Без названия

Запах хлора въедался в горло. Тяжёлый, едкий, он смешивался с её сбитым дыханием и прилипал к лёгким, как яд. Казалось, каждая секунда тянулась бесконечно. Она лежала на холодной поверхности, чувствуя, как тугие верёвки впиваются в кожу, обжигая запястья и щиколотки. Мышцы ныли, кровь почти перестала циркулировать. Каждый вдох был испытанием. Они ходили рядом. Люди в белом. Их голоса звучали негромко, отрывисто, будто они обсуждали что-то обыденное: анализы, дозировки, цифры. Но именно в этом равнодушии таилась угроза. Для них её жизнь не стоила ничего. В такие секунды не думаешь о страхе. Страх — роскошь. Остаётся только мысль: как дотянуть до следующего вдоха. Что страшнее — смерть или выживание? Она не знала ответа. Даже сейчас. Но в ту ночь, когда всё началось, выбирать пришлось слишком быстро. А ведь когда-то всё было по-другому. Совсем по-другому. Воспоминания. Последний снег падал медленно, вязко, как будто само небо решило укрыть умирающий город белым саваном. Мир дышал пустотой. Асфальт был чёрным и холодным, на нём вытянулась её тень. Дыхание вырывалось паром — короткими, дрожащими облачками. Она смотрела прямо перед собой. Глаза оставались открытыми. Слишком живыми для мёртвого мира. На её глазах погибла семья. Сначала отец. Потом сестра. Их лица искажались, ломались, становились чужими, когда болезнь отнимала у них человечность. Шизы. Чужие. Больше не родные. Стук сердца отдавался в ушах, заглушая мир. Каждый удар был как приговор. Она сидела на холодной земле, опустошённая, неспособная плакать. Всё внутри уже выгорело. И рядом с ней лежал брат. Её единственный старший брат. Его глаза были закрыты, но губы всё ещё шевелились. Он шептал что-то себе под нос — слова неразборчивые, ускользающие. Но по голосу она понимала: он разговаривал не с ней. Он молился. Он уговаривал Бога не за себя, а за неё. Она слушала, не в силах даже дотронуться до него. Слушала, будто от этого зависела её жизнь. Потом они остались вдвоём. Дети — среди руин Кванджу, где дома превратились в пустые коробки, улицы — в безжизненные коридоры. Воздух был тяжёлым, серым, а тени казались длиннее, чем должны быть. Только зомби оставались здесь по-настоящему живыми — слишком живыми. Вылазки за едой. Ночи, проведённые в подвалах и на крышах. Холод. Усталость. Но рядом всегда был брат. Его рука в темноте. Его дыхание рядом. Этого хватало, чтобы не упасть. И однажды они нашли больницу. Старое здание с пустыми окнами. Они искали только тепло и крошку еды. Но это место стало ловушкой. Из темноты вышли люди. Военные формы. Символы на плечах: «П.О.Р.О.К.». Их глаза были пустыми, шаги ровными, как у машин. А за ними появилась женщина. Белая одежда. Белые волосы. Белый холод в глазах. Её слова врезались в память навсегда: — Запомните, дети. П.О.Р.О.К. — это хорошо. После этого их разделили. Навсегда. Прошли годы. Она сидела в одиночной палате для «добровольных» испытуемых. Белые стены давили. Белые лампы слепили. Белые халаты мелькали за стеклом. Она давно знала: П.О.Р.О.К. — это не спасение. Это ад, прикрытый наукой. Здесь ломали людей ради вакцины. Ради выгоды. Они забрали у неё всё. Брата. Друзей. Настоящую Джину. Но однажды она вернёт. Всё. И не одна. Здесь она училась молчать. Училась прятать эмоции глубже, чем дыхание. Училась не реагировать на боль. Здесь её сделали другой версией себя — холодной, каменной. Не по выбору. По принуждению. Может быть, где-то глубоко ещё теплилась та прежняя, живая Джина. Но с каждым днём её становилось меньше. Время придёт. Время покажет. Ещё один день. Тот же самый. Белые коридоры. Белые халаты. Шаги. Голоса. Шприцы. — Объект А10 снова... Эти слова давно заменили её имя. Настоящее имя было забыто, как ненужное. Осталась только пустота. Бездонная. Её глаза следили за ними не из интереса. Просто фиксировали каждое движение. В её мыслях они умирали мучительно и долго. Но это не приносило облегчения. Просто наблюдение. Когда-то её мысли станут явью. Очередной укол. Игла пронзает кожу. Но боли больше нет. Это стало ритуалом. И вдруг дверь открывается. Медленно. Со скрипом. Входит Ава Пейдж. Следом — Дженсон. Их шаги звучат, будто в комнату входила сама смерть. Она лежит на койке. Без эмоций. С пустыми глазами. — Здравствуй, объект А10, — произносит Пейдж. Тишина. Только сбитое дыхание и хруст пальцев. — Мы, как специалисты, хотим сообщить тебе важную новость, — её голос звенел, как игла. «Специалисты...» — слова обожгли сознание, как заевшая пластинка. Хотелось рассмеяться. Громко. Безумно. — Сегодня ты освобождаешься от экспериментов, льдинка, — сказал Дженсон. Она смотрела прямо в его глаза. Холодно. — И что с того? — её голос был низким, хриплым, как ржавый металл. Он наклонился ближе. Его горячее дыхание коснулось её шеи. Она стиснула зубы так сильно, что скулы заныли. — Тебя отправят туда, где можно начать жизнь с чистого листа, — его слова звучали как яд. — Если там ты будешь паинькой — мы даже сможем сотрудничать. Она усмехнулась. Без радости. С презрением. — Катитесь к чёрту. Её голос прозвучал как удар. И вдруг — боль. Острая, рвущая изнутри. Голова будто раскалывалась. Она закричала, из груди вырвался звериный крик. Руки сжались до боли. Воспоминания уходили. Одно за другим. Медленно. Она пыталась удержать хоть одно. Лицо отца. Сестры. Брата. Его голос. Его молитва. Его рука. Но всё рассыпалось, как пепел. И вместе с ними уходила та старая Джина. С её улыбкой. С её смехом. С её верой. Слёзы наполнили глаза. Впервые за долгие годы она позволила себе плакать. В последний раз. А потом не осталось ничего. Абсолютная пустота. Они смотрели. Улыбались. И даже не понимали, что только что убили её по-настоящему.

***

Холод пробрал её до костей. Он не был ветром или сквозняком — нет, это был другой холод. Холод, рождающийся внутри, от страха, от ожидания того, что вот-вот что-то произойдёт. Она слышала собственное дыхание — слишком громкое, слишком чужое. Казалось, оно выдавало её с головой. Каждая секунда тянулась мучительно медленно, словно сама жизнь решила проверить её на прочность. В темноте впереди послышался хруст. Один шаг. Ещё один. Сердце стукнуло раз, потом другой — и каждый удар отдавался в ушах как выстрел. Она не знала, кто или что скрывается там, за туманом, но была уверена: стоит ей пошевелиться, и эта секунда превратится в последнюю. Её пальцы дрожали, сжимая рукоять арбалета. Она чувствовала, как металл холодит ладонь, как острый запах ржавчины и крови смешивается с затхлым воздухом. И в этой удушающей тишине единственным звуком, который принадлежал ей, был её собственный страх.