Бесконечный цикл: а будет ли завтра?

Воздух в спальне пахнет солью, морем и едва уловимым дымком. Всегда именно так. Сначала море, потом дымок. Моракс открыл глаза, как открывал их шесть тысяч триста восемнадцать раз подряд. На шесть тысяч триста восемнадцатый раз его сердце не сжалось от ужаса. Не было места ни ужасу, ни ярости, ни даже отчаянию. Осталась только бескрайняя, вылизанная до блеска пустота. Он лежал и смотрел в потолок, выложенный тёмным деревом, и считал секунды до неизбежного. — Чёрт! Опять! Голос донёсся с кухни, приглушённый и раздражённый. Идеально рассчитанный утренний сигнал. Моракс медленно поднялся с циновки. Движения его были выверены, лишены малейшего намёка на суету. Он мог бы сделать это с закрытыми глазами. Он так и делал последнюю тысячу дней. Длинные каштановые волосы, обычно собранные в низкий аккуратный хвост, сегодня рассыпались по плечам. Он не стал их поправлять. Он вышел в главную комнату их дома. Небольшое, уютное пространство с низким столом и видом на внутренний дворик, где росла одна-единственная слива. Солнечный свет падал под привычным углом, выхватывая из полумрака знакомые до боли детали: трещинку на глиняной чашке, выцветший иероглиф на свитке, тень от ветки сливы на полу. Аякс стоял у очага, спиной к нему. Его высокую, подтянутую фигуру облегала простая домашняя рубаха. Ярко-рыжие, непослушные волосы отчаянно вихрились вокруг его головы, будто пытаясь убежать от жара плиты. Он яростно помешивал что-то на сковороде, и каждое его движение было таким живым, таким знакомым, что у Моракса свело челюсть. — Я же говорил, не нужно себя мучить, — произнёс Моракс. Его голос прозвучал ровно, нейтрально. Он давно отточил интонацию, в которой не было ни упрёка, ни усталости. Просто констатация факта. Шесть тысяч триста восемнадцать раз. Аякс вздрогнул и обернулся. Его лицо, обычно бледное, сейчас было раскрасневшимся от жара очага и украшено виноватой ухмылкой. Глаза цвета летнего неба сияли легким отчаянием. — Молчи, мой ненаглядный зануда, — парировал он, отставляя сковороду. — Твой северный варвар пытается внедрить в нашу утончённую кухню немного здоровой пищи. Это должно пахнуть… углём и доблестью! Он размахивал половником, как мечом. Моракс знал, что следующим движением он проведёт свободной рукой по своим рыжим волосам, отчего они станут ещё хаотичнее. Так оно и произошло. — Пахнет гарью, — поправил Моракс, подходя к столу. Он сел на своё место, движение отработанное до автоматизма. — И доблести в твоих кулинарных подвигах не больше, чем в попытках Цици заставить цвести ледяной цветок. — Вот именно! — Аякс поймал его взгляд и рассмеялся. Его смех был громким, искренним и разбивал тишину их утра, как галька стекло. — В этом и есть вызов! Одолеть невозможное! Одолеть невозможное. Моракс опустил взгляд на свои руки, лежавшие на столе ладонями вниз. Этими руками он когда-то мог сдвигать континенты. Теперь их единственной функцией было подносить ко рту чашку с чаем в одно и то же время, с одной и той же скоростью. Аякс между тем накладывал в пиалу нечто, отдалённо напоминавшее жареную рыбу с рисом. Он сделал это с таким торжественным видом, будто вручал боевую награду. — Сегодня точно получилось! Попробуй! Моракс взял палочки. Он знал, что получилось. Рис был чуть не досолен, рыба чуть пережарена с одной стороны. Он знал это на вкус, на запах, на ощупь. Он знал ровно шесть тысяч триста восемнадцать вариаций этого блюда, от совершенно несъедобных до почти приемлемых. Сегодняшнее было на твердую четвёрку. Он поднёс ко рту кусок, прожевал, сделал глоток чая. — Приемлемо, — сказал он, глядя в свою пиалу. — Приемлемо? — Аякс