bleeding desire

Безумие есть проклятие. Бог есть излечение. Этому Хвэя учили всю жизнь. Нет такого понятия, как «противостоять Богу». Нет места сомненьям в Его воле. Божья воля есть закон. Этому его учили всю жизнь. Хвэй вырос в окружении восковых свечей, освещавших поверхность ярких витражей, что отражали каждую историю, которой его когда-либо обучали. Каждая из них запечатлелась глубоко в его сознании и проникла в разум. Он помнит, что молился Богу каждый день, что умолял сохранить ему рассудок, умолял заставить страшные желания покинуть его греховное тело и очистить его душу. Каждый раз Бог его игнорировал. А может, Он не видит Хвэя, не слышит Хвэя. (А может, Он попросту не существует). Хвэй игнорирует эти отчаянные сомнения. Воля Божья направит его к здравомыслию и спасению. Бог всё видит и всё слышит. Бога нельзя ставить под сомнение.

***

Железо обжигает плоть Хвэя. Его кожа сворачивается вокруг раскалённого метала, обнимает его вместе с нарастающим безумием. Его дрожащие губы то и дело покидают беспорядочные смешки, когда боль пересиливает чувства и оставляет его полностью нагим в своём сумасшествии перед лицом Бога. Алая свернувшаяся кожа становится клеймом Бога, клеймом, которое навечно отметит его правое запястье. «Ты живёшь, чтобы служить Богу». Да, Богу.

***

«Бог». Такова была первая мысль Хвэя, когда он увидел Джина. Когда увидел его резкий подавляющий взгляд, столь мрачный и столь притягательный. Он словил себя на том, что не мог оторваться от Джина, не мог оторваться от осторожного ритма его исполнения, не мог оторваться от безумного блеска в его глазах, не мог оторваться от улыбки, что застыла на окроплённых чужой кровью губах. Хвэй смотрел... нет, Хвэй наблюдал за ним. Он до сих пор помнил тот первый раз. Первый раз, когда он осознал, что Бога можно свергнуть. Хвэй помнил, как задул свечи, погрузив храм во тьму – тьму грешников, творящих свои злодеяния. Помнил, как снаружи послышался крик. Помнил, как развернулся и побежал на шум. Он взывал к нему напевным голосом матери, баюкающей своё дитя. И тогда он увидел это... его. Хвэй притаился в кустах и смотрел. Смотрел, как кровь сочилась из ран ещё недавно кричавшего мужчины и стекала в грязь. Смотрел, как мужчина в маске, объятый плащом ночной мглы, ударил его ножом в первый, второй, третий раз. Он не увидел первого удара, но увидел окровавленный клинок, изъятый из проколотой груди. В сердце Хвэя забурлило волнение. Его щёки порозовели, руки затряслись и стали липкими. От его возбуждённой дрожи листва затрепетала – и мужчина обернулся. Его фигура почти таяла в чистом лунном свете. Нож переливался алым блеском свежей крови, пока тёмно-зелёные глаза испытующе, почти с вызовом рассматривали Хвэя. Хвэй вздрогнул и подался назад, но мужчина склонился прямо над ним раздвинул ветви кустарника руками. – А... – Хвэй широко распахнул глаза, неспособный отвести взгляд. Мужчина коснулся кончиком ножа его подбородка, проведя лезвием по нежной коже. Его изучающие глаза всё не покидали лица Хвэя. – Как... прекрасно, – прошептал он. Хвэй мягко, поверхностно выдохнул под пристальным взглядом мужчины, что, казалось, был способен проникнуть в самую его душу и рассмотреть её до мельчайших частиц. – Слишком прекрасно, чтобы убивать, – мужчина выделил голосом каждое слово, прежде чем улыбнуться, мазнув языком по кончику клыка. Его взгляд на мгновение коснулся Луны, прежде чем он опустил нож в траву и приблизился к Хвэю. Губы мужчины почти коснулись его уха, когда он медово-сладким голосом прошептал: – Ты умеешь... хранить секреты, душа моя? У Хвэя на мгновение перехватило дыхание. Собственная иссушённая плоть отчаянно цеплялась за остатки здравомыслия, умоляла сказать «нет». Умоляла сопротивляться греховному искушению, не позволить этому дьяволу покорить свою силу духа. Напоминала, что он должен служить Богу. Это не Бог. Это простой смертный – смертный, не имеющий никакого отношения к воде Божьей и Его указам. Он заставлял себя отказаться, заставлял сопротивляться этому... сопротивляться ему. Всё было бесполезно. – Да, – и Хвэй испустил свой первый свободный, первый греховный выдох. Мужчина улыбнулся ему. Его кривая – почти дьявольская – улыбка отразилась горящим в его глазах безумием.

