два дня. И это не просто кто-то. Это существо, как будто вылепленное из туманностей и материнского молока Вселенной. Из невесомости. Из красоты, которую больно держать в руках. Он выдыхает: — Вау… мне, чтобы научиться говорить, понадобилось где-то полтора года, — усмешка выходит сиплой, как из обожжённого горла, — хотя, если честно, первые лет пять у меня получалось полное дерьмо. You know? А у тебя – пара минут. Он бы похлопал, правда. Но единственное, что держит его в вертикальном положении – это его правая рука. Его тело тяжелое, набитое камнями. Левая нога – всё ещё не шевелится. Как будто больше не принадлежит ему. Наверное, уже началось заражение. Кость лопнула где-то в области бедра или коленного сустава, и теперь туда медленно просачивается смерть. Его гость склоняет голову, будто внимательно слушает. Су Бон знает, что тот, скорее всего, не понял ни слова. Но в этом нет трагедии. Глаза прищуриваются. И он улыбается. Не как люди. Не с социальной интонацией. Не из вежливости. Просто… улыбается. Настоящим уголком рта. Простой, животной, почти детской улыбкой. И это перекрывает ему лёгкие. Су Бон не может дышать – не потому что не хватает кислорода, а потому что сердце не справляется с этой нежностью. Это та самая вещь, ради которой, возможно, стоит чуть дольше прожить, даже если воздух кончится. Даже если тело не выдержит. Даже если сознание расплавится от перегрузки. Он мог бы ради такой улыбки умереть. Но пока жив. И это, чёрт возьми, странно. Химера подползает ближе, садится рядом. Тоже прислоняется к стене – почти зеркально. Он машет перед лицом Чхве бортовым журналом. Словно игрушкой. Или реликвией. Су Бон улыбается снова, в полудреме, сквозь мрак. Ему нужно несколько секунд, чтобы понять, чего тот хочет. — Послушать? Весь? Да… почему бы и нет. Давай. Он кивает, медленно, будто в воде. Химера включает первую запись. Звук убавлен. Голос доносится тихо, будто из другой жизни. «Бортовой журнал. Запись №1. Чхве Су Бон. Позывной “Танос”. Капитан эсминца HG-478003-17. Старший, руководитель миссии“Новая Зоря”. Докладываю: выход с земной орбиты – успешный. Скорость 124 световых метра в секунду. Все датчики функционируют в пределах нормы. Система стабилизирована. На борту – 12 человек, включая меня. Биометрические показатели – в пределах ожидаемых. Атмосфера в жилых модулях удерживается на 1.02 атмосферы, температура – 22.3 по Цельсию. Энергосистема работает на 87% мощности…» Су Бон не слушает. Он не может слушать. В его груди всё колышется – как параллельная галактика из боли, чувства вины и чего-то трогательного, неживого. Он просто… сидит. Сидит рядом с существом, которое только что выговорило его имя. И вникает, как его прошлое – чёткое, бодрое, безупречное – вытекает из динамиков, как кислород сквозь трещины в обшивке. Сам Танос даже не замечает, как проваливается в сон. Не засыпает – именно проваливается. Словно кто-то отключает гравитацию не только снаружи, но и внутри его головы. Всё становится вязким и тихим. Его обволакивает приглушенный писк приборов, монотонный чужеродный бубнёж из динамиков бортового журнала, да тёплое дыхание где-то под боком. Это почти уют. Он тонет. В абсолютной тишине. В черноте, тягучей как межзвёздный газ. В той области Вселенной, где даже свет перестаёт бороться. Где звуки и образы теряют смысл, и есть только одна константа – пульс за грудиной. Боль, наконец, отпускает. Он чувствует, как тело расслабляется. Сухожилия не сводит, суставы не жжёт. Словно кто-то отключил все сенсорные каналы. Это больше похоже на глубокий космический трип, чем на обморок. Там, где небосвод – ярко-синий, но дырявый, как гнилой фрукт. Где звёзды плетут гобелены из фотонов, а лучи чего-то похожего на солнце обжигают кожу до температуры распада. Ему спокойно. Слишком спокойно. Он не знает, сколько так парит – во времени нет якорей. Пространство скользит мимо, не касаясь. Но в какой-то момент кто-то начинает его трясти. Слишком настойчиво, слишком телесно. Хлопает по щекам – грубо, почти нетактично. — Су Бон, проснись. Голос звучит из-под слоёв сна, как сквозь рёв ионного шторма. Едва слышимый. Но настойчивый. — Су Бон, ты должен открыть глаза. Мозг улавливает смысл не сразу. Ему не хочется выходить. Он моргает – каждый раз, будто в первый. Глаза не хотят фокусироваться. — Танос! Вставай! Слово «Танос» бьёт по нервам, как выстрел из спасательного маяка. Зрение наконец складывает лицо. Оно нависает – чёткое, живое, неземное. Он… говорит. Химера. Говорит. На его языке. И в этом что-то невыносимо… трезвящее. — Ты умираешь, — спокойно говорит он. Без драмы, но с тревогой в голосе. И Чхве не сразу понимает – это имитация? Или… настоящая забота? Смысл слов догоняет его только на втором круге. Ты умираешь. Он резко втягивает воздух, стараясь приподняться. Электрические вспышки боли пробегают по телу – особенно в ноге, той самой, что давно отказалась быть частью конструкции под названием «Чхве Су Бон». — Ч… что? — голос сухой, гортанный, будто слизистые пересохли до корки. Он почти не звучит. Только воздух, только форма губ. — Ты умираешь, — повторяет химера. Потом будто задумывается, делает паузу. Ищет нужные слова. Перебирает варианты, как перебирают кислородные ячейки. — Твои жизненные показатели снижаются. В левой ноге — заражение. Температура тела почти тридцать девять… приблизительно. У меня нет термометра. Он наклоняется, бережно касается лба и щёк. Двигается осторожно, как будто боится его сломать окончательно. Стирает пот ладонью – так мягко, как будто это ритуал. Су Бон резко перехватывает его руку. — Стой. Не надо, — он смотрит прямо в него. Удивлённо. Почти с благоговением. Он говорит. Живо. С шероховатостью в голосе, с дыханием, с акцентом – с телом. Его голос больше не голограмма, не цифровая имитация. Он настоящий. Это… охуительно. — Ты научился говорить, — почти шепчет Танос. Его сознание ещё плывёт, всё тело горит изнутри, но в этот момент его меньше всего волнует его собственная смерть. — Серьёзно. Это потрясающе. А как тебя зовут? Он сжимает пальцы существа в своей ладони, как будто это самое важное, что осталось в этой жизни. Его взгляд – детский. Почти влюблённый. Он не отводит глаз. — У тебя… есть имя? Fuck. Как тебя зовут? Химера смотрит прямо в него. Чёрные глаза глубокие, как подпространство, в них рождаются галлюцинации. Су Бон почти слышит в этом взгляде: ты что, идиот? – Чхве тихо смеётся сам с себя.  — Нам Гю, — наконец выдыхает химера. Имя ложится на слух, как что-то давно знакомое. Как ритм, который он слышал во сне. Су Бон поднимает бровь: — Мм… тебе бы больше подошло «Нам Су». Звучит лучше. — Нам Гю, — повторяет тот. Слегка хмурится. Брови чуть дёргаются. И в этом – что-то человеческое. — Нам Су, — не отступает Чхве. — Нам Гю. И всё это звучит так нелепо, так мирно, что Су Бон не выдерживает – снова смеётся. Тихо. Его плечи дрожат, даже сквозь боль. Даже несмотря на лихорадку. — Ладно, ладно. Не злись. Нам Гю.  — Интересно, — тянет Нам Гю, голос его звучит глухо, как будто доносится сквозь воду, сквозь жар, сквозь стекло. — Твой мозг отключается от лихорадки или потому что ты просто немного тупой? Улыбка у него получается живая – и от этого особенно странная. Слишком человечная. Как будто кто-то взял идеальное лицо и наложил на него эмоции, вырезанные с чужого тела. Чхве бы, наверное, рассмеялся, если бы его дыхание не было таким вязким, если бы кислород не выжигал внутренности как хлорка. Он просто смотрит. Словно экран замутился, как иллюминатор, по которому ползёт плёнка инея, и всё, что он различает – это то, что напротив. Нам Гю. Тот, кто стал лицом его бреда. Тот, чьё лицо – единственное, что держит его в реальности. Слова Нам Гю звучат в голове с отложенным эхом, как будто записаны на магнитную ленту и пущены на репит с задержкой в пару секунд. Он говорит о чём-то логичном, важном. О счёте времени. О смерти. О том, что ткань начала гнить, что мышцы - как разорванная бумага, а перегрузка добила то, что ещё можно было бы спасти. Но Су Бон ничего не фиксирует. Ни одной конкретной детали. Всё расплывается – кроме одного: тепло этого голоса. Присутствие. Прикосновение. Ладонь Нам Гю касается лба, пальцы двигаются медленно, как будто он боится сломать его голову. И странно, но в этом касании нет клинической отстранённости. Есть что-то… личное. Как будто это не просто температура. Как будто он проверяет, здесь ли ещё душа. — У тебя осталось часа два, может меньше, - повторяет Нам Гю, и каждый его слог раскатывается в черепной коробке, как шарик ртути. — А тебе интересно, как меня зовут. Другие представители твоего вида, наверное, были бы более эгоистичны. Он продолжает говорить, а Су Бон - плывёт. Его укачивает на волнах между мирами. Где-то очень далеко слышен вой систем, пульсация станции, где-то на периферии реальности мигает лампочка аварийной сигналки. А здесь – как в воде. Как внутри прозрачного тепла. Всё залито мягким светом изнутри. Только Нам Гю остаётся чётким, выписанным, словно отпечатанным в глазу. — Я думаю, осколки кости разорвали мышцы. Ткани воспалились, потом сдохли и начали разлагаться. Теперь твоё тело страдает от заразы, — он говорит спокойно, словно называет ингредиенты для приготовления пищи. — А перегрузка тебя добила. Чхве вслушивается в звук его голоса, не в слова. Смысл вторичен. Он слышит их, как шум прибоя. Боль сквозит через каждую клетку. Даже лёгкие прикосновения ощущаются, как будто кожа больше не кожа, а вспоротый ил, в котором пульсируют оголённые нервы. Он откидывает голову на стену, закрывает глаза. Всё вокруг становится ещё гуще. Вязкое. Как сироп из умирающего времени. И всё равно, всё равно его взгляд возвращается к лицу напротив. Потому что больше ничего не важно. Ни боль, ни смерть, ни эта раздутая, гниющая нога. Он хочет… видеть. Слушать. Быть рядом. — Я могу помочь, — Нам Гю говорит это тихо. Почти сдержанно. Как будто сам боится дать надежду. — Я думаю, я знаю…  — А ты… ты правда такой? — выдавливает Чхве. Речь рассыпается. Мысли – как рой медленных мух в голове. Они сталкиваются, вязнут, не успевают оформиться в полноценные фразы. — Или ты… ну… ты учился на мне? Потому ты… так… говоришь?  