Оставить только кошек

Хуа Чэна никогда не любили. Унижали в детстве, родители даже не любили. Так, лишь бы было, чтобы опека не жаловалась. Да Хуа Чэн не сказать, что не жаловался. Привык. В младшей школе, когда какой-то мальчик ему понравился, он сказал, естественно, ну а тот только отшутился и пошел дальше мячики пинать. В средней — да так, поиздевались малясь и бросили. Ну, такое. Терпимо еще. В старшей школе уже начинали воспринимать все всерьез, от того и отказывали постоянно. Ну, знаете, эта хуйня — «мы пока мало общаемся», «ой, у меня уже есть мой особенный человек!», «я пока не готов к отношениям» и бла-бла-бла. Отговорки всякие. Ну, он так думал. После университета понял. Его-ж реально никто не любит. Только кошки у подъезда, которых он подкармливает, да и все. А потом, через несколько лет, появился он. В детстве они были лучшими друзьями, постоянно вместе бегали, играли, обнимались вечерами. Пропал сначала, долго они связь не держали, то найти друг друга не могли, то еще какая-то причина была. Но снова появился. Се Лянь. Все еще его лучший друг, единственный друг в как таковом понятии. Примет, пожалеет, по голове погладит, а когда тяжело — обнимет так, крепко-крепко. Это-то Хуа Чэн и любил. Любил, что с Се Лянем он любим. Правда вот, не так, как самому ему хотелось. Но и к этому он привык. Привык, что Се Лянь держит его волосы, пока он блюет после бурной вечеринки, привык, что он всегда рядом. Не в плохом значении привык, нет. Он не мог привыкнуть еще долго. Кто-то рядом, кто-то с ним. И, знаете, у них было нормой, например, целовать друг друга перед сном в макушку, обниматься, когда нападал тактильный голод. Он-то у Се Ляня тоже единственный. Это им друг в друге и нравилось. Они преданны друг другу до конца. И, неважно — чьей-то жизни или мира. Тогда и дураку было понятно — кто-то из них по уши влюблен. Друг в друга ли, в другого кого-нибудь, но влюблен. И, полагаю, это был Хуа Чэн. Он, сука, любил так, что горло себе хотелось пережать шелковой лентой. Не по его части, правда, но моментами хотелось. Очень. Любил до сломанных костей его врагов, до ласковых слов и пластырей на костяшки, до пьяного угара, поцелуев под луной с бутылкой водки, до неловких «доброе утро» тем же днем. В какой-то момент они приняли это, как факт, мол, да, целуемся иногда. Так и забыли. И продолжали целоваться. Любил до сорванных в парке цветов, подаренных с огромным преувеличением, встав на одно колено, до бабочек в животе, до жуткой ревности и тревожности, которые вмиг успокаивались нежными «я твой». До горелых яичниц, до переглядок, до портретов с каждого угла его комнаты. Любил он, короче говоря. Се Ляня любил. А признаться боялся. Так и не признается. Ну, он не жаловался. Никогда на это не жаловался. Молчал, как партизан. В принципе, Хуа Чэн вовсе жаловаться не любил. Он терпел, терпел, пока не взрывался потоком истерик и соплей, утыкаясь в плечо Се Ляня. Он еще и всегда в своих мягких свитерах, которые нежно щеку гладят. Он как-то спросил, мол, а почему, Се Лянь тогда и ответил: «В последнее время, ну, знаешь, Ши Цинсюань подсадил на умывалки всякие, поэтому теперь я слежу за кожей! Представь, ха-ха, я больше не моюсь дегтярным мылом. А, да! Свитер! Я заметил, как кожа тяжело дышит в синтетике и полиэстере, поэтому решил купить себе побольше мягких вещей из натуральных тканей. И шерсти. Кстати о шерсти! Жое в последнее время так линяет, хочу сводить ее к ветеринару…» и всякое такое. Сам не заметил, как заговорился. Се Лянь часто так делает рядом с Хуа Чэном. Прыгает