Просто друг

Просто друг

      ЛУЧИ АПРЕЛЬСКОГО СОЛНЦА, пробиваясь сквозь кружевную листву старого дуба, дробились на тысячи золотистых бликов, превращая пространство вокруг в живой, пульсирующий калейдоскоп света и тени. Воздух был напоен свежестью молодой травы и сладковатым ароматом распускающихся почек. Именно здесь, в этом уединенном уголке мира, под надежным сенью векового исполина, нашли свой временный приют Демир и его Руби.       Девушка нежилась, растянувшись на мягкой траве и устроив голову на коленях Демира. Ее пальцы, испачканные графитной пылью, все еще сжимали карандаш, а раскрытый скетчбук мирно покоился рядом, храня эскиз будущего творения. Демир, прислонившись спиной к шершавой, могучей коре дуба, был полностью поглощен созерцанием. Он небрежно, с бесконечной нежностью наматывал на палец одну из ее рыжих кудрявых прядей. Шелковистая и упругая, она была похожа на язычок живого пламени, обвивающего его палец.       Его взгляд не отрывался от ее лица. Он утопал в ее глазах — это была поистине магическая смесь яркого, слегка кисловатого лайма и нежного фисташкового отлива, играющая на свету бесчисленными переливами. Но куда больше цвета его завораживало то, что таилось в глубине этого взгляда: чистый, ничем не омраченный свет, неподдельное, всеобъемлющее счастье и та самая детская беззаботность, которую, казалось, мир давно разучился дарить. А ее улыбка… Она была подобна второму солнцу, такому же теплому и яркому, способному растопить любую зимнюю стужу в его душе.       — Что-то не так? — внезапно нарушила тишину Руби, встретившись с ним взглядом и тут же зажмурившись от назойливо-ласкового солнца, пробивавшегося сквозь листву. — Ты скоро во мне дырку просверлишь своим взглядом.       Она рассмеялась — звонко, искренне, от всего сердца. От этого смеха ее россыпь медных кудрей заколебалась и мягко упала на припухлые щеки, еще больше подчеркивая ее легкость и очаровательное простодушие. Апрельское солнце, поймав ее в свой луч, заставило ее глаза сиять, как два драгоценных камня, делая всю картину нереально прекрасной.       Волденсон. Огонек. Его личный источник света в этом давно сгнившем, циничном мире. Ее умение любить без остатка, ее доброта, которую не смогли истребить жизненные невзгоды, ее яркость — все это казалось Демиру самым настоящим чудом, необъяснимой аномалией, и он благодарил судьбу за возможность быть рядом с этим чудом.       — Любуюсь своим огоньком, — тихо произнес он, его голос прозвучал как ласковая бархатная нота в симфонии шелеста листьев. Он подмигнул ей и нежно провел рукой по ее волосам, расправляя непослушные локоны. — Поэтому не стоит переживать, ничего не случилось, прелесть.       Он одарил ее той же сияющей улыбкой, безграничной нежностью и обожанием. Но именно в этот момент, глядя в самые глубины ее, казалось бы, ясных глаз, он увидел то, что было скрыто за мгновенной улыбкой и беззаботным смехом. Ее мысли, ее душа были далеко не здесь. Они были там, на другом конце поляны, где тот самый «кто-то», чье имя Демиру было слишком хорошо известно, с заразительным смехом и непринужденной грацией сейчас привлекал внимание другой девушки.       И сквозь теплоту апрельного дня, сквозь сияние ее улыбки и золото ее волн Демир с болезненной ясностью ощутил легкий, почти невесомый укол холодного ветра одиночества. Он понимал, что может быть физически ближе к ней, чем кто-либо, но в этот миг ее сердце и мысли были пленены другим, оставляя его наедине с тихой грустью под щедрым солнцем.       Эта тень, промелькнувшая в глубине ее фисташково-лаймовых глаз, была мимолетной, как одно дуновение того самого холодного ветра. Почти неуловимой. Но для Демира, который знал каждую ее мысль, каждую эмоцию, как ноты любимой мелодии, она была ярче самого солнца. Его пальцы на секунду замерли в ее волосах, шелковистое пламя внезапно обожгло холодом.       