***

Джин. Хвэй молится в храме, крепко сцепив ладони меж собой, ощущая прикосновение прохладного ночного воздуха к щекам. Над ним перед алтарём возвышается величественная статуя, почти царапающая своим острым взглядом. Он молится – в нём разгорается страсть. Он молится, чтобы появился Джин, молится, чтобы тень металлической маски сверкнула в ночи. Молится, чтобы услышать крики жертв Джина – единственное напоминание о том, что присутствие того не было чистым плодом его фантазии. Хвэй хмурит брови и жмурит глаза, склоняясь ближе к земле. Ледяной камень касается тонкой одежды и обжигает бледную кожу холодом – и он молится. А потом он слышит это. Не крики, нет. Он слышит звон разбитого стекла – звон витража. Веки Хвэя распахиваются, когда он подскакивает на ноги и оборачивается, вгрызаясь во внутреннюю сторону щеки, глядя на светлый лик Луны через разбитое окно. Большие ладони крепко сжимают его плечи, когда губы в нежном шёпоте касаются самого уха: – Не бойся, душа моя. – Я тебя ждал, – шепчет в ответ Хвэй взволнованно, неуверенно. Его губы изгибаются в скромнейшем намёке на улыбку, пока по телу разливается чистое блаженство. Джин прижимается губами к нежной коже прямо у него под ухом: – Я заметил. – Ты, наконец, пришёл за мной? – Хвэй втягивает воздух сквозь зубы. – Пришёл за тобой? Я? – Джин смеётся – жестоко, почти бездушно. – Я пришёл поглотить тебя. – Поглотить... меня? – к лицу Хвэя приливает краска. И тогда Джин берёт его руку и накрывает его глаза, перекрывая ему обзор. Обходит его вокруг, встаёт прямо напротив. – Да. И он встаёт на колени, поднимая другую руку к груди и принимаясь медленно расстёгивать пуговицы тонкой рубашки. – Теперь, душа моя, закрой глаза, – приказывает он – и его голос полон страсти, проникающей всё глубже под кожу Хвэя с каждым словом. Одна. Две. Три. Четыре. У Хвэя перехватывает дыхание, когда пальцы Джина касаются его оголённой кожи. – Я хочу полакомиться тобой, душа моя. Хвэй дрожит. По его спине бегут мурашки, когда он представляет, как будут ощущаться губы Джина на коже. Как будут касаться, касаться, касаться. «Коснись меня», – хочет сказать Хвэй. Губы. Губы прижимаются к его груди, присасываются к нежной коже. Губы Джина ласкают его плоть, посасывая её с пылким рвением хищника, дорвавшегося до своей добычи. И Хвэй почти кричит. Почти плачет. Его кожа заливается алым, когда Джин его кусает. В нём бурлит возбуждение – и он не может не вцепиться в плечи Джина, погружая аккуратные ногти глубоко под его кожу, не отпуская единственный момент безумия, что он когда-либо испытает в своей жизни. Единственный момент безумия, что избежит Божьего взора. Удовольствие. Хвэй дрожит. Он напрягается – Джин прижимает его ближе, прежде чем швырнуть в сторону алтаря. Камень под ними хрустит. В глазах Джина плещется лёгкий сумасшедший блеск. – Ты станешь моим... шедевром, – шипит Джин. Сердце Хвэя бьётся быстрее, по его венам чистый яд извращённого наслаждения. А потом грудь взрывается острой болью. Зубы Джина смыкаются на мягкой плоти и срывают её с тонкой кости. Горло Хвэя покидает пронзительный крик. Но, несмотря на свои крики, он хочет, чтобы Джин продолжал. Продолжал разрывать его тело, продолжал пожирать его физическую оболочку до тех пор, пока душа не поглотится вместе с ней. Джин продолжает рвать его плоть. Кровь просачивается в