с одной темы на другую, сам того не замечая. Хуа Чэну это всегда нравилось, каким активным мог быть Се Лянь рядом с ним. Обычно, Се Лянь всегда был слушателем, нежели тем, кто говорит, но только не с Хуа Чэном. С ним он любит болтать. С ним слушает уже сам Хуа Чэн. Потягивает чай, кофе, вино, неважно, и слушает. Ему это нравится. С Се Лянем ему нравится все. Смотреть какие-то корейские дорамы, на которые его подсаживают коллеги и знакомые, хотя сам-то и не особо их любит, есть сладкий попкорн один на двоих, предпочитая соленый, курить какие-то сигареты с приторно-сладкой кнопкой. С ним он любит все. Любит Се Ляня. Он никогда не спрашивал, любит ли его Се Лянь. Никогда не хотел спрашивать. Нет, конечно, где-то в глубине души он всегда хотел спросить, хотел почувствовать надежду, но быстро это чувство заглушал. Хуа Чэн искренне не хотел портить эту дружбу с Се Лянем, не хотел знать, не хотел услышать отрицательный ответ. Его устраивало, что ему позволяют быть рядом, позволяют быть настолько близко, насколько это вообще возможно, а потому и не жаловался, лишь смиренно принимал. Знаете, если бы ему сказали «спроси у Се Ляня об его чувствах или возьми 25 карт, выпей бутылку блядского абсента и засунь в глотку револьвер», Хуа Чэн без сомнений выбрал бы второе. Ему и о его собственных чувствах знать не стоит. Что будет, если он узнает? Боже, его прогонят. Моментально. Еще и успеют кнутами избить, даже не дав пряника. Се Лянь сам по себе пряник. Лунный пряник, который должны делить на всю семью, но Хуа Чэн съест его сам. В одну харю. Ни крошки не оставит, лишь бы все одному ему досталось. Помнится, их спутали за пару, когда они парные кольца покупали. Се Лянь сказал, что это очень мило, и Хуа Чэн не стал спорить, повел их в какой-то ювелирный магазин. А по дороге домой, пока они шли за руку, неся пакетик с кольцами, одна девушка окликнула их, спросила, не пара ли они. Они оба стали оправдываться, мол, что вы, что вы, никак нет! Но, знаете, Хуа Чэну показалось, что он увидел какую-то надежду в глазах Се Ляня. Будто он хочет быть чем-то большим, чем другом. Эту мысль он вмиг из головы выгнал, только продолжал кланяться, говорить «нет» и извиняться. Оказалось, что эта девушка — просто промоутер какого-то кафе, в котором делают скидки парочкам. Ну, знаете, двойной заказ, все дела. К слову, они сходили туда потом. Как друзья. Да. Там просто скидка. Иногда, приходиться притворяться теми, кем вы не являетесь. Бывает такое в жизни. На самом деле, чего они не делали, чтобы сэкономить. И парой притворялись, слишком искренне держась за руки и целуя друг друга в щеки, и сигарету одну на двоих курили, потому что на новую пачку денег нет, и ели из одной тарелки, сидя друг к другу вплотную. Се Лянь любит экономить. Хуа Чэн это принимает, экономит вместе с ним. Правда, иногда это кажется странно интимным, но Се Лянь говорит, что это чистой воды экономия. Хуа Чэн ему верит. Всем его словам верит. Знаете, однажды они даже вдвоем в душе мылись, потому что воду экономили. Хуа Чэн не понял, в чем здесь экономия, если только воды, но не геля для душа и шампуня, раз они постоянно с пеной по-дурацки игрались, но Се Ляню он верит. Хорошо, это экономия. Ты прав. А иногда они сидели, как сейчас, например. Сидя на балконе их старенькой квартиры, потягивали пивко из алюминиевых банок. Курили одну сигарету на двоих. И, блядь, как же хотелось все сказать. О чувствах, о мыслях, о погоде за окном, о звездной ночи, о том, как луна красиво выглядит, что аж умереть хочется. Обо всем. И