фыркнул и плюхнулся напротив, его глаза сверкали азартом. — Это высшая похвала! Я видел, как ты ел. Ты почти улыбнулся! Моракс не улыбнулся. Он просто смотрел на него. На знакомую игру света в его голубых глазах, на упрямую прядь рыжих волос, падающую ему на лоб, на легкие морщинки у глаз, которые появлялись, когда он смеялся. Он изучал это лицо последние 16 лет. Он мог нарисовать его с закрытыми глазами, мог высечь из камня с идеальной точностью. И от этого знания внутри него была только тишина. Великая, всепоглощающая тишина длиною в шесть тысяч дней, казавшихся годами. — Сегодня вечером, — сказал Аякс, прерывая его молчаливое наблюдение, — пройдёмся к лавке с фонариками? Ты обещал показать, как там рисуют иероглиф «удача» на шёлке. — Обещал, — кивнул Моракс. Он не обещал. Он говорил это ровно шесть тысяч триста семнадцать раз. Аякс всегда забывал, что они уже это обсуждали. Каждое утро. Каждое единственное утро. Он допил чай и поднялся. — Мне пора. Аякс поднялся вместе с ним, вдруг став серьёзным. Он подошёл вплотную, положил руки ему на плечи. Его взгляд был тёплым и таким прямым, что Мораксу, всего на секунду, захотелось отвести глаза. — Тогда иди. Не заставляй взбалмошную Ху Тао ждать. — Он наклонился и поцеловал его. Легко, почти небрежно, в губы. — Удачи. Его губы были тёплыми и чуть шершавыми. Ровно такими, какими должны были быть. — И тебе, — ответил Моракс своим заученным, ровным тоном. Он вышел из дома, не оглядываясь. Улицы Ли Юэ встречали его привычным гомоном. Торговцы раскладывали товар, разносчики сновали туда-сюда, с гор дул лёгкий ветерок. Идеальная картина. Идеальная, проклятая, нерушимая клетка. Моракс шёл по мостовой, и его длинные каштановые волосы колыхались на ветру. Он не собирал их в хвост. Сегодня он нарушит ритуал. Это была такая же бессмысленная мелочь, как и все остальные. Но иногда, всего на мгновение, ощущение, что он может что-то изменить, даже если это всего лишь причёска, не давало ему рассыпаться в прах. Он прошёл мимо лавки старьёвщика, мимо фонтана, мимо женщины, продававшей связки красного перца. Он знал, сколько шагов до ритуального бюро. Тысячу семьсот тридцать два. Он делал первый шаг из тысячи семисот тридцати двух. И как всегда, в самой глубине его сознания, где ещё тлели остатки того, кем он был раньше, звучал один и тот же вопрос. Как долго ещё это будет длиться? Как долго? ... Тысяча семьсот тридцать два шага. Моракс шёл, и его взгляд, цвета расплавленного янтаря, скользил по знакомому маршруту, не видя его. Он видел линии. Углы. Кривые. Геометрию этого идеального, нерушимого ада. Вот трещина на мостовой, длиной в три с половиной плитки, начинающаяся ровно под правым краем фонтана. Он измерил её когда-то, в трёхсотый или четырёхсотый день своего заточения, пытаясь найти хоть какое-то изменение. Не нашёл. Вот продавец воздушных рисовых лепёшек. Он всегда ронял первую, только что испечённую, на прилавок ровно в тот момент, когда Моракс поравнялся с ним. Щелчок пальцев, лёгкое ругательство, характерный звук падения. Как по часам. — Эй, господин Моракс! Прекрасное утро! — крикнул торговец, подбирая лепёшку. Шесть тысяч триста восемнадцать раз подряд. Моракс не ответил. Он просто кивнул, совершив микроскопическое, почти невидимое движение головой с отклонением ровно на пять градусов. Он пробовал не кивать. Тогда торговец кричал ему вслед: «Эй, господин, что случилось? Не в духе?» — и это нарушало тишину его утра. Тишина была предпочтительнее. Его янтарные глаза, лишённые всякого выражения, зафиксировали аномалию. Ветер. Он дул с запада. А должен был с северо-запада. Моракс остановился, повернул лицо навстречу