Seven Minutes in Heaven

Самое высокое здание ООН возвышалось над Парижем, тридцать этажей, словно вызов брошенный небесам. И горе тому, чей кабинет ютился на самой вершине этой каменной громады. Союзу не повезло, но милость небес проявилась в виде лифта. Русский вошел в здание, едва волоча ноги, отягощенные грузом документов. У лифта, словно коршун, его опередил американец. С самодовольной ухмылкой, он посторонился, приглашая войти. – Неужели нам обоим на тридцатый этаж? Союз скривился. – Лучше пешком, чем провести с тобой эти семь минут в тесной клетке. И все же, преодолев неприязнь, он шагнул в лифт. Молчание повисло в воздухе, напряженное и вязкое. Социалист не желал признавать поражение, Штаты не давил. Лифт полз вверх, словно улитка, время тянулось мучительно долго. Внезапно американец сделал шаг в сторону русского. – Чего тебе? – с опаской спросил социалист, вжимаясь спиной в холодную стену лифта. Американец, не говоря ни слова, коснулся его щеки, и Союз замер, ожидая продолжения. – Хочу тебя, – выдохнул американец, и в его голосе не было ни тени смущения. Русский не сопротивлялся. Губы американца, словно хищные звери, впились в холодные уста москвича. От русского веяло морозной отчужденностью, но от этого прикосновение казалось еще более обжигающим. Поцелуй был жадным, требовательным, и русский не отвечал, но и не отталкивал. Одна рука американца ласкала его щеку, другая зарылась в жесткие волосы на затылке. Когда американец отстранился, между их губами тянулась тонкая нить слюны. Аме прижался ближе, и легкий румянец залил его щеки. Казалось, социалисту все равно, но американец не прекращал. Его рука скользнула под пиджак, очерчивая контуры крепкого, натренированного тела, отчего у русского вырвался стон. Аме заглянул ему в глаза – и все, защиты больше не было. Русский, весь пунцовый, прижался к стене лифта. Совет, словно обезумев, впился зубами в его шею, и американец протяжно простонал. Руки американца бесцеремонно расстегивали пуговицы рубашки коммуниста. В маленькой кабине стало невыносимо жарко. Американец хотел лишь поцелуя, но похоть взяла верх. Ему хотелось, чтобы лифт застрял между этажами, но реальность безжалостно напоминала о скором прибытии. Двери распахнулись, и они, словно ошпаренные, выскочили наружу, пытаясь привести себя в порядок. Они разошлись в разные стороны, как будто между ними пролегла пропасть. Франция, ожидавшая лифт, заметила их растрепанный вид и покраснела, но промолчала.