Нам Гю поднимает на него глаза. Там нет раздражения. Нет иронии. Есть тёплая, почти утомлённая нежность, которая прорывается сквозь лёгкую ухмылку. Он прыскает от смеха, но не зло – скорее с заботливой, лёгкой насмешкой, как если бы улыбался сбивчивому ребёнку. — Ты себе льстишь, — отвечает он. — У тебя я научился только структуре языка. А насчёт того, почему я вёл себя странно вначале… Я бы посмотрел на тебя после того, как ты пролетишь сотни световых лет в материнском молоке, а потом очнёшься не на корабле, а на гниющей жестянке в пустоте. Я был охуенно растерян. Су Бон бы расхохотался. Вот честно. Просто рассмеялся бы в голос, если бы не хрип в горле и слёзы, которые уже не льются – высохли. Вместо смеха – сдавленный сип. Только треск из легких, будто машина, пытающаяся завестись на последнем дыхании аккумулятора. Но он улыбается. Ему весело. Ему… живо. Потому что Нам Гю настоящий. Такой настоящий, что это почти больно. Он не кажется рождённым в метрах и атмосферах от Земли. Как будто он всегда был рядом. Как будто он – это дом. Мир качается. С каждым вздохом. Как будто внутри костей прирастает космос. Живот болит, будто под ним вспыхнуло солнце. Он умирает. Он знает это. Но это знание – не паника. Это знание – как чувство, что у тебя под ногами растёт трава. Он всё равно продолжает держаться. Из-за одного взгляда. Одной ладони. Нам Гю касается его лица снова. Медленно. Пальцами прочерчивает карту боли и жизни. Осторожно убирает волосы со лба. Его ладонь – как свет от далёкой звезды, который летел миллионы лет, чтобы согреть одну точку на его коже. Он гладит его виски, щёки, линию подбородка. Проходит по краю уха, по коротким волосам на затылке. Су Бон чувствует – это не просто касание. Это как если бы кто-то говорил “я помню тебя” без слов. В этих движениях – не забота. Даже не симпатия. Это не сладкое "люблю", не неловкое "нужен". Это что-то иное. Тихое. Внеземное. Молекулярное. Любовь. Без формы. Без крика. Как плотный воздух между ними. Су Бон чувствует её спинным мозгом. Пальцами ног. В промежутке между дыханием и забытием. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — шепчет Нам Гю. И с этими словами что-то проникает в самую середину грудной клетки. Как свет. Как боль. Как крик. Су Бону хочется закричать, но вместо этого он просто дышит. Медленно. Ровно. Он жив. Пока этот голос рядом – он жив. — Могу я… помочь тебе? —  Нам Гю впервые произносит что-то с по-настоящему человеческой интонацией. В этом вопросе нет холодного интереса, нет логики – только мольба. Словно он умоляет не о разрешении, а о спасении себя самого. Как будто Су Бон – не просто человек, а нечто большее. Самый редкий минерал в глубинах космоса, сердце неизвестной планеты. Самый важный. — Как? — Чхве сипит. Слова вылетают из его рта как вязкие гудроновые пузыри. Каждая фраза – усилие, которое звучит так, будто ему нужно пробиться сквозь радиоактивную бурю, чтобы стать звуком. Сознание его трещит, рассыпается астероидными осколками, но он хватается за голос Нам Гю, как за последнее светило, дрожащую точку на горизонте пустоты. Нам Гю на миг замирает. Его дыхание кажется неподвижным – слишком ровным, чтобы быть живым. Затем: — Я думаю… я могу восстановить твоё тело.  Голос его – не совсем голос. Больше похоже на инфразвук, на колебание воздуха между костями. Он звучит внутри, как механизмы, дрожащие под рёбрами. На миг Су Бон ощущает, будто кто-то запускает старый двигатель где-то внутри его груди. На мгновение внутренние механизмы Таноса оживают.  Может быть, это галлюцинация. А может, последняя попытка выжить. — Это сложно объяснить… — Нам Гю поднимает взгляд и говорит, осторожно подбирая слова, — Это не лечение. Это соединение. Реконфигурация. Моя структура – она нестабильна в привычном тебе смысле. Я способен на молекулярный резонанс, на биосвязь. Если ты позволишь – я могу вплестись в тебя. Не уничтожая, не заменяя, а усиливая, поддерживая. Я смогу проникнуть в твои клеточные повреждения. Настроиться на твои ритмы. Становясь твоим проводником. Твоей памятью. Твоим новым телом. Он делает паузу, будто давая словам раствориться в тишине между ними. Потом продолжает: — Это будет… касание. Ближе, чем ты когда-либо знал. Глубже, чем ты можешь себе представить. Я смогу соединиться с твоей болью, твоими тканями, твоими мыслями. Это не болезненный процесс. Это как… раствориться в пустоте, не теряя себя. Как если бы ты прикоснулся ко всей Вселенной и вдруг понял, что она касается тебя в ответ.  Чхве смотрит на него снизу вверх. В глазу - блуждающий огонёк понимания. Он едва держится в теле, а мысль при всей её смазанности всё же собирается в одну простую формулировку. Он сипло прокашливается – и, как всегда, не вовремя, срывает: — Ты предлагаешь мне заняться сексом? В голосе – скорее усталость, чем похоть. Это первая интерпретация, что пришла в полураспавшийся мозг. Учитывая «биосвязь» и «касание», было бы странно не спросить. Он уже не знает, идиот он или просто умирает. Скорее – и то и другое. Нам Гю моргает. Его чёрные глаза на миг становятся такими пустыми, как будто кто-то стёр из них программу. Затем: — Прости… Я не знаю, что такое “секс”. Су Бон криво улыбается. Какой идиотизм – в такие минуты думать о таких вещах. Но и как естественно. Раз он ещё способен на подобное, значит, не совсем умер. — Это… Ладно. Неважно. Продолжай. Он видит в Нам Гю отсутствие пупка, гладкость кожи, не-млекопитаемость. Всё становится логичным. Создание, пришедшее из другого типа рождения, не обязано знать, как разводят детей на Земле. Су Бону хочется, чтобы его последний поступок не был глупостью. Но и к худшему он готов. Даже если это будет разрезание грудных клеток и перемешивание тканей, звучит как неплохой выход. — Но есть одно “но”, — говорит Нам Гю, его голос чуть срывается, как будто он колеблется: — Тебе придётся стать частью меня. Не метафорически. Буквально. Твоя плоть станет моей средой. Твой разум – эхо в моей голове. Я не знаю, что от тебя останется. Ты можешь забыть своё имя. Или, наоборот, вспомнить то, чего в тебе никогда не было. Ты станешь существом нового рода – не совсем человеком, не совсем мной. Промежуточной формой. Гибридной природой, способной к выживанию вне Земли. Мы будем связаны на уровне полей и частиц. Даже если между нами потом будет космос. Он замолкает. И его молчание звучит громче любой из предыдущих фраз. Пауза. Длинная. Чхве смотрит на него, будто сквозь рентген. Понимает он половину. Или треть. Но этого достаточно. Меньше всего ему хочется исчезнуть – но ещё меньше ему хочется исчезнуть в одиночестве. Вплестись в кого-то другого сейчас кажется не страшным, а… правильным. Он улыбается. Тонко, едва заметно. Его губы еле двигаются, но он всё же говорит: — Я согласен. Глаза Нам Гю вспыхивают звёздами – не метафора, не блики от лампы, а словно настоящие созвездия, вспыхнувшие в чернильной глубине его глаз. Су Бон может поклясться: в этих зрачках на миг отразилась туманность, которой нет в этом отсеке, нет даже в поле досягаемости телескопов. А лицо… словно затянутое светом, внезапно живое, почти человеческое. Он – правда счастлив. Так счастлив, что кажется - это не он спасает Таноса, а наоборот. А сам Танос? Он больше не уверен, достоин ли быть спасённым. Насколько хорошую жизнь он прожил? Был ли благородным, смелым, честным? Нет. Он был… человеком. Со слабыми местами, с грехами, с похмельем по субботам и случайными связями по пятницам. Он выбрал дальний космос не ради познания – а потому что платили. Иногда пользовался положением. Иногда – людьми. Кто-то мог бы назвать его мудаком, и это, возможно, было бы справедливо. Эти воспоминания прорастают в голове, как радиоактивные личинки, жующие нейроны изнутри. Наверное, это и есть тот разрекламированный киношниками момент – когда перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Только у него она не проносится, а распадается. Как пыль. Как код, который больше не читается. А ещё он не знает – Нам Гю действительно его любит или просто… запечатлелся. Как утёнок, впервые увидевший силуэт родителя. Кто он для него – первый образ или единственный? Это – любовь? Или простая биологическая привязка, возникшая в момент "вылупления"? Не смотря на всё это: касания, голос, взгляд – Су Бон всё ещё не может до конца поверить, что нечто настолько прекрасное выбрало его, с его уродством и ошибками. А он? Он влюбился в Нам Гю по-настоящему… или потому что любой разум, даже самый изломанный, не может не тянуться к совершенству? В себе Су Бон уверен больше. — Я… эм… — он сглатывает, губы дрожат, язык не ворочается, — что надо делать? Нам Гю не сразу отвечает. Просто смотрит. В его взгляде – тепло, не имеющее температуры. Как если бы на тебя смотрела сама Вселенная и говорила: "ты важен". Потом он качает головой: — Ничего. Это естественный процесс. Мое тело сольётся с твоим – в касании, близости и доверии. Это не будет похоже ни на что, что ты знал. Это не техника. Это… взаимная калибровка. Я синхронизируюсь с твоей тканью. Мы настроимся друг на друга – молекула к молекуле, импульс к импульсу. Это будет интимно. Но не по-человечески. Он замолкает. Пауза. И, впервые за всё это время, Нам Гю словно немного смущается – губы прикушены, зрачки замирают в полоборота. Он поднимает руку к молнии своей зипки и начинает медленно тянуть её вниз. — Можем начать… если ты готов? — Нет, — сипит Су Бон и резко перехватывает его руки. Его ладони почти не слушаются, но ещё тёплые. Мир тут же начинает вращаться – как шаткая станция в перегрузке, как умирающая звезда в аккреционном диске. — Нет, только не на ебучем, грязном полу. Нам Гю поднимает брови, вопросительно. Он уже умеет это – удивляться по-человечески. Таносу нравится, как он это делает. Так, будто Вселенная делает вид, что она –  просто человек в твоей комнате. — Это… сейчас имеет значение? — Да. Считай… это моё последнее желание, — он выдыхает, чувствуя, как лёгкие трещат изнутри, как стеклянные шары под давлением. Нам Гю вглядывается в него, сбитый с толку: — Последнее… желание? — Это… важная штука у нас. На Земле. Особенно… перед концом, — с каждым словом всё труднее находить кислород, но он должен. Должен сказать. Химера тихо цыкает. В этом звуке – почти недовольство, почти раздражение. Но он опускает глаза. И, кажется, принимает. Он учится уважать то, чего не понимает. — Хорошо. Где? — Капитанская каюта… через коридор. Там… есть пародия на кровать, — голос дрожит, губы словно оторваны от нервной системы, но он продолжает, — правда, там немного хлама… я переносил оборудование. — Я выкину хлам, — отчеканивает Нам Гю. Он встаёт резко, как будто гравитация для него не существует. Или он от неё освобождён. Его босые ступни издают мягкие шлепки по стальному полу, и это звучит почти по-домашнему. — Только не умирай, ладно? — говорит он на ходу, уже почти за дверью, и его голос – не приказ и не просьба, а будто заклинание. Или молитва. Су Бон слабо поднимает кулак – жест, который когда-то означал: "я держусь". Сейчас он означает: "я жду тебя". Он замирает в этом жесте. Между остатками боли и новым, неведомым началом. ST 4805 | сектор Орион-B, 14.7210 LY, +0.383°, −1.897° Бортовой журнал. Запись №… э-э… 237… или 235… или, может, 325. Я… я не помню. Неважно. Его зовут Нам Гю. И он прекрасен. Самое совершенное создание, какое я только мог видеть за всю свою жизнь. — голос едва заметно дрожит, но ещё держится — Он будто отражение того, что учёные называют идеальной материей. Нет… больше. Что-то вселенское. Такое, что словами… никак. Он… Нам Гю… выучил наш язык за несколько часов. Просто слушал мои записи. И теперь говорит со мной. Невероятно. Несмотря на то, что он внеземной, он остаётся… до жути человечным. Он улыбается. Может быть недовольным. Иногда резким, холодным. А потом вдруг – слишком добрым, слишком понимающим. Я не знаю… любил ли я когда-нибудь до того, как встретил Нам Гю. Теперь это кажется бессмысленным вопросом. Он сам по себе –  и есть жизнь. Само слово "любовь". — пауза, слышится тяжёлый, надорванный вдох. Он сказал… что может меня спасти. Что-то там… про резонанс материй, про переплетение тканей. Я не до конца понял. — кашель, рваный, сухой.  