воздушному потоку, впустив его в свои распущенные каштановые волосы. Небольшое отклонение. Ничего существенного. Вероятно, погрешность системы. Он мысленно занёс это в свой бесконечный каталог незначительных сбоев: «День 6318. Утро. Направление ветра: запад. Отклонение: 12 градусов». Он двинулся дальше, его высокую, прямую фигуру обтекала толпа, как воду — камень. Люди уступали ему дорогу, не осознавая этого. В них, в их коде, всё ещё была прописана почтительность к нему, к его истинной сути. Даже если они и он сами об этом не знали. Дверь в ритуальное бюро «Ваншен» скрипнула ровно так, как должна была. Звонок над дверью издал тот же самый дребезжащий звук. — А, Моракс! Как раз вовремя! — Ху Тао, хозяйка бюро, женщина с ярко-красными глазами и вечно игривой улыбкой, сидела за стойкой и разбирала свитки. — Приходила вдова Ли. Опять просит написать послание её покойному мужу. Говорит, тот является ей во сне и просит перестать солить его утреннюю кашу так обильно. — Она закатила глаза, но в её голосе не было злобы. Только лёгкая, привычная весёлость. Моракс молча кивнул и прошёл в свою крошечную комнатку. Стол, стопка бумаги, тушь, кисти. Его маленькое царство. Он сел и взял в руки кисть. Сегодня он будет писать послание вдовы Ли. Он знал каждое слово, которое нужно было написать. Он мог бы сделать это во сне. Он, вероятно, и делал. «Мой ненаглядный супруг, — начал он выводить иероглифы твёрдой, безошибочной рукой, — твоё беспокойство насчёт моей одинокой старости трогательно, но излишне. Что касается каши, то я напоминаю тебе, что именно ты всегда говорил: „Соль — это жизнь“». Он писал, и его сознание отключалось. Оно уплывало в туман шести тысяч дней, оставляя тело выполнять рутинную работу. Он был лишь наблюдателем, запертым в самой надёжной из темниц — в собственном бессмертном теле. Он закончил послание, поставил печать и отложил кисть. Взгляд его упал на окно. На улице кипела жизнь Ли Юэ. Яркая, шумная, мёртвая. Однажды, на заре своего заточения, он пытался объяснить. Он ворвался сюда, в это самое бюро, схватил Ху Тао за плечи и стал кричать о петле, о вечном повторе, о том, что они все — лишь тени, играющие в спектакле. Она посмотрела на него с искренним испугом и участливым беспокойством. «Моракс, друг мой, — сказала она, аккуратно высвобождаясь из его хватки, — тебе нужно отдохнуть. Выглядишь ты… уставшим. Иди домой, поспи. Завтра будет новый день». Завтра будет новый день. Он задохнулся от ужасающей иронии этого предложения. На следующий день она встретила его, совершенно не помня вчерашнего. Больше он не пытался. Мужчина взял со стола идеально отполированный камень — нефрит, тёмно-зелёный, холодный. Когда-то, в другой жизни, такие камни слушались его малейшей воли. Теперь это был просто камень. Он перекатывал его с ладони на ладонь, ощущая его гладкую, неумолимую поверхность. Это был его единственный якорь в этом море безумия. Физический, осязаемый объект, который всегда оставался неизменным. Внезапно его пальцы замерли. Он поднёс камень к глазам. На идеально отполированной поверхности, прямо посередине, была крошечная, почти невидимая царапина. Её там не было. Вчера. Позавчера. Шесть тысяч дней. Её не было. Моракс замер, всматриваясь в мельчайший дефект. Его сердце, привыкшее к ровному, метрономическому ритму отчаяния, вдруг сделало один громкий, неровный удар о рёбра. Это было невозможно. Он прижал камень к ладони, чувствуя, как холодный нефрит впивается в его кожу. Он сидел неподвижно, уставившись в одну точку перед собой, его янтарные глаза впервые за эти годы были широко раскрыты и полны не ужаса, а чего-то нового, острого и опасного. Надежды.