Руби, почувствовав его замирание, приоткрыла один глаз, щурясь от света.       —Точно все хорошо? — повторила она, и в ее голосе прозвучала легкая, едва уловимая тревога. Она улавливала его настроение с поразительной точностью, даже когда сама была причиной его перемены.       Демир заставил уголки своих губ растянуться в еще более широкой улыбке. Он наклонился и коснулся лбом ее лба, закрыв на мгновение глаза, вдыхая сладковатый аромат ее волос — запах грейпфрута и и малины, сладкий, с нотками чего-то летнего и простого. Чего-то тёплого. Чего-то яркого.       —Абсолютно, — прошептал он так близко, что ее ресницы задрожали от его дыхания. — Просто я сейчас самый счастливый человек на свете. И иногда мне нужно в этом убедиться.       Это была не совсем ложь. Он и правда был счастлив. Счастлив быть тем, кому позволено держать ее на коленях, чьи пальцы могут запутываться в ее огненных кудрях. Это был его личный рай, его святилище. Даже если в этом раю иногда появлялся чужой силуэт.       Он откинулся назад, к шершавой коре дуба, и его взгляд невольно скользнул туда, на край поляны. Тот самый «кто-то» — высокий, улыбчивый Рико — сейчас показывал фокус с монеткой другой девушке, а именно Лесли, и его громкий, заразительный смех долетал до них обрывками. Руби не повернула голову, но Демир увидел, как ее взгляд на секунду расфокусировался, уходя внутрь себя, туда, где царствовал этот смех.       Боль, тупая и горячая, кольнула его под ребро. Он поймал себя на мысли, что ненавидит непринужденную грацию своего старшего брата, его легкость, с которой он притягивал к себе взгляды, как магнит железные опилки. Ненавидел его за то, что он может даже не подозревать, что является владельцем частички сердца Руби, той самой частички, которой никогда не будет у Демира.       Руби вдруг вздохнула, и вздох этот был странным — не тяжелым, а каким-то тоскливым, полным несбыточного желания.       —Знаешь, — произнесла она задумчиво, наконец отпуская карандаш и протягивая руку, чтобы поймать солнечный зайчик на своей ладони. — Иногда мне кажется, что мир огромен и в нем так много всего... яркого, громкого, стремительного. Как тот самолет, что пролетел утром.       Она замолчала, сжимая и разжимая ладонь, ловя неуловимое солнце.       —А иногда... иногда хочется, чтобы он был совсем маленьким. Размером с эту поляну. Чтобы в нем было только самое важное. Постоянное.       Ее слова повисли в воздухе, наполненном ароматом трав и почек. И Демир понял все без перевода. Понял, что для нее он и есть это «постоянное». Надежный, теплый, предсказуемый. Как старый дуб. Как земля под ногами. А Рико… Рико был тем самым «ярким, громким, стремительным» самолетом, пролетающим в небе, за которым нельзя не проследить взглядом.       И вместо ревности, которую он ждал в себе, его вдруг наполнила тихая, горькая нежность. Он снова провел рукой по ее волосам, уже не расправляя их, а просто чувствуя их тепло.       — Самолеты улетают, прелесть, — очень тихо сказал он, глядя куда-то поверх ее головы в золотую дымку листвы. — А дубы остаются. И земля под ними — тоже.       Он не знал, поняла ли она его. Но через мгновение Руби перевернулась на бок и обняла его за талию, уткнувшись носом в его футболку. Она прижалась к нему с такой силой, словно пыталась слиться воедино, найти защиту от собственных противоречивых чувств.       — Ты прав, — прошептала она в ткань. — Прости. Я сегодня какая-то глупая и рассеянная…       Демир закрыл глаза, чувствуя тепло ее щеки у себя на животе. Солнце продолжало играть в листве, отбрасывая на них движущиеся узоры. Калейдоскоп света и тени теперь танцевал и на них двоих, объединяя в одном пятне света. Он держал ее — свой источник света, свою аномалию, свою вечную временность. И в этот миг, под щедрым апрельским солнцем, этого было достаточно. Почти.