обо всех. — Знаешь, я не понимаю, почему люди так жестоко с тобой обходятся, — невзначай сказал Се Лянь, держа в руке банку дешевого горького пива. Его щеки — румяны, глаза блестят. Произведение искусства. Смотрел на звезды. — Что ты имеешь в виду? — поворачиваясь на него, спросил Хуа Чэн. Он, в принципе, и не отворачивался. Все время смотрел на него. — Тебя не любят, — продолжил Се Лянь, — никогда не любили. Что в младшей школе, что в средней, да просто так. И все равно не любили. Знаешь, я бы любил тебя. Ну, чисто гипотетически. Не понимаю, как люди не видят в тебе столько прекрасного, сколько вижу я. — Ну, так может, я только тебе это и показываю? — усмехнулся Хуа Чэн, забирая у Се Ляня банку пива и, не стесняясь, отпивая. Мозг умело игнорировал все вышесказанное. Чисто гипотетически, может быть. Но в реальности — такое невозможно. Се Лянь — бог, а кто такой Хуа Чэн, чтобы на бога претендовать? Не в прямом смысле, конечно, Се Лянь не бог, обычный человек. Для Хуа Чэна же — бог. Всегда им был. — Что- В смысле? Нет! Ты должен показать это людям! Ты ведь- ты такой чудесный! — начал протестовать Се Лянь. В его глазах — легкая злость, но не на него. Будто пропускает мимо. Как огонь, что не оставляет ожоги, а так, нежно обнимает и согревает в зиму. — Уж извини, гэгэ, но это второй раз, когда я с тобой поспорю. Нахер это людям-то показывать? Не, не хочу что-то. Не в этот раз, — припеваючи закончил Хуа Чэн, делая еще один глоток. Перевел лишь взгляд на небо, усыпанное звездами. На глаза Се Ляня похоже. — Ой, да ну! Шторы — не считаются! Я был готов драться с тобой на мечах, потому что я хотел те желтые шторы! — надув губы, Се Лянь сложил руки на груди, отворачиваясь. О боже, как Хуа Чэн эту эмоцию любил. Он так мило выглядел с ней. — Ну-ну. Бежевые шторы смотрятся лучше. Гэгэ, здесь интерьером командую я, не зря-ж на дизайнера учился, — посмеиваясь, сказал Хуа Чэн, прикрывая глаза да откидываясь на мягкое кресло. Они спорили об этих шторах несколько суток, даже, кажется, успели поссориться. В любом случае, шторы у них висят бежевые. Хуа Чэн тогда победил. — Хватит с меня штор. И с тебя. Тоже хватит, — уже тише, чем обычно, пробурчал Се Лянь, глубоко вздыхая. Сигарета, лежавшая в пепельнице, уже давно потухла, дотлев до фильтра, желтого такого, противного цвета. Они про нее забыли. — Штор? — приоткрыв один глаз, спросил Хуа Чэн, ухмыляясь. Он, моментами, так мило терялся в словах, иногда даже забывая, о чем говорил изначально. — Нет. Пытки этой. Ты заслуживаешь любви, — серьезно прозвучал Се Лянь, поднимая спину с кресла. Он, словно видя всю суть его, все его мысли, уставился на Хуа Чэна, складывая брови домиком. Он никогда не жалел, только грустил вместе с ним, словно забирая его боль себе. Но, к слову, продолжил, уже шутя, — а вообще, знаешь что? Я хочу, чтобы все, кто тебе отказал, пожалели о своем выборе. Если я один вижу твое истинное «я», я хочу, чтобы все остальные об этом пожалели. Давай запустим ядерную бомбу. На весь мир. — Давай. Оставим только кошек. — Оставим только кошек. Они так и не поговорили о своих чувствах. Но решили оставить только кошек, бороздить по космосу в маленьких кошачьих скафандрах. … — Подожди, гэгэ, им же кислорода не хватит. Кислородные баллоны не бесконечные. Да и им питаться чем-то придется, не космическим-же мусором. -…Я об этом не подумал. Ладно, нет, сначала мы изобретем бесконечную еду и бесконечный баллон кислорода, а потом запустим ядерную бомбу и уничтожим мир. — И оставим только кошек. — Да. И оставим только кошек.