Да. Я умираю. Докладываю: заражение пошло от кости. Перегрузка при выходе в открытый космос ускорила процесс. Инфекция расползается по тканям. Меня лихорадит. Сознание плывёт. Иногда я не знаю – сплю или всё это происходит на самом деле. Но он… пообещал. Пообещал меня спасти. — голос ломается, сбивается на короткие фразы — Он такой… такой добрый. Такой… любящий. Он… будто соткан из звёздной пыли… и молока… и цветов. Чёрт… я… не знаю. Всё… всё смешивается. — слышится сдавленный смешок, переходящий во всхлип; дыхание сбивается, в голосе вибрация, почти плач. Его сущность… идеальна. Даже если… даже если не получится… пусть… пусть хотя бы… попытается. — пауза, глухие, осторожные шаги слышатся где-то рядом, ближе, ближе; запись улавливает звук дыхания чужого существа.  Конец… записи. Су Бон не думал, что заплачет. Слёзы просто побежали сами собой, не спросив разрешения. Прозрачные дорожки, как капли талого стекла, скатывались по щекам – не торопливо, но неумолимо. Он даже не успел заметить, в какой момент сорвался – от бессилия или от жалости к себе, к ним, к этой медленной агонии, впаянной в белый свет диодной лампы. Он хотел бы вытереть их – чтобы Нам Гю не видел, чтобы не знал, как близко его человек к краху. Но мысль о том, чтобы поднять руку, казалась нелепой. В том времени, где существовал Танос, всё происходило медленно, с задержкой в световую вечность. Пока он бы дотянулся, Нам Гю мог бы пересечь сотни звёздных систем. Он слишком ослабел. Слишком рассыпался на кости. Он просто… забивает. И в этот момент химера садится рядом. Мягко, как будто коленями опускается в облако сахарной ваты. Лёгкий, вдохновлённый, чуть растрёпанный – как будто всё происходящее не трагедия, а начало чего-то большого, неведомого. Он касается его лица – так бережно, так тонко, словно его кожа сделана из пепла. Смахивает слёзы пальцами – не отстраняясь, не выказывая ни стыда, ни удивления. И этим касанием будто говорит: всё хорошо. даже если больно – это не страшно. Он улыбается – и эта улыбка не принадлежит человеку, но принадлежит бытию. Сама нежность в чистом виде. — Я помогу встать, — произносит он просто. Без неловкости. Без осуждения. Без жалости. Он встаёт первым. Его движения – точные, спокойные, как будто он делал это тысячу раз. Потом подхватывает тело Су Бона – как мешок с костями, да и есть ли в нём что-то ещё, кроме костей и боли? На ремне когда-то была бирка: "Чхве Су Бон. Пилот. Танос". Теперь – просто груз, который нужно доставить в последнюю точку назначения. — Осторожно. Я тяжёлый… — слабо выдыхает он, и всё равно успевает первым обеспокоиться. Даже теперь – беспокоится больше о Нам Гю, чем о себе. Он старается держаться прямо. Хоть как-то. Хоть немного. Но ноги не слушаются. Одна ещё как-то откликается на команды мозга, а вторая – мертва. Просто обломок. Внутри неё – кость, разбитая в дребезги. Балласт. Сломанное звено. Каждое движение отзывается в теле вспышкой. Каждое касание – как разряд, пробегающий по нервным окончаниям. В черепе всё гремит, и мозг, кажется, отскакивает от стенок, как ртутный шарик в пустом контейнере. Лицо искажает не столько боль, сколько её невозможность уместиться в человеческие формы. Он шепчет что-то бессвязное, моргает, смахивая влагу с ресниц. Росу отчаяния. Каждая клетка кричит: "остановись. хватит. не надо больш". Но он идёт. Потому что… надо. Они добираются до капитанской каюты втроём – он, Нам Гю и его боль, дышащая за спиной как вторая тень. Су Бон цепляется за Нам Гю, боится раздавить его, как хрустальную статуэтку, но тот выдерживает. Ему тяжело – это видно. Не физически, не от веса, а от жалости, от звуков, что издаёт Су Бон. Эти стоны, сдавленные вдохи, хрипы – это не просто звук умирающего тела. Это что-то, что оставляет отпечатки в психике. И Нам Гю слышит их. Ничего не говорит. Просто убирает с их пути каждую помеху: выброшенный инструмент, сваленный ящик, заваленную панель. Он делает путь коротким. Простым. Чистым. Су Бон благодарен. Он не может это сказать, но чувствует – как благодарность пульсирует в кончиках пальцев, в зрачках, в темени. Он знает – тот понял. Когда они добираются, он опускается на кровать с шумом, будто падает не тело, а рухнувший спутник. Всё внутри скрежещет, сминается, ломается ещё раз. — Тише… тише, тише… — Нам Гю прижимает ладонь к его груди, будто хочет замедлить биение, смягчить трение жизни о её последнюю грань. Су Бону нужно несколько секунд, чтобы собраться. Просто дышать. Просто остаться внутри тела. Космическая кровать – убогая, жёсткая, спроектированная под физиологию, а не комфорт – кажется ему теперь мягче объятий матери. Словно она приняла форму его боли и стала родной. Он откидывается на подушку с памятью формы, чувствуя, как мышцы судорожно отзываются на каждое движение. Их трясёт. Им больно. Но они ещё живы. Нам Гю присаживается на корточки рядом. И снова касается его. Волосы. Пальцы проходят по ним – медленно, почти незаметно. Как ветер. Как вибрация гравитационной волны через тело. — Ты молодец, — шепчет он. Почти в ухо. Так тихо, что голос будто вибрирует изнутри самого черепа. — Молодец. Он наклоняется и целует его в висок. Просто. Без страсти, без эротики. Словно ставит печать на его существование, подтверждает: ты был. ты есть. ты достоин. Су Бон замирает. Внутри него всё останавливается – боль, страх, шум. Нейроны, пылавшие тревогой, вдруг угасают в спокойствии. Он дышит. Просто дышит. Су Бон проваливается в себя – без падения, без инерции, просто исчезает на несколько тактов между ударами сердца. Он хочет слушать только внутреннюю пустоту, пчёл, жужжащих в свёрнутом в кольца мозге, и вспышки света под веками, будто кто-то выжигает в сетчатке древние созвездия. Там, внутри, всё будто бы начинает затихать. Или, наоборот, оживает? Он не уверен. Он дышит – медленно, словно втягивает воздух сквозь песок. Успокаивает насекомых, что щекочут под диафрагмой. Настраивается, будто радиоприёмник на грани диапазона. Ему нужно поймать волну – ту, что приведёт к… чему-то. И когда почти находит её – голос. — Эй, — зовёт его откуда-то с края реальности. Голос как из ключевой воды, как шорох в листве. Его хочется пить. — Я не хочу тебя торопить… но нам лучше начать. Он открывает глаза, как будто выныривает сквозь слой медовой пелены. Нам Гю перед ним – полностью обнажён. Свет станции ложится на его кожу как на поверхность планеты без атмосферы – чисто, резко, без тени. И Су Бон вдруг видит его впервые. Не просто как тело – как нечто вне человеческой симметрии. Он идеален так, что это почти болезненно. Почти оскорбительно. Идеальный изгиб плеч, шелковистые волосы, ониксовые глаза. Кожа – как бледный янтарь, в котором будто бы замерла сама история Вселенной. Свет внутри него. Чистота вне его. И он… смущён? Это поражает. Это рвёт. Су Бон чувствует себя зверем. Полуобугленной мантикорой, сорвавшейся с орбиты. Он стыдится собственного взгляда, но не может оторваться. Ни одна молитва не поможет в этот момент. Его рвёт на части это тело, эта чужая красота, эта близость. Это наваждение. — Тебе тоже нужно раздеться, — голос Нам Гю мягок, как покрывало. Но в нём – неуверенность. Краснеют щёки, нос. Он почти робеет. Существо из темной материи – и всё равно стесняется. Су Бон не отвечает. Губы сжаты. Ему нужно было бы просто снять одежду, как всегда. Ещё сорок два дня назад он бы сделал это без тени сомнения. Его тело было его крепостью. Но сейчас – это полуразрушенная станция. Это пергамент. Это кожа, которую тронула смерть. Он не хочет, чтобы Нам Гю видел это. Не сейчас. Не таким. Он боится, что коснётся – и запачкает. — Всё в порядке, — шепчет Нам Гю. Его голос – как эмпатия в вакууме. — Правда. Я помогу. Он поддевает лонгслив, тянет медленно, как будто снимает с него слой страха. Су Бон поднимает руки, и ткань соскальзывает – осторожно, мягко, почти священнодействием. На секунду он ощущает себя не разворачивающим тело, а распечатывающим капсулу. Как будто впервые показывает свою уязвимость в чистом виде. Как будто пускает свет внутрь. Нам Гю смотрит заворожённо. Его взгляд не судит. Он просто видит. Он медленно тянется к животу Су Бона, касается пальцем. — Что это? Су Бон выдыхает. Хохочет. Низко, прерывисто. Это почти приятно. Почти трогательно.   — Это пупок. — Пупок? Нам Гю хмурится. Глаза – как чернёные линзы. Он ищет в себе ответ – и не находит. — Это… — Су Бон запинается. Его голос сух, как мертвый язык. — у нас, у людей, когда мы создаёмся… это часть нашего рождения. Мужское семя оплодотворяет яйцеклетку внутри женщины. Потом клетки делятся, и внутри её тела формируется плод. Мы развиваемся девять месяцев, а потом рождаемся. Пупок – это то место, где плод соединён с телом матери. Он получает через него питание. Нам Гю молчит. В его лице – неведомая грусть. Он будто перечитывает внутри себя утерянные архивы. — Женщины, — произносит он, как слово из чужой религии. — Женская особь? — Ты… не знаешь?  — У меня нет такого понятия в памяти. Моего вида, кажется… нет разделения на полы. Или, возможно, я просто никогда не встречал других. Я… создан из чёрной материи самого мироздания. Не уверен, есть ли ещё такие, как я. В моей ДНК будто есть воспоминания о других существах… но они расплывчаты. Неопределённы. Он говорит это как человек, у которого в геноме зашито одиночество. Су Бон накрывает его ладонь. Пальцы дрожат. Он не знает, как это сказать, чтобы не дрогнуть голосом. — Ты не один. Я останусь с тобой. Навсегда. Ты сам это сказал. И эти слова звучат просто. Но в этом "навсегда" – вся распадающаяся Вселенная, до которой они добрались вместе. Нам Гю улыбается. Его лицо становится чуть ближе, как будто притягивается полем. Свет в его зрачках становится живым. — Тогда… — говорит он, едва слышно. — Осталось снять штаны. Су Бон кивает. Слабо, будто веером ветра качнулся в сторону согласия – но этого достаточно. Он отдает своё тело, нервную систему, остатки воли и то, что когда-то называл душой – в руки химеры. В его груди бушует треск и шорох - словно в ней застрял радиоприёмник, не способный поймать одну волну. Но Нам Гю – это частота. Чистая, резонирующая. Он калибрует его, как маяк. Когда бляшка ремня звенит и ползёт к полу, Су Бон подаётся вперёд, поднимает бёдра, будто вырывается из гравитации, и даёт Нам Гю стянуть с него всё – прямо с нижним бельём. Тело не слушается. Но он помогает – как может. Он видит свою ногу: она выглядит лучше, чем казалось. Лучше, чем ожидал. Уродливо, чуждо, но всё ещё своя. Синяя и изнасилованная, с налётом мертвечины, с пульсом под кожей, будто там ещё что-то шевелится. Ткани мертвеют – и всё ещё дышат. Чхве поджимает губы, но Нам Гю будто не замечает. Он вообще ничего не замечает, кроме него. Как будто весь мир, включая его звёзды, слился в одну сжатую точку – Чхве Су Бон. Нам Гю касается его лица – осторожно, будто боится спугнуть дыхание. Ведёт ладонями по шее, касается дрожащего адамова яблока, цепляет за ключицы, гладит грудные мышцы. Его движения – как осадок во сне, где всё замедлено и невесомо. Он склоняется над ним, глядит в глаза с той самой, нечеловеческой, почти святой нежностью. Целует. Сначала в уголок губ – невинно, целомудренно. Потом – ближе, глубже. Их губы соприкасаются, и Су Бон на миг теряет ориентацию в пространстве. Он ощущает, как его тело оживает – независимо от боли. Как будто организм узнал в Нам Гю что-то первородное, и включил внутренние механизмы выживания. Грудная клетка вздымается судорожно. Воздух стал густым, как топливо. Он ловит губы Нам Гю своими, но руки остаются на месте – не осмеливается тронуть. Боится спугнуть. Щеки горят. Член напрягается. Его телу всё ещё свойственна реакция – даже если сознание уже покидает станцию. Нам Гю горячий. Не образно – буквально. Его температура выше нормы, как у существа, собранного из тёмной энергии и пульсирующей космической ткани. Он гибкий, плотный, едва уловимый – словно невидимый каркас обволакивает его кожу. Он касается Су Бона всей своей поверхностью – рёбрами, животом, изгибами, даже костями – словно хочет отпечататься на нём полностью. Касания лёгкие, как шум нейтрин на далёкой орбите. На губах – морская соль и пыль комет. Су Бон чувствует, как этот момент врежется в него навсегда, выжжется как лазер. Но ничего не происходит. Никакого просветления. Никаких слияний. Только дикая, животная любовь, жар, боль, возбуждение и онемение. Всё очень земное. Очень человеческое. Су Бон чувствует разочарование, когда взгляд Нам Гю – затуманенный, испуганный – встречается с его. — Я не понимаю… — он почти шепчет, сбивается, дрожит, как перегруженный трансформатор, — мы уже должны были начать сливаться… наши материи… В его голосе появляется трещина. Паника. Су Бон, не колеблясь, поднимает руку и нежно убирает прядь с его лица. Его пальцы дрожат, но прикосновение – как перо. Он проводит по щеке, по скулам, касается шрамов и светящихся пор. Он хочет его утешить. Передать ему, то самое, что передавал Нам Гю всё это время – надежду. И дыхание. — У нас… на Земле, — начинает он медленно, как будто читает молитву, — слияние тел работает иначе. Оно… всё ещё похоже. Но… немного… больше. Он улыбается. Неуверенно. Влюблённо. Говорит, не смея смотреть на Нам Гю так, как когда-то смотрел на танцовщиц в баре. Он не хочет его как объект. Он хочет быть частью него. Пропитаться им. Утонуть. — Мы называем это соединением душ, — он замолкает, сглатывает, — я не знаю, может это звучит тупо. Может, я просто развратный космонавт, который ищет предлог, — он хмурится, — но… может мы попробуем по земному? Может, моему организму… так будет проще… Нам Гю смотрит на него. Внимательно. Как будто сканирует не слова, а намерения, вибрации, энергию под кожей. Воздух вокруг них становится плотным, как гелий. Что-то щекочущее рождается внутри, у самого позвоночника. Он кивает. Почти не дыша. — Давай. Ему бы хватило и неуловимого кивка, крошечной вспышки сигнала в нервной ткани. Он услышал бы это и через вакуум. Но Нам Гю кивает – медленно, как кольцо Сатурна поворачивает своё лицо к свету. Этого слишком много, и всё равно недостаточно. Су Бон будто заведён кем-то снаружи. Ключ проворачивается где-то под лопаткой – и его тело начинает движение. Он приподнимается на локте – вывернутая спираль боли проходит по позвоночнику, но он не замечает. Не сейчас. Он живёт для того, чтобы стать ближе. К нему. К дыханию Нам Гю. Он гладит его спину, как слепой – чтобы поверить, что перед ним не видение. Его пальцы касаются поясницы, скользят вниз, по каскаду мышц, словно по ткани временного разлома. Он дотрагивается до него – и под его кожей дрожит космос. Глаза Нам Гю – как хранилище отложенной Вселенной, глубокие и странные, как пульсары в пустоте. Его губы приоткрыты, в них уже слышен будущий стон. Су Бон тянется к ним, трётся носом, как спутник о поверхность спутника. Он не спешит целовать. Он вдыхает его. Он учится дышать не воздухом – им. Его тепло, его дыхание, его неопределимость. Поцелуй – исповедь в невесомости. Чистый, как вода с Юпитера. Мягкий, как распушившийся клевер в генетической памяти. Губы Нам Гю отдаются, как будто сами искали этот голод. Су Бон пьёт их, как откровение, и дрожит всем телом – от святости этого касания. Но ему мало. Всё его естество требует проникновения – не плоти, а материи. Он хочет достать до ядра. Углубляется – и язык скользит, как протуберанец в сторону звезды. Он слышит, как тело Нам Гю вздрагивает – но не отдаляется. Наоборот – отвечает. Глотает его, целует в ответ, рвётся ближе. Су Бон касается его. Не как мужчины касаются тела, а как археологи гладят поверхность вымершей цивилизации, боясь разрушить дыханием. Его прикосновения – это не ласки, это исследование рельефов новой планеты. Он обнимает его, подтягивает на себя, и Нам Гю оседает ему на бедра, как бы входя в гравитацию его боли. Он не думает о ноге. Не думает о смерти. Сейчас, здесь, в этих руках, в этих губах – нет конечности. Только это поле эмбрионной реальности, где можно быть мягким. Быть живым. Они ласкают друг друга, как будто делают это во сне, во временной петле, где каждый миг – это вечность. Где время – это не стрелка, а пульсация вен. Нам Гю скользит по нему, тихо, трепетно, как метеорит по льду. Су Бон целует его шею, потом щеки, потом ухо. Он не может двигаться – но он может любить. Он любит каждым пальцем. Он гладит, сжимает, скользит. Бёдра двигаются сами – вверх, в безумной попытке быть ближе. Воздух между ними – липкий, как гелий с домешками желания. Нам Гю дрожит, как бабочка в лазерной клетке. Он не знает, что с ним. Это не секс. Это вектор трансформации. Это то, чего его молекулы не ожидали. Его первый стон звучит, как радиосигнал из неизведанного сектора. Су Бону кажется, что его тело сгорает. Не от боли – от света. Он чувствует в себе всё сразу. Рождение Млечного Пути. Танец нейронов у чёрной дыры. Болота Венеры в цветении. Солярий для богов. Слизень под кожей. Любовь. Нам Гю трётся об него, в полном доверии. Как человек. Как существо. Су Бон теряет зрение – от чувств. Он захлёбывается в этом, ловит его губами, дышит в него, как в дыхательную маску. Он слышит, как во рту Нам Гю вырастает новая реальность. Они качаются на волнах чего-то древнего и неизъяснимого. Его руки – шупальца, его бедра – двигатель, его душа – капсула для чего-то большего. — Это… так странно, — выдыхает Нам Гю. Смущённо, почти детски. Его голос – как светлячок в желудке гиганта. — Ага, — стонет Су Бон, почти не осознавая себя, —  да… да… Мысли его в комках. Комки – в облаках. Он не говорит. Он касается. Руки ползут ниже, меж ног. Пальцы находят Нам Гю. Он податливый, как мед. Трепещущий. Его тело звучит, как терменвокс. Су Бон ласкает его – как дрожащую струну. Он хочет услышать симфонию боли, страха и любви. Его собственное тело отвечает вибрацией. Взрывы в голове. Звёзды. Молнии. Он умирает, и возрождается, и снова умирает. Он рассыпается в облако нейтрино. Он становится языком огня. Он молится пальцами. Он изнутри знает: это оно. Это контакт. Это - апофеоз. Всё его естество трепещет – как бык в коме, как дрожащая струна на дне ядерного котла. Всё его существование ждало Нам Гю, как вспышка сверхновой ждёт своего взрыва. Он чувствует это не мыслью – костным мозгом, межклеточной тишиной, памятью ещё до химии. Словно во всех своих жизнях он приходил к этому – к нему – как магнитный импульс, снова и снова. Как будто они были рядом до распада материи, до сшивки ткани пространства, до появления света. Их молекулы трепетали бок о бок в горячей пене первого космического бульона – пока большой взрыв не разметал их в разные галактики. И вот теперь – они воссоединяются. Молекула к молекуле. Тело Су Бона напряжено и залито теплом, как обшивка шаттла при вхождении в атмосферу. Его внутренние механизмы скрипят, но начинают работать в унисон – потому что сквозь трещины протекает любовь. Настоящая. Не эмоциональная, а физически-органическая – как смазка для изношенных шестерёнок. Нам Гю сверху – как венец, как скафандр, в котором он может дышать, жить, любить. Это его нирвана. Его абстрактная плоть. Он касается его, скользит пальцами по поверхности его тела, будто по карте забытых материков. Нам Гю весь состоит из мягкостей: от пульсирующей шеи до дрожащих впадин у поясницы. Их поцелуи тянутся – глубокие, как провалы в гиперсон. Жадные, как воспоминания перед смертью. Они оба будто разрывают друг друга на атомы, чтобы попасть внутрь. В самую сердцевину. Каюта наполняется влажными, затяжными звуками. Это не просто стоны – это язык, который никто не задокументировал. Это биомузыкальный код, звук желания в вакууме.  Пальцы Су Бона – тонкие, сильные, чужие ему самому – находят вход. Нам Гю принимает их, как флоральная воронка ловит каплю ртути. Его тело не сопротивляется – оно раскрывается, как звезда на последних стадиях жизни. И всё же для Су Бона это не механика. Это ритуал. Священнодействие. Каждое движение – как пас белого кролика сквозь лабиринт. Он делает это для него, а не ради себя. Любовь – это стерильная операционная, и его прикосновения – как лезвие, разрезающее ночь. Нам Гю весь горячий, как микроволновый импульс, как лава в сдержанном кратере. Он дрожит, как радиоантенна под ударом бурь. Его стоны тянутся, как расплавленная карамель – и каждый из них ложится на тело Таноса липким ожогом. Его ладони – влажные, хваткие, беспощадные. Он цепляется за плечи, за шею, сжимает мышцы, оставляя отметины – не следы страсти, а метки выживания. Поцелуи Нам Гю на теле Су Бона – как антисептики, выжигающие всё мёртвое, гнилое, лишнее. Он делает его стерильным. Чистым. Новый организм. — Я… Я войду в тебя, — шепчет Танос. Не потому что должен, а потому что хочет, чтобы момент был целым. Они и так всё знают. Им давно не нужно согласие, не нужны слова. Но он говорит. Потому что этот момент – как вспышка фотонного взрыва, требует фиксации.  