Исповедь палача

Дождь стучал по свинцовым стеклам кабинета инквизитора Ди, сливаясь в монотонный похоронный марш. Он сидел, уставившись на тонкую папку, лежащую поверх кипы доносов. «Дело № 1782. Лиф». Единственное дело без доносов, то дело, за которое он решил взяться самостоятельно и уединенно. Он смотрел на нее через стол, заваленный доносами и протоколами допросов. Лиф. Она улыбалась, рассказывая о какой-то глупости — о котенке, который забрался к ней на подоконник, о новом рецепте хлеба. Ее глаза, цвета тлеющих углей, светились теплом, которого он был лишен. И каждый ее смех, каждый взгляд отзывался в его душе не радостью, а жгучим, едким стыдом. Ди провел рукой по лицу, ощущая шрамы под пальцами — немые свидетели его борьбы с нечистью. Он сжег сотни. Старух, что ворожили у колодцев, молодых девок, совращенных дьяволом, знатных горожанок, у коих в сундуках находили тряпичных кукол. Он делал это с холодной яростью праведника, очищая мир скверны. Он был мечом в руках Господа. А потом встретил ее. Лиф. С глазами цвета пепелища в ночи и улыбкой, от которой теряла даром речи всякая логика. Она не была похожа на ведьму из его кошмаров. Она пахла не серой и пеплом, а полынью и дождем. Говорила не шипящими заклинаниями, а звонким, мелодичным смехом. И смотрела на него не со страхом или ненавистью, а с… любопытством. А потом — с пониманием. А потом… Он влюбился. Грешно, безумно, безнадежно. Он, инквизитор Ди, чье сердце должно было гореть лишь огнем веры и праведного гнева, обнаружил в своей груди нечто теплое, живое и бесконечно слабое. А она ведьма. Он знал это уже месяц. Видел ее — не на шабаше, нет, она была слишком умна для такой глупости. Подозрительные исцеления, странные «совпадения» вокруг ее лавки со травами, ночные уходы в лес. Улик было достаточно. Более чем достаточно. Для любого другого дела он бы уже вынес приговор. Но это было дело Лиф. И теперь он сидел напротив нее, этот святой палач, и слушал ее болтовню, и его тошнило от собственного лицемерия. Он был влюблен. В еретичку. В служительницу тьмы. И эта любовь превращала его в урода, в предателя своего дела, своей веры, всего, что он так яро защищал. Но он не мог ничего сделать со своим желанием защитить ее. — Ты сегодня какой-то мрачный, — наклонила голову Лиф, прерывая свой яркий, но никому не нужный рассказ. — Опять тяжелое дело? «Дело под номером 1782. Лиф. Обвинение в ереси и колдовстве», — пронеслось у него в голове. — Да, — хрипло ответил он, отводя взгляд в сторону пылающего камина. — Что-то вроде того. Он представлял, как ее хрупкое тело охватывают языки пламени. Как пепел ее кожи смешивается с пеплом поленьев. Это был единственный путь, предписанный законом и верой. Путь, с которого он свернул из-за ее улыбки. —Так зачем ты пришла? — отрезал Ди — не просто же время мое тратить. — А, точно, господин инквизитор. Я принесла ту настойку от мигрени, что вы просили. Она поставила на край стола маленький пузырек с темной жидкостью. Он уже и совсем забыл какое оправдание придумал, чтобы чаще видется с ней. Она лекарь - и помогает ему с частыми головными болями. Для нее же он был просто суровым, одиноким мужчиной, который иногда покупал у нее снадобья и чей взгляд заставлял ее сердце биться чаще. Она была влюблена в него. В инквизитора. Ирония была столь чудовищной, что она могла лишь думать о нем в полумраке, и надеяться, что он никогда не узнает о ее чувствах. — Благодарю, — он кивнул, отодвигая папку с ее делом подальше, словно она могла обжечь. Этот жест — скрыть улики против нее — был самым большим предательством его жизни. — Надеюсь, это поможет. Вы и вправду выглядите… уставшим. В ее голосе звучала неподдельная забота. Он должен был сказать ей. Должен был крикнуть: «Я знаю! Я знаю, кто ты! Беги, пока не поздно!». Но он не мог. Потому что тогда она посмотрела бы на него не с нежностью, а с ужасом и ненавистью. И он потерял бы этот последний, грешный луч света в своем аду. — Дела, — коротко бросил он, глядя в камин. — Много дел. — Вы слишком много работаете, — яростно начала настаивать она. — Мир не состоит из одних лишь еретиков и ведьм. В нем есть место и для… простых радостей. — Для некоторых из нас нет, — его голос прозвучал жестче, чем он хотел. Она и понятия не имела, что он знает о ее слабостях. Ведь ту, кого хотел защитить от всего мира, в первую очередь он хотел защитить от самого себя и подобных ему. Он встал и подошел к окну, спиной к ней. Он не мог больше выносить ее взгляд — такой открытый, пылкий, и такой доверчивый. — На сегодня все, мадемуазель Лиф. Благодарю за настойку. — Хорошо, — растерянно сказала она. — Выздоравливайте, господин инквизитор. Она быстро собрала свои вещи и ушла. А он не оборачивался, пока не услышал, как дверь закрылась. Только тогда он позволил своим плечам опуститься. Он схватил папку с ее делом и швырнул ее в камин. Бумага вспыхнула ярким пламенем, почернела и превратилась в пепел. Он стоял, глядя, как горит доказательство ее вины. Но он знал, что это ничего не меняло. Приговор уже был вынесен — в его сердце. Он был палачом, влюбленным в свою жертву. И она была жертвой, влюбленной в своего палача. И когда-нибудь огонь, что пожирал его изнутри, вырвется наружу. И он будет стоять перед костром, глядя, как в ее глазах — глазах, полных любви и неведения — наконец-то вспыхнет понимание. И ненависть. А пока он смотрел на дождь за окном и ждал следующей встречи, которая приближала их обоих к гибели.