потрескавшийся камень, просачивается в саму его суть, просачивается в олицетворение Божьей воли. Хвэй слабо смеётся – его рану толчками покидает пульсирующая кровь. И Джин целует его, проникая языком глубоко в его рот. Глотку заполняет металлический привкус собственной крови. Их губы яростно сталкиваются, пока Джин давит на Хвэя своей неконтролируемой жаждой. Их языки принимают форму друг друга и сливаются в необузданной страсти, что проистекает лишь из их обостряющегося желания. Руки Хвэя ложатся на щёки Джина, когда он прижимается ближе; руки Хвэя измазаны кровью, и он не может не наслаждаться её тёплым привкусом у Джина на зубах, на губах, на языке. Его кровь будет жить в Джине – в его желудке, в его плоти, в его собственной крови. Джин никогда не уйдёт от него. – Ты просто восхитителен, душа моя, – улыбается Джин окровавленными зубами. Его пальцы давят на веки Хвэя, заставляя держать глаза открытыми и сполна наслаждаться величием их Греха. Хвэй с широко распахнутыми глазами впервые в жизни вкушает свободу – свободу их небесного восхождения. – Тогда поглоти меня, – низким, порывистым голосом требует Хвэй. Его губы расплываются в безумной улыбке, когда физическая боль становится первым вестником истинного счастья. Зубы Джина вгрызаются в его живот, вскрывают кожу, разрывают желудок, кишечник, почки, печень. Каждый укус, каждый прилив боли словно даёт Хвэю дозволение вкушать собственное безумие. Даёт ему силу. Даёт ему власть, даёт ему любовь, даёт ему всё, чего он когда-либо хотел. Ради этого он жил. Он родился для того, чтобы быть пожранным. – Забери моё сердце, – шепчет Хвэй. Джин вскидывает голову – его вымазанное кровью лицо блестит в холодном лунном свете. Прекрасно. Джин распахивает глаза, когда понимает, что Хвэй сказал. Теперь в них нет ничего, кроме неприкрытого, чистого помешательства. – Ты действительно единственный, кто когда-либо поймёт. Джин размазывает кровь по груди Хвэя, поглаживая нетронутую кожу. – Спасибо тебе, душа моя. Его пальцы вскрывают грудную клетку Хвэя, отрывают плоть, ломают рёбра, разрывают лёгкие на пути к сердцу. Дыхание Джина становится всё скорее с каждой секундой – он всё ближе к сердцу. Всё ближе, ближе, ближе. И его рука касается его – касается плоти, питающей жизнь Хвэя. Он не открывает его от сосудов – нет, пока что нет. Нет, он хочет его смаковать. Он хочет, чтобы Хвэй насладился своей болью, хочет, чтобы Хвэй понял: он Джина и ничей ещё. Он никогда не будет принадлежать другому. Хвэй никогда не будет принадлежать Богу, никогда. Джин есть его «Бог». – Пожалуйста, – шепчет Хвэй едва различимо. Джин делает укус и вырывает сердце у него из груди. Их тела окрашивает новый поток крови, опаляя новой волной безумия, от которого они уже никогда не сбегут. Хвэй выдыхает. Боль. Такая сладкая, такая вкусная. Его тело пылает; он извивается в боли и в то же время ищет её – жаждет её. Он чувствует, как собственное дыхание становится поверхностным, как скоро утекает его жизнь. И Джин обгладывает его, берёт его тело и поглощает, пока его глаза не закрываются и он не обмякает. Кровь бежит из открытых ран – и Джин высасывает её. Запивает ей растерзанную кожу и разорванные внутренности. Хвэй делает последний вдох, втягивая себя воздух с витающим в нём ароматом крови из последних сил. – Джин... – он выдыхает, – бог мой. Его Грех.