Он сжимает талию Нам Гю – так, что на его светлой коже проступают багровые следы пальцев. Словно он не хочет его удержать, а переплавить. Они предложены друг другу, как жертвенные сосуды. Он склоняется к его шее – оставляет след челюсти на линии вен. Не шрам, не укус. Отпечаток, который будет светиться даже в инфракрасном спектре. Он хочет вписаться в Нам Гю, запечься в нём, как цифра на солнечном пластике. Остаться. До конца. До взрыва их личной вселенной. Нам Гю кивает – резко, рвано. Тело его подрагивает, как тетива. Он сжимается на пальцах Су Бона – внутренними кольцами. Он трётся, извивается, утыкается в его шею, в плечо, в грудь. Он будто просит: Войди в меня. Разбери меня. Собери заново. Сотвори. Он чувствителен до невозможности, весь становится центром наслаждения – даже кожа под волосами кажется эрогенной. Он хочет Чхве – внутри и снаружи, в порах, в лёгких, в подъязычной кости. Он хочет быть им. Хотеть его. Су Бон не может иначе. Это не решение – это гравитация. Он приподнимает бёдра Нам Гю, обнимая его округлости с такой нежностью, как будто держит расплавленную планету. И входит в него – в самое лоно Вселенной, в самую дрожащую сердцевину звёздной плоти, в колыбель, где зарождаются галактики. Они застыли, и вместе с ними застыла Вселенная. Су Бон не мог двинуться, будто его связали не мышцы, а сама космическая вязкость, гравитация тысяч солнц. Весь мир обрушился в этот миг: галактики перестали вращаться, время застыло, солнечные лучи – разорванные нити – повисли в пустоте. Всё свелось к одной точке. К нему. К Нам Гю. Он внутри – и это похоже на падение в дрожащую утробу Титана, где из мха и нефти собираются новые формы без лиц. Влажный, мягкий, бархатный, обволакивающий – словно сама Вселенная решила приютить Су Бона в своих раскалённых недрах. Узость его нутра сводила с ума, превращала ощущение в сияющий ад, в квантовую ловушку, где теряется дыхание. Чхве задыхался. Ему не хватало воздуха, но воздух и не был нужен – в лёгких был Нам Гю. Его вес, его стон, его пальцы, что держали его челюсть, были как оковы и спасение одновременно. Всё остальное – гниющая нога, голод, тоска, бред – исчезло, растворилось, как мёртвый спутник, затянувшийся в чёрную дыру. Оставался только он. Сердце колотилось так сильно, что казалось – сейчас пробьёт грудную клетку и превратится в пылающую звезду. Пульс гремел, как ядерный реактор, дыхание ломалось на части, и всё это больше не было человеческим. Он чувствовал: это нечто внеземное, космическое, галактическое. Любовь, превратившаяся в плазму, готовая сжечь всю его бренность. Любовь разливалась по телу огнём, взрывала кости искрами, превращала кровь в светящиеся цветы. Она прорастала в лёгких, взрывала мозг сияющей пыльцой. В каждой клетке, в каждом извилине мозга – одна мысль, один зов: Нам Гю. Он дышал сверху тяжело, прерывисто, будто сам учился быть телом. Его сердце пыталось найти ритм сердца Су Бона, дыхание ломалось, кровь текла, как по общему контуру. Нам Гю впервые знал, что значит возбуждение, и это возбуждение плавило его сущность, дробило её на частицы света, что тянулись навстречу телу Су Бона. Это было прикосновение материи к материи, вселенной к вселенной. Его бёдра двигались резко, сбивчиво, нетерпеливо – как мотылёк, бьющийся в помешательстве о свет далёкой звезды. Стоны вырывались из горла болезненные, надорванные, сырые, и каждый из них был, словно крик зарождающегося мира. Он был разорванный, сбитый, но от этого – живой, слишком живой, так живой, что сам воздух плавился от него. — М-едленнее… — Су Бон простонал, ловя его губы в тиски, удерживая бедра, задавая им ритм. Его слова вытекали изо рта, как расплавленная глина, неровные, вязкие. — Не спеши… дай мне тебя почувствовать… дай мне утонуть в тебе. Я хочу, чтобы ты истлел у меня в руках, чтобы я растворился в тебе до последнего атома… чтобы это длилось вечно. И Нам Гю слушался, послушно замедлялся. Его губы стали огнём, поцелуи – бесконечными, пока мир вокруг не исчез окончательно. Су Бон смотрел на его лицо – и видел не лицо, а карту звёзд: ресницы дрожали, как орбиты, щёки горели, как раскалённые кратеры, дыхание было, как движение ветров Юпитера. Его тело было честное, прозрачное, как зародыш в эмбрионных водах, без лоска, без фальши. Совершенное. И это совершенство дрожало в руках Су Бона, растворялось в его никчёмной плоти, позволяя прикасаться к божественному. — Вот… так… - простонал он, и речь его разлилась, как вода по неровному грунту. — Да… ближе… ещё… будь моим, Нам Гю. Будь моим целиком. Пока я есть. Пока я дышу. И в тот миг Су Бон чувствовал, что они распадаются друг в друге. Что кровь становится светящейся рекой, по коже пробегают галактики, и под их телами дрожит вся Вселенная. Он слышал, как пространство трескается под их стонами, и понимал: граница исчезает. Их тела ещё остаются отдельными, но материя уже смешалась. И мир рушился. И строился заново. Су Бон уже не понимает, где его кожа, а где кожа Нам Гю. С каждым медленным движением он чувствует, будто их тела – две медные пластины, замкнутые в электрический контур, и ток проходит сквозь них, создавая бесконечные петли света. Его дыхание растворяется в чужом дыхании, и уже невозможно сказать, кто кого наполняет кислородом – если кислород вообще ещё существует. Каждый удар сердца становится не биением крови, а вспышкой сверхновой, и эти вспышки синхронизируются, превращая двоих в одно пульсирующее светило. Органы Су Бона больше не принадлежат ему: они подчиняются чужой музыке, работают по другому ритму, как будто в его клетках внедрили инопланетные алгоритмы. Его нейроны уже не передают сигналы – они излучают радиацию, которую считывает Нам Гю. Мысли перестали принадлежать языку: они стали потоками энергии, разлетающимися квантующимися волнами, и все эти волны сходятся на одном имени, на одном существе. Он переплавляется. Столкновение их тел – это не просто касание бедра о бедро. Это ядерный синтез: ядра сталкиваются, вспыхивают, рождая энергию, которая могла бы питать планеты. Каждый стон Нам Гю отзывается в Су Боне, как сигнал с далёкого квазара, как радиошум, пробивающийся через антенну. Он тает, испаряется, но не в пустоту, а в него. Таносу хочется замедлиться, растянуть этот процесс до вечности. Это противоречит его природе – он всегда жил в резкости, в хищной грубости, в криках, что заглушали стоны. Он рвал тела, любил, когда боль ломала кости и оставляла следы. Но сейчас – другое. Нам Гю впечатывается в его генетический код. Он не ломает – он переписывает. Он хочет вечность, запаянную в ДНК, в каждое деление клеток. Танос ощущает, что в этой мягкости больше власти, чем во всех его прошлых победах. Кожа Нам Гю липкая – будто соткана из смолы космоса, вязкая, сияющая. Су Бон чувствует, как их ткани начинают слипаться, как органика сливается с органикой. Его ладони прилипают к чужой спине, как будто космос намертво привязал его к этой оболочке. Это не пот – это биолюминесцентная влага, в которой рождаются новые организмы. Он ощущает, как его собственное тело наполняется ею, как сосуд. Каждая клетка вспыхивает, как фотон. Его мысли становятся прозрачны, и сквозь них втекает космос. Не знания – сами структуры бытия. Он понимает: ему больше не нужен воздух. Не нужны планеты, атмосферы, гравитация. В каждом поцелуе Нам Гю заключена целая Вселенная, и Су Бон глотает её так жадно, как будто пьёт не губы, а саму бесконечность. Это не регенерация. Это трансмутация. Это алхимия, доведённая до абсолютного конца. Су Бон чувствует, как у него открывается не просто третий глаз, а целая система новых органов, невидимых, неописуемых. Его нервы превращаются в антенны, его губы изучают тело Нам Гю, словно считывают генетический код по вибрации кожи. Его эрогенные зоны – кратеры, наполненные пылью чужих галактик. Каждый стон Нам Гю – это сигнал с другой стороны космоса. И он ловит их, как радиоприёмник в чёрной пустоте. Они слипаются всё сильнее. Каждый толчок Нам Гю обжигает его, как резак из чистой энергии, как меч из нейтрин. Су Бон исчезает, но восторженно, с жадностью, как будто именно ради этого он и жил. Он хочет, чтобы его испепелили до пепла. Ему нравится каждый вздох, каждый хрип Нам Гю. Он хочет пить его жидкость, его свет, его сущность. Он держит его за бёдра, боясь, что тот испарится, растворится в вакууме. Нам Гю тянет его за волосы, впускает глубже в себя – не в плоть, а в саму систему координат, в его смысл как существа. Танос захлёбывается в этом водопаде, и от этого захлёба его мышцы обретают силу, которой никогда не было. Его боль превращается в сияние, его тело создаёт новые соединения – кости, нервы, кровь переплавляются в новые субстанции. Он становится другим. Он становится созданным заново, только для Нам Гю. Су Бон чувствует каждую мышцу, каждую клетку – и все они послушны теперь не ему, а другому. Но он счастлив в этом рабстве. Он поднимается, легко, будто гравитации больше не существует. Его тело сидит, а он прижимается к нему сильнее, обнимает его, как будто пытается удержать целый космос в руках. Нам Гю тоже цепляется, и их тела сталкиваются всё глубже, всё острее, с каждым мгновением разрушая последнюю грань. — Это… так хорошо, — шепчет Су Бон, и его слова звучат не в воздухе, а в самом пространстве, вибрируя сквозь губы Нам Гю. — Д-да, — отвечает тот, голос становится эхом во всех системах Су Бона, резонансом, как звон колокола в пустой Вселенной. Он вжимает его в себя и толкается глубже. Ещё глубже. Так, что из самой сердцевины Нам Гю вырываются стоны, похожие на крики туманностей, разрывающихся в вакууме. Эти звуки – не человеческие, не животные, они – как эхолокация умирающих миров, как биение пульсара, скрытого в слепых болотах Венеры. Су Бон чувствует их всем телом – будто его мышцы сделаны из резонирующих антенн, ловящих частоты неведомой биологии. Каждое движение отдаётся волнами, словно он сам стал радиотелескопом, засыпанным спорами космического мицелия, улавливающим сигналы чужой вселенной. Нам Гю дрожит, выгибается, и в этой дрожи слышится музыка распада – будто эмбрион, трещащий внутри мембраны, готовой лопнуть. Их тела соединяются в пульсации, которая уже не принадлежит ни человеку, ни химере. Это третье, безымянное, влажное и горячее, как слепой плод в утробе звезды. Су Бон ритмично вбивается в него, и этот ритм звучит только для них, как сердце забытой звезды. Это не просто движение – это гул ускорителя, в котором сталкиваются души, разлетающиеся фейерверками молекул. Он держит его ближе, впечатывает в себя, обхватывает бёдра так, будто боится выпасть в ничто, в трясину пустоты, где сгнили его кости. Его лоб скользит по плечу Нам Гю, мокрый от пота и крови, дыхание греет изгиб его шеи, а в ответ он получает касания – руки, обнимающие, губы, оставляющие следы, будто звёздная плесень. Каждый поцелуй – как электрический разряд в полумёртвый мозг, и Су Бон тонет в этой электризации, как мотылёк, бьющийся о холодное стекло космического скафандра. Нам Гю прекрасен. Прекрасен до ужаса, до безумия. Его кожа – как гладкая поверхность чёрного моря, где под толщей плещется эмбриональный свет. И Су Бон вдруг понимает, что любит его так, что сама Вселенная в сравнении кажется сгнившей тушей, выброшенной в пустоту. Это любовь, которую невозможно осознать, не разрушив себя, не выпотрошив своё «я». Никогда прежде он не знал её – не в барах, не в чужих постелях, не на рейвах среди света и наркотического шума. Всё это – мёртвая плесень, отсыревший хлеб. А он рад даже тому, что его миссия провалилась, что его нога сгнила в вакуумной темноте, что голод выгрыз мозг изнутри, что он сходил с ума в сорока двухдневной пустоте. Потому что в конце ада он встретил его – Нам Гю. Теперь прошлое – мёртвое. Семья, друзья, любовники, планеты, звёзды – всё сожжено в чёрной дыре его сознания, как старые лабораторные образцы. Всё вычеркнуто, как неудавшийся эксперимент. Остался только Нам Гю. Остался только он – и пульс, и материя, и свет, и запах перегретого белка. Су Бон больше не человек, не пилот, не капитан. Его имя обнуляется, его история исчезает, как шум радиосигнала в глубинах эфира, как плесень на забытой культуре в пробирке. Он нужен лишь одному существу. И он счастлив быть ничем, если это ничто принадлежит Нам Гю. — Я люблю тебя, — шепчет Чхве, и голос его срывается, как заевшая кассета, как сбойный биокомпьютер, — люблю, люблю, люблю… — Ты моя Вселенная, — отвечает Нам Гю, и эти слова вгрызаются в его клетки. Они становятся биологическим кодом, цепочками новых нуклеотидов, которые Су Бон ощущает в каждой молекуле. Это не слова – это перепрошивка. И Су Бон знает: он избран. Он стал тем, кого химера назвал своим. Толчки становятся быстрее, настойчивее, как удары ускорителя частиц, сталкивающего души. Поцелуи горят – до искр под веками, до фосфорного мерцания, похожего на спонтанное свечение грибницы в темноте. Нам Гю гнётся, подстраивается, звучит стонами прямо в его рот, и это стоны не тела – это стоны материи, ломаемой и собираемой заново, как споры, прорастающие в разложившееся мясо планеты. Их резонанс вырывается за пределы органов, они сплетаются на уровне полей, на уровне тканей реальности. Су Бон ощущает, что предел близок: в животе сжимается узел, похожий на ядро кометы, готовой расколоться. Нам Гю сжимается на нём, дрожит изнутри, и Чхве знает без слов: он тоже там, на границе, где всё рушится. Он проводит ладонью по острому хребту, вниз, прижимая его крепче, глубже. Его губы оставляют влажные метки на шее, как биолюминесцентные споры, и Нам Гю трепещет, сжимается судорожно – и оргазм накрывает его. Новый, невозможный, трепетный. Это не про тело – это про соединение. Это не про наслаждение – это про истину, про амниотическое слияние, где клетки путаются, как споры в туманном бульоне жизни. Ещё несколько толчков, и Су Бон тоже разрывается. Оргазм проходит через него, как гамма-всплеск, выжигающий внутреннюю вселенную. Судорога, электризация, мгновенное сжатие – и затем растворение в мягкой пустоте. Всё тело становится излучением, вибрацией, светом, как гниющий плод, который вдруг загорается изнутри. И вдруг он понимает. Понимает всё. Их связь – это не игра, не лирика, не химия. Это судьба. Это квантовое предначертание. Они и были когда-то одним телом, одной материей, одним дыханием, как сиамские эмбрионы в чреве чёрной планеты. И сейчас они возвращаются туда, откуда были выломаны. Он знает это так же точно, как знает своё имя – но теперь имени нет. Есть только Нам Гю. Ему больше не нужен кислород. Не нужна гравитация. Не нужны белки и сахара. Его тело может разлагаться, умирать, как падаль в расплавленных равнинах, но эта связь будет жить. Их клетки могут распадаться и собираться снова, прорастать в новые организмы, в грибы, в чумные звёзды, но связь не разрушится. Пока они вместе – они существуют. Нам Гю обмякает у него в руках, горячий и расплавленный, словно ядро звезды, и шепчет: люблю. Это слово остаётся в голове, как эхо галактики, как звук бычьего глаза, лопающегося в кипящей воде. Су Бон прижимает его, держит, не отпускает. Он знает: без Нам Гю его реальность рухнет. Его не будет. Его существование теперь написано чужим именем. Нам Гю. Нам Гю. Нам Гю. Нам Гю. Нам Гю. Нам Гю. ST 6679 | сектор Орион-B, 14.7250 LY, +0.385°, −1.895° | Время: 1 год с момента исчезновения HG-478003-17 — Центральный Командный Узел "Гелиос". На связи старший лейтенант Ли Сэ Ми, позывной "Нова". Второй пилот крейсера "Кальмар", спасательная миссия "Дорога до дома". Приём, — женский голос разрезает тишину канала. — Нова, вас слышим. Связь устойчивая. Уточните находку. Приём, — отвечает штаб. Голос холодный, идеально ровный, будто его отфильтровали от всего человеческого. — Докладываю: эсминец HG-478003-17, потерянный год назад в секторе Орион, найден дрейфующим по координатам 14.7215 световых лет, широта +0.379°, долгота −1.899°. Мы затащили его в шлюзовой отсек для дальнейшего осмотра. Приём.  — Подтверждаю. Продолжайте, Приём. — Первичный скан показал: корпус был покрыт тонким слоем… чего-то. По спектру – органо-металлическая кристаллизация, нестабильная при перепадах температуры. Пришлось понизить поверхность до -160 °C, чтобы вещество отслоилось. Оно осыпалось, как пепел. Бортовые учёные уже чешут затылки, отчёт, как обычно, пойдёт вам первым. — Сэ Ми усмехается, иронично: — Не удивлюсь, если скажут, что корабль оброс новой «кожей». Приём. — Радиационный фон? Приём. — Был. И довольно высокий. Никаких источников поблизости нет, но сам корпус светился так, будто он год парковался прямо на реакторе. После очистки показатели упали до допустимых. Внутренние отсеки ещё предстоит проверить… если заражение пошло внутрь, то нам всем будет не до шуток. Приём. На заднем фоне слышатся лязг металла, стук шагов по решёткам трапа, гул механического лифта. — Мы начинаем физический осмотр, "Гелиос". Остаюсь на связи. Приём. — Подтверждаю, Нова. Каждую деталь докладывать немедленно. Приём. — Хорошо, — слышится вдох, — первичный визуальный осмотр: корпус повреждён. Вмятины по правому борту, множественные ссадины, облезшая краска и потертости по всей обшивке. Подтверждаю слова Таноса – похоже, они действительно попали под метеоритный дождь. По расчётам, нагрузка могла достигать десяти дециметровых импульсов по шкале Дицебела. Его корабль не пережил, — Короткая пауза, голос чуть глуше, но без права на дрожь: — Лобовое стекло имеет характерные следы микрометеоритных пробоин, иллюминаторы – то же самое. — Помимо этого, внешних разрушений не обнаружено. Маршевые двигатели – визуально целы. Бластеры – без деформаций. — она замолкает, задерживает дыхание, — Дополняю: фиксирую сколы на главных генераторных батареях, вероятны внутренние разрывы кристаллической решётки. Приём. — Хорошо. Продолжайте осмотр. Приём. — Я захожу. Из вежливости Сэ Ми всё же предупреждает пустоту, прежде чем шагнуть по трапу в вспоротую, искорёженную дверь эсминца. За ней двигаются двое техников – фонари включены, оружие наготове. Голоса звучат приглушённо, преломляясь через фильтры дыхательных масок. — Да уж… пиздец… — вырывается у неё первое, слишком человеческое, затем резко возвращает себе стройность речи: — Докладываю: внутренние повреждения критические. Переборки пробиты. Структурная целостность корпуса нарушена, обшивка потеряла несущую функцию. — Нова, придерживайтесь протокола. Подтверждайте наблюдения без личных комментариев. Приём. — Извините, — короткий выдох. — Докладываю: на обшивке множественные механические сколы и царапины. В швах застыл температурный герметик, местами вспухший уродливыми корками. Панели перекручены, металл словно расплавился и застыл в конвульсиях. Приборные экраны разбиты, управляющие консоли деформированы, крепления сорваны. Она останавливается. Луч фонаря выхватывает бурые пятна, расползшиеся по полу и стенам. — Подтверждаю биологические следы. Характер – кровь. Крупные скопления и отдельные капли. Картина… достаточно живописная, если вам нужен художественный отчёт. Приём.  Пауза. — Продолжайте фиксацию. Источник определят специалисты. Требуется полный отчёт. Приём. Сэ Ми сжимает зубы, но голос остаётся ровным: — Принято. Предположительно, кровь экипажа. Объём – избыточный. Слои различимы: старые – почти угольно-чёрные, свежие – тёмно-бурые, ещё держат цвет. На полу застывшие сгустки, рядом отпечатки ладоней и ботинок. Судя по траектории, часть экипажа перемещалась в панике… или ползла. Дополнительно фиксирую следы локальных возгораний: обугленные панели, будто пытались выжечь заражённые участки корпуса. Если это была дезинфекция, то получилось в стиле «абстрактный экспрессионизм». Приём. — Нова, зафиксируйте химический состав атмосферы. Нужны точные показатели давления, температуры и фона. Без домыслов. Приём. — Подтверждаю. Температура в отсеке минус двадцать восемь градусов. Давление нестабильное, держится на уровне 0,3 атмосферы. Радиоактивный фон – превышение на 16 % выше допустимого. Газовый анализ: кислород фрагментарен, концентрация нестабильна, смесь непригодна для дыхания. Системы фильтрации отсеков обесточены. Всё оставлено без контроля. Приём. — Принято. Сохраняйте сосредоточенность. Мы ожидает системные отчёты каждые три минуты. Приём. Сэ Ми сжимает кулаки, чтобы не дать голосу дрогнуть, и продолжает движение дальше по тёмному коридору. — Видно, что после сигнала Таноса… после его последнего «Mayday» и обрыва связи, экипаж – или те, кто ещё мог двигаться – приняли решение оставить жилым только южный отсек. Там спальные модули, капитанский мостик и каюта. — Её голос становится почти насмешливым, со скрытой колкостью — Если вы вдруг не знали, то определить это просто: вся аппаратура, фильтры, припасы – свалены именно туда. На том конце – тишина. Штаб молчит. — Остальные отсеки, — Сэ Ми выдыхает и возвращает себе ровный тон, — отключены от питания. Атмосферные фильтры заглушены. Всё оставлено… как есть. Пауза. Радиоволны трещат. В динамике – короткое, бездушное «ага». — Изменения, — голос Сэ Ми ломается, дрожь прорывается сквозь профессиональную маску, — это не «заброшенные отсеки». Это братская могила. Парни только что нашли там скопление тел. Девять тел. Оледеневшие, сохранились почти идеально, как музейные экспонаты… — она замолкает, затем выдавливает: — Простите. Дайте мне секундочку. Приём. — Нова, соберитесь. Вы всё ещё при исполнении. Оплакивать товарищей будете позже. Уточните: кто числится в погибших? Приём. — Д-да… я понимаю. Простите. — Она сглатывает, дыхание неровное, слышно даже через шлем. — Опознание идёт. Как только будет список, доложу. Я… очень надеюсь, что среди них нет капитана Чхве. — Горький смешок вырывается невольно. — Мне бы этого совсем не хотелось. Приём. — Нам бы тоже, Нова. Танос был чудесным пилотом и ценным сотрудником. Хоть… со своими минусами. Приём. Сэ Ми резко останавливается, будто ударилась о слова штаба. Несколько секунд она молчит, потом голос срывается: — Со своими минусами?! — шипит она, и быстро возвращает официальный тон, но слишком поздно: — Простите. Исправляю: капитан Чхве был лучшим пилотом флота. И если бы вы когда-нибудь летали рядом с ним, то знали бы: он не сдаётся. Даже в мёртвом секторе, даже в этой… мясорубке. — Она глубоко выдыхает. — Приём На линии – снова холодное молчание. — Как и мы все, — наконец произносит она, уже тише, натягивая маску дисциплины. — Направляюсь в кабину пилота. Затем проверю спальные модули и каюту капитана. Если чудо ещё возможно… Чхве жив. Приём. — Не тешьте себя иллюзиями, Нова. Штаб одобряет ваш маршрут. Можете приступать. Приём. Сэ Ми оборачивается, и луч её фонаря выхватывает из тьмы обледеневшую руку – пальцы сжаты в когти, будто в последнем движении человек цеплялся за воздух. Она отворачивается, сжимает зубы так, что слышен хруст, и идёт дальше. Её шаги гулко разносятся по мёртвому металлу. — Нова, вы пропали. Докладывайте, как обстоят дела. Приём. — Докладываю: продвигаюсь дальше по коридору. Обстановка без изменений: всё тот же мрак и запах отчаяния. — Она делает паузу, затем голос снова выравнивается, становясь почти механическим: — Дверь центра управления, то есть кабины пилота, открыта. На полу заметен характерный след, протёртый в пыли – как будто кто-то полз. Траектория уходит… – она замирает, и после выдыхает нервный смешок, — прямо к шлюзу разгерметизации. К выходу в открытый космос. Безумие. Я очень надеюсь, что Танос не решил так уйти. Он был не из тех, кто сдаётся. Штаб, вы слышите? Приём. — Да, вас слышно отчётливо, Нова. Мы лишь не хотели вмешиваться в ваши… чувственные рассуждения о капитане Чхве. Приём. Укол – точно в сердце. Но в эфир уходит только короткий сдержанный смешок. — Дверь открыта. Захожу. — Шаги звучат гулко. — Вижу, что отсек переоборудован под временный штаб. На полу – рассыпанные упаковки космопита, пустые пачки из-под концентратов и обезвоженной лапши. Множество использованных шприцов: судя по маркировке, обезболивающее и жаропонижающее. Рядом – пустые блистеры. Дополнительно: вскрытые мегапакеты аварийного герметика. Полагаю, скоро мои рядовые обнаружат места, которые им так пытались латать. — Она замолкает, и голос на секунду срывается: — Здесь же… одеяло. Кто-то действительно жил в этом отсеке. Приём. — Нова, проверьте панель управления. Нам нужно знать, какие последние действия были совершены экипажем. И самое важное – наличие бортового журнала. Вы его видите? Приём. — Нет, — ответ звучит слишком резко, почти срывом. Она тут же поджимает губы, заставляя голос вернуться в рамки: — Бортового журнала нет. Поиск продолжается. Слышится скрип капитанского кресла. Несколько ударов по сенсорной панели. — Докладываю: последний раз интерфейс панели регистрировал активность двести девяносто семь циклов назад. Точнее – на сорок втором дне после катастрофы. На тот момент аварийный режим был уже активирован, и дальнейшие протоколы шли в автономном цикле. — Конкретнее, Нова, — перебивает Гелиос. — Конкретизирую. Зафиксирован краткий запуск маршевого двигателя – вероятно, коррекция дрейфа, чтобы избежать столкновения с микрометеоритами. Затем дважды активировался грави-луч. По силе импульса – как будто пытались подтянуть к шлюзу объект массой не более пяти тонн. После этого… один боевой залп из бортового бластера. Направление – строго по курсу. Немного не логично.  Она умолкает, слышно, как хрипит дыхание под шлемом. — И что вы видите в этом странного, Нова? — голос Гелиоса ровен, холоден. — Странного? — нервный смешок. — Здесь пустота. Ни астероидов, ни обломков, ни даже обугленных следов плазмы. Мы проверяли сканерами – пространство стерильно, как операционная. Зачем стрелять в вакуум? — пауза, и её голос понижается: — И доступ к орудиям был только у капитана. Су Бон был последним, кто пользовался панелью. — Нова, держитесь протокола. Доложите остаточные ресурсы. Приём. Она шумно втягивает воздух, заставляя себя снова перейти на сухую речь: — Докладываю: остаточный заряд батарей – двенадцать процентов. Для однолетнего дрейфа – показатель в пределах нормы, учитывая постоянные скачки радиационного фона. А вот кислородный контур… — пауза, короткое ругательство себе под нос. — Сука. Остаток в баллоне — один целых восемь десятых процента. — На том конце молчание. Треск эфира. — Поясните, Нова. Приём.  — Объяснить? — срывается она. — Никто не умирает, оставив в системе почти два процента кислорода! Даже при отключённой вентиляции! Это идиотизм. Получается, он сам заглушил жизнеобеспечение. При рабочем заряде батарей! Это не ошибка системы, я проверила логи! — Нова! — голос штаба резкий, будто удар. — Немедленно успокойтесь. Капитан Чхве мог погибнуть от ранений, от обморожения или, как вы ранее предположили: выйти в открытый космос по собственной воле. — Он не такой! — она перебивает, в голосе ярость. Раздаётся стук – будто голова с глухим звоном упала в перчатки на панель. — Простите. Но я не верю. Капитан Чхве никогда не пошёл бы на это. Это не его стиль. Приём. — Мы понимаем, Нова. Но вы должны тоже понимать, что с людьми делает одиночество, голод и отчаяние. Приём. Она не отвечает. Только короткое, выдохнутое «ага» разбивает тишину. — Мне докладывают: опознаны пять тел. Вам прямо сейчас зачитать список идентифицированных погибших, или проявите каплю терпения и дождётесь официального отчёта? — её голос остро звенит, срывается в насмешку. — Нова, прекратите острить. Мы понимаем ваше напряжённое состояние и вашу привязанность к капитану Чхве. Но пока вы при исполнении, соблюдайте субординацию, — холод Гелиоса режет эфир. — Уточните: среди погибших числится капитан Чхве? Приём. — Уточняю: среди погибших его нет. По словам группы, его характерную фиолетовую макушку можно узнать из тысячи. Разве что ему башку напрочь снесло, — она делает паузу, глотая злость, и срывается на иронию: — Тел с критическими черепно-мозговыми разрушениями не зафиксировано. Вас, наконец, начала волновать судьба Су Бона? — Когда обнаружите тело Таноса, — бесстрастно произносит штаб, — тщательно осмотрите его на наличие бортового журнала. Согласно протоколу три-восемь-ноль-бета капитан обязан хранить журнал при себе до момента посадки. Приём. Сэ Ми фыркает, нервно усмехаясь. — Ну конечно… — она прочищает горло, вновь натягивая холодную маску. — Так точно. — Короткая пауза. — Простите, Гелиос, а если Су Бон всё ещё жив? Просто… у него оставался воздух. Я… я понимаю, в этом нет логики, но… — Нова, вы снова забываетесь. Если немедленно не прекратите эти выдумки, мы будем вынуждены отстранить вас от миссии «Дорога до дома» и поручить дальнейший осмотр эсминца младшему лейтенанту Пак Мин Су. Вы понимаете? Приём. — Да, — слишком резко. — Извините. Вела себя непрофессионально. Слышится треск хлопка. Сэ Ми встаёт. — Тогда я продолжу осмотр по протоколу. Докладываю: направляюсь в спальные модули. По дороге отклонений не наблюдаю. Состояние прежнее: разруха, локальные следы деструкции интерьера, мусор… — пауза слишком длинная, дыхание дрожит. — Нова, что вы видите? Нова, вы там? Нова? Ли Сэ Ми?! — Простите… — тяжёлый выдох. — Тут, в южной переборке корпуса, зафиксирована структурная трещина. Она обработана аварийным герметиком… но внутри прорастает органическая форма. Фиксирую растительный объект. Цветок. Стебель уходит из самой трещины и ползёт по стене. Визуально идентифицирую как Crocus vernus… фиолетовые крокусы. Я… — нервный смех, сбивающийся, — я не понимаю. Приём.  На том конце связи повисает долгая тяжёлая пауза. — Нова, уточняю: вы плотно надели маску? — Что?! Да, конечно! Я не первый день в космосе! Я знаю, что я вижу, Гелиос. Это не галлюцинация. Это крокусы, чёртовы крокусы. Они проросли сквозь шов герметика и фактически закрыли трещину. Я… думаю, не знаю, возможно ли, чтобы растения обеспечили частичную изоляцию. Но это объяснило бы остаточный кислород. — Нова, вы слышите сами себя? Какие цветы?! Повторяю: перед вами может быть биоконтаминация – космическая плесень, кристаллизация льда или иная форма мутации. Немедленно прекратите визуальный контакт и покиньте сектор. Это потенциально опасно. Приём. Сэ Ми снова нервно смеётся, шаги отдаются гулом, она всё же идёт дальше, то и дело оборачиваясь. — Так обеспокоены моим здоровьем… или тем, что я всё ещё не нашла бортовой журнал Таноса? — привычная острота звучит слишком громко в тишине. Штаб молчит. — Захожу в спальные модули. — Докладываю: состояние относительно стабильное. Локальные следы крови присутствуют, но в меньшем количестве, чем в командном отсеке. Мусора меньше. Спальные капсулы закрыты. Поверхности очищены частично. Предметы на столах и полках зафиксированы в статичных положениях, предположительно – их никто не трогал после катастрофы. Багаж экипажа обнаружен в углах. Сухой тон ломается. — Эм… на полу плазма-пистолет. Таноса. Просто валяется на палубе. Рядом кислородная маска. И ещё… — слышно, как перчатки шуршат по металлу, — к трубам воздуховода закреплён отрез каната. Есть следы фиксации. Почти полминуты – глухая тишина. Она не выдерживает и снова обводит помещение лучом фонаря. — Нова, уточните. Мы не поняли. Что значит «закреплён»? Приём. — То, блядь, и значит! — она срывается, голос ломается. Тяжёлый выдох. — Хорошо… докладываю. Возможно, я ошиблась в первой оценке. Обстановка здесь не выглядит "застывшей" после катастрофы. Часть предметов расставлена упорядоченно, будто намеренно. Но… после перегрузок и манёвров всё должно было оказаться на полу. Повторяю: вещи не просто сохранились – их поставили обратно. Кто-то. Уже после. Она шумно сглатывает. — Плюс: при дополнительном осмотре фиксирую часть багажа, отодвинутого к углам. Такое ощущение, что убирали не всё. В ответ снова лишь тишина. — Эм, Гелиос… — голос дрожит. — Только не надо сразу записывать меня в психички, но я фиксирую отпечатки. На полу. Босые следы. Они…люминесцируют в свете фонаря. — Думаете, кто-то из экипажа, возможно капитан Чхве, передвигался босиком? Приём. — Нет, не думаю, — слишком резко, с надрывом. — Это не их. Для Су Бона слишком маленький размер, для остальных… тоже. Я не могу объяснить, но… они чужие. Я чувствую это. — Мы учтём вашу версию, Нова, — холодный голос штаба резанул по ушам. — Но окончательные выводы сделают бортовые учёные. Приём. — Конечно, учтёте, — почти себе под нос, переходя резко на официальный тон: — Докладываю. Бортовой журнал обнаружен. Расположен вблизи воздуховода. Уже открыли шампанское? Не слышу хлопков пробок. Приём, — она криво ухмыляется. — Не язвите, Нова, — голос штаба сухой, но в нём проскальзывае неподдельная радость. — Это отличные новости. С его помощью мы восстановим всю хронологию миссии «Новая Заря», катастрофы и последних часов экипажа. Вас особенно должен радовать тот факт, что в записях будет информация о капитане Чхве Су Боне. Доложите, в каком состоянии найдено его тело? Приём. — Не хочу вас огорчать, высокопочтенный Гелиос, — её тон становится тоньше, саркастичней, — но тело капитана Чхве здесь отсутствует. Повторяю: в спальных модулях тела Таноса не обнаружено. Да, я знаю, это невероятное нарушение протокола, как же так, капитан без бортового журнала… — она усмехается и закатывает глаза. — Приём. — Нова, запустите последние записи бортового журнала. Приём. — Конечно. Сэ Ми поднимает титановый контейнер, сжимает в перчатках и активирует его. Она проматывает к самому концу. Динамик оживает – но вместо речи льётся лишь вязкий гул, рваные трески, невообразимые помехи, от которых уши сводит судорогой. Ей приходится резко отключить устройство. Несколько секунд стоит оглушительная тишина. — Что это было? Приём,— голос штаба звучит резче, чем обычно. — Не знаю. Журнал неисправен, похоже, — она пытается сохранить холодность, но голос выдаёт дрожь. — Этого не может быть! — впервые в эфире прорывается явное возмущение. — Это последняя модель, она выдерживает давление свыше тридцати тысяч атмосфер и солнечную радиацию! Включите предыдущую запись. Немедленно. Приём. Сэ Ми стискивает зубы, подчиняется. Нажимает. Снова – тот же шум, давящий, словно физически, прямо в мозг. — Нова, следующую! Она отключает и включает. Опять шум. — Подождите, — она резко, нервно, — мне хотя бы нужно, чтобы уши не лопнули — Нова, прекратите этот непрофессионализм! Она тяжело выдыхает. — Хорошо. Запускает ещё один фрагмент. На этот раз гул становится громче, прерывистые всплески звука будто складываются в что-то… почти узнаваемое. Но не человеческое. Эфир рвётся и трещит, и на миг ей кажется, что в помехах слышится нечто, похожее на дыхание. Либо её собственный мозг издевается. Она не дожидаясь команды переключает. "Б-бортовой журнал. Запись №232. Можете считать, что я совсем пизданулся, н-но… но… но я собираюсь ебнуть по этой хуйне бластером. Я установил – визуально только, правда, – что её обшивка сильно повреждена…"  Резкий, надрывный голос капитана врывается в динамик, ясный и чистый, так что Сэ Ми вздрагивает и тут же глушит запись. — Д-докла… докладываю, — она едва переводит дыхание, слова идут на автомате, сухо, как при допросе: — записи до №232 воспроизводятся исправно. Состояние сигнала стабильное. Приём. — Мы слышим, но не понимаем… — голос штаба на мгновение ломается, потом снова режет холодом: — Нова, уточните. О каком объекте говорит капитан Чхве? Что это за «обшивка»? Почему он собирался произвести залп из бластера? Немедленно поясните! Приём. — Почему вы говорите так, будто я лично там присутствовала, — глухо бросает Сэ Ми и сглатывает. Она снова запускает запись №232 – теперь до конца. После короткой паузы начинает отчёт, сбиваясь, но стараясь держать протокольный тон: — Повторяю для фиксации. Танос планировал произвести выстрел по неопознанному космическому объекту с целью нарушения целостности его корпуса и доступа к внутреннему содержимому. Причина: невозможность захвата объекта гравитационным лучом. По словам капитана – «обшивка повреждена, одного заряда хватит». — Она задыхается, делает судорожный вдох. — Далее. Капитан Чхве, Чхве Су Бон принял решение выйти в открытый космос для визуального осмотра объекта. Цель выхода: определить наличие… полезного внутри. Характер извлечённой выгоды не уточнён. Она останавливается, стискивает зубы. — По голосу… могу декларировать: состояние капитана нестабильное. Нервозность. Возможны психические отклонения на фоне травм или… иных факторов. Не могу определить. Приём. — Вы полагаете, что капитан Чхве погиб при выходе в открытый космос? Приём. — Нет, — она почти рычит, — я так не думаю. Он хотел только убедиться, что внутри этой… хуйни. Не убить себя. — Мы не утверждаем о намеренном самоуничтожении, Нова. Мы говорим о возможной случайности. — Если хотите, я прямо сейчас проверю журнал выходов в открытый космос и отчёт о возвращении, — её голос дрожит, но слова бьются о металл. — Чтобы вам доказать, что он вернулся. Хотите? — Воздержитесь от самодеятельности, Нова, — штаб мгновенно обрезает её. — Это задача для рядового состава. Ваш приоритет – обход и фиксация. Бортовой журнал будет изучен специалистами. Вы с нами на связи. Продолжайте. Приём. Сэ Ми сжимает кулаки, едва не трещит в динамик дыханием. — Так точно. Выдвигаюсь в сторону каюты капитана. Приём. Голос Сэ Ми отстранён, почти безжизненный. Металлический коридор отвечает гулкими шагами. — Подтверждаем. Приём. — Докладываю: по пути к каюте коридор… очищен. Но не похоже на штатную уборку. Предметы смещены грубо, словно кто-то пробивал себе дорогу. Счётчик Гейгера фиксирует рост радиации: уже +0,7 миллизиверт. — она прокашливается, но продолжает сухо. — В остальном всё типично: пятна крови, следы разгерметизации, повреждения обшивки. У самой двери обнаружен склад: аппаратура, контейнеры с питательными блоками, медикаменты. Выглядит странно, но в условиях аварии допустимо. Приём. — Продолжайте движение. Приём. — Принято. Дверь закрыта. Сработал автофиксационный замок… логично. — она вздыхает, и в голосе проскальзывает ехидство: — отличное решение, если внутри кто-то истекает кровью. Захожу. — гул металла. — Первое наблюдение: радиационный фон зашкаливает. До 3,1 миллизиверт. Костюм держит, но долго находиться здесь нецелесообразно. Проведу быстрый анализ. Приём. — Подтверждаем. Приём. Сэ Ми делает шаг внутрь. — Каюта пуста. Тел нет. — короткая пауза, затем чуть тише: — включая капитана, если вы это хотели услышать. Следов крови заметно меньше. Визуально сектор выглядит почти целым… если забыть, что фонит как в Рыжем лесу. — она замолкает, потом уточняет: — Хотя нет. Изменения есть. На полу – люминесцентные следы. Те же, что я фиксировала в жилых модулях. Похоже, их можно свести в единую дорожку – от спальных отсеков до каюты. Кто-то шёл босиком, практически по моему маршруту. — и с сухой усмешкой: — Гелиос, может, Су Бон притащил из объекта не что-то, а кого-то? — Нова, прекращайте этот фантастический бред. Сначала «цветы», теперь это. Напоминаем: никаких подтверждённых следов внеземных форм жизни человечество не получило. Ваши заявления подрывают доверие к вашей компетентности. Слова штаба падают глухо и тяжело, как удары молотка. Сэ Ми тихо цокает. — Расслабьтесь. Это была шутка. Забавно же представить? Контакт и всё такое. — глухой смешок, которому отвечает только тишина. — Ладно. Продолжаю осмотр. Вещи разбросаны хаотично. Это подтверждает мою гипотезу, что в жилых модулях кто-то специально их разложил. Личные предметы Су Бона на месте, следы обжитости очевидны. — она делает паузу, дыхание становится неровным.  — Теперь по странностям: рядом с кроватью обнаружена одежда. — шаги, короткий вдох. — Это его форма. Стандартный лонгслив с эмблемой миссии «Новая Заря» и QR-идентификатором, штаны с креплениями под тактический модуль, поясной ремень с персональной чип-меткой, ботинки с гравитационными стабилизаторами, носки и… нижнее бельё. — голос сбивается, потом снова ровный: — Комплект полный. Раздевание происходило явно без спешки. Приём. — Подтверждаем: форма капитана снята. Нова, у вас есть предположения, с какой целью? Приём. — Эм… — Сэ Ми запинается, голос чуть дрожит. — В теории, люди могут снимать одежду при критическом переохлаждении. Организм путает сигналы, возникает иллюзия жара. Вы слышали про альпинистов-смертников на Эвересте? — пауза, в ответ тянущееся молчание. — Но тогда возникает вопрос: где тело? Если Чхве раздевался в психозе, мы должны были его найти. Вряд ли он испарился. — Либо вас ещё ждёт неприятная находка, Нова. — Ну да, вы же всегда точно знаете, — она едва заметно усмехается, но голос напряжённый. — Ещё вариант – кто-то его раздел. Но у нас нет подтверждений, что на борту кто-то остался до сорок второго дня миссии. Версия, мягко говоря, фантастическая. А вот вопрос «где тело?» всё равно висит. Приём. — Нова, поручите своим рядовым осмотреть эсминец. Проверить каждую секцию, каждый канал вентиляции. Первостепенная задача: найти тело капитана Чхве Су Бона. Приём. — Наконец-то я вас заинтриговала? — губы сжимаются в тонкую улыбку. — Хорошо. Дополнительно: возле кровати обнаружена старая куртка на молнии. Космическая практика NASA. Я её из тысячи узнаю. — она тянется к вещи, в динамике резкий вздох. — Вау. Она фонит похлеще реактора. Счётчик Гейгера скачет как барабанщик. Докладываю: куртка капитана Чхве покрыта радиационным слоем настолько плотным, что в спектре она почти отражает гамма-линии. Ещё немного, и её можно будет использовать вместо защитных плит. Предполагаю, именно от неё пропитан весь отсек. Я оставлю находку для аналитиков. Приём. — Подтверждаем. Нова, вы предполагаете источник облучения? Приём. — Не малейшего понятия. По локальному фону – ощущение, что рядом взорвалась сверхновая. Но если бы это было так, ткань испарилась бы мгновенно. А она цела. Значит, речь скорее о долговременном воздействии: два, три года непрерывного облучения. Приём. — Подтверждаем. Приём. В эфире наступает вязкая тишина, из которой вырывается только короткий, нервный вдох Сэ Ми. — Эм… Гелиос, фиксирую на кровати тонкий налёт. Покрытие частично прозрачное, под светом фонаря блестит, словно микроплёнка. Похоже на какой-то гель. — Она делает несколько шагов, шуршание ткани о ткань. — Докладываю: субстанция липкая на ощупь, тянется, как тончайший полимер. — Нова, конкретизируйте состав. Приём. — Что конкретизировать? — в голосе прорывается срыв. — Я понятия не имею, что это! Блять! Просто… что-то липкое и блестящее, и оно везде! — Нова, успокойтесь. — штаб звучит уже не таким холодным, в тоне впервые пробивается напряжение. — Возможна органическая природа. Следы разложения или секреторные выделения. — Да-да, «секреторные выделения», звучит прекрасно, — Сэ Ми нервно усмехается, — только тогда объясните, какого чёрта они люминесцируют и отдают радиацией?! В динамике снова молчание. На этот раз глухое, неловкое, словно даже в штабе не находят формулировок. — Докладываю, —  голос Сэ Ми становится ровнее, но слышно, что она заставляет себя держать тон. — Материя покрывает кровать капитана полностью: подушка, простынь, одеяло, матрас. Больше никаких поверхностей она не затронула. Приём. — Подтверждаем. Нова, вы можете взять образцы и немедленно передать их в лабораторию Кальмара»? Приём. — О, я уже ждала, когда вы попросите, — усмешка сухая, выдох резкий. —  Приступаю. — в эфире слышится треск скребения ткани, затем щелчок фиксатора пробирки. Пауза, и её голос становится тише: — Дополняю доклад. На простыне имеется ещё одно пятно. Оно… странное. Визуально напоминает высохшее семя. Но прошло больше года, а оно выглядит не так, как должно. Оно будто консервировано, словно кто-то заморозил процесс распада. Приём. — Думаете, капитан Чхве не мог сам себя удовлетворять в собственной каюте? Вам это кажется странным? — в голосе штаба проскальзывает едкая насмешка. — Не спать же потом в этом дерьме! — Сэ Ми резко срывается, голос вибрирует. — Даже психоз не объяснит, почему он жил рядом с подобным. — Ладно. Возьмите образец и этого. Подтверждаем. Приём. — Выполняю, спасибо за одолжение. — коротко бросает она. Снова слышится щелчок пробирки. — Готово. Пауза. Она шумно выдыхает, но не отключается. — Гелиос… — её голос становится тише, почти интимный, как будто она разговаривает не в эфир, а сама с собой. — Всё это – не похоже на банальное запустение. Это как будто чей-то… след. Я не говорю "контакт", не бойтесь. Но вы сами понимаете – слишком уж много "аномалий". В ответ – только сухое: — Нова, завершайте осмотр и возвращайтесь на связь по протоколу. Приём. Она молчит несколько секунд, будто собираясь что-то сказать, но сдерживается. — Принято. Нова – конец связи.