Отражение ощущений

Глубокая, пронизывающая до костей зябкость заставила Наруто невольно поёжиться. От этого движения постельное бельё неожиданно нежно и мягко проскользило под его телом, словно дорогой шёлк. Эта ткань была настолько чуждой и неестественной, что Наруто внезапно пронзило острая, ясная мысль: у него никогда и в помине не было подобной роскоши, ибо он всегда предпочитал грубые, жёсткие фактуры, да и у него никогда не хватило бы денег, чтобы позволить себе такую покупку. Инстинктивное желание немедленно отпрянуть от этого обманчивого уюта заставило его резко дернуться, желая вскочить с кровати, но тут же сухой лязг металла прямо над головой и резкая, сковывающая боль в запястьях, заставили его запрокинуть голову, уставившись удивленно наверх. Наручники. Тяжёлые, намертво приковавшие его руки к массивному, тёмному изголовью незнакомой кровати. Нарастающая тревога заставила его пару раз с силой дёрнуть руками, надеясь сорвать ненавистные оковы, но всё было тщетно и лишь отозвалось новой болью. Тогда он обречённо выдохнул, смиряясь с неизбежным — ладно, для начала нужно просто понять, где он очутился, а уж выбраться отсюда он всегда успеет. Медленно, с натужной собранностью, Наруто обвёл взглядом комнату. Плотные шторы на единственном окне не пропускали ни единого, самого тонкого луча солнца, и лишь тусклая бледная лампа отбрасывала на стены уродливые тени. Они, пульсируя в такт дрожанию света, исполняли на стенах и потолке какой-то немой и неприятный танец, мерцая и переливаясь друг с другом. И то ли от этого мерзкого хоровода, то ли от всё той же леденящей прохлады, витавшей в спёртом воздухе, Наруто снова передёрнуло. И тут раздался едва уловимый, но оттого ещё более зловещий шорох, от которого по спине Наруто побежали мурашки. Взгляд тут же устремился в самый темный угол, туда, где скупое свечение лампы, казалось, окончательно поглощалось сгустившейся атмосферой комнаты. В этой чёрной, как смоль, тени, явно присутствовал кто-то ещё. Забыв об оковах, Наруто инстинктивно рванулся с места, но тяжёлая цепь, коротко и злобно лязгнув, тут же швырнула его обратно на подушки, и он, приподняв голову, с затаённым дыханием всматривался во мрак, пока глаза, окончательно привыкшие к полумраку, не начали различать смутные очертания незнакомца. И тогда он увидел вальяжную, расслабленную позу, надменное движение, с которым таинственная фигура медленно перекинула одну ногу на другую. От этой неспешности и показной горделивости, Наруто мгновенно скривился, ошибки быть не могло. — Саске?! — имя сорвалось с его губ шёпотом, полным недоверия к собственным глазам, и тут же, набирая громкость, сменилось на привычный взрывной тон. — Чё ты там расселся, как индюк на насесте! Иди сюда, помоги отстегнуть эти дурацкие наручники, а то мне потом неохота сбегать отсюда, прихватив с собой целый кусок кровати в придачу! Ты меня вообще слышишь или нет, придурок?! — Какой же ты невыносимо громкий, — послышался спокойный, низкий голос, и Саске, выдержав театральную паузу ещё пару мгновений, словно наслаждаясь произведённым эффектом, наконец поднялся. Он медленно, почти лениво прошёлся вдоль кровати, его тень, удлиняясь и изгибаясь, плясала на стене, пока он не остановился прямо напротив Наруто, который уже закипал, как котёл. — Саске, я ещё раз повторяю, специально для особо одарённых: немедленно сними эти чёртовы наручники! — Нет, — одно-единственное слово, холодное и абсолютно безапелляционное, прозвучало как пощёчина. Наруто от изумления даже раскрыл рот, приготовившись излить целый водопад возмущения, но, увидев, как уголки губ Саске дрогнули в издевательской усмешке над его безмолвной реакцией, тут же с силой сомкнул челюсти, правда, ненадолго. — Что значит, «нет»?! Ты совсем… — начал он почти на визге, но в самый разгар его гневной тирады Саске внезапно и бесшумно опустился на колени на край кровати и, двигаясь с кошачьей грацией, пополз к нему на четвереньках, нарушая все границы личного пространства. И по мере этого медленного, хищного продвижения голос Наруто начал сдавать, терять свою ярость, опускаясь на несколько децибел вниз, пока последние слова не превратились в шёпот, затерявшийся между их лицами, расстояние между которыми оказалось непозволительно, опасно мало. — рехнулся… что ли… — Может быть… — ответ был таким же тихим, беззвучным шёпотом, смешавшимся с дыханием Наруто. В то время как его взгляд, пронзительный и неотрывный, буквально впивался в широко распахнутые синие глаза, заглядывая в самую их глубину, отыскивая там тень того смятения, что уже начало зарождаться в глубине души пленника. Наруто прекрасно осознавал всю сокрушительную, подавляющую силу, что таилась в этих глазах, но всё же, по своей врождённой бесшабашности или же наивности, продолжал бесстрашно, почти вызывающе, смотреть прямо в них, не отводя взгляда. И в этой неестественной, сгустившейся тишине Наруто впервые с невероятной ясностью разглядел, что глаза Саске — не чисто угольные, как ему казалось раньше, нет, они были гораздо глубже и сложнее: тёмные-карие, словно некогда живой лес, таящий в своих глубинах раны от страшных пожарищ. Он неосознанно прищурился, пытаясь подтвердить эту внезапную, поразившую его догадку, но в этот самый миг глаза Учихи словно ожили. Радужка внезапно пришла в движение — плавное, гипнотическое, закручивающееся по часовой стрелке, меняя свой рисунок. Одна его часть стала медленно наливаться густым, алым цветом свежей крови, проступая сквозь привычную темноту, в то время как другая становилась абсолютно чёрной, создавая жутковатый контраст. И в одно мгновение, не успевшее уместиться между ударами сердца, Наруто уже смотрел не в глаза знакомого с детства соперника, а прямо в Мангекьё Шаринган, который был, пожалуй, впервые так неотвратимо близко. И тогда что-то ухнуло внутри него. Нечто огромное и невесомое сокрушительным грузом обрушилось на его сознание и раскатилось взрывной волной по комнате, сметая на своем пути все мысли. Наруто застыл в немом шоке, его глаза распахнулись, казалось, что земля уходит из-под ног, хотя он по-прежнему лежал на кровати, и этот разрыв между тем, что он видел, и тем, что чувствовал, был невыносим. — Ты… что… — его собственный голос прозвучал чужим, предательски выдающим потрясение, которое он никогда не ожидал испытать от Саске, — взял… меня… в гендзюцу? Только сейчас до него медленно стал доходить простой, но удивительный факт: Саске никогда в жизни не применял против него гендзюцу. Между ними было всё что угодно — летящие со свистом сюрикены, искрящиеся молнии, пожирающее всё пламя Аматерасу, сокрушительные удары кулаков, особенно часто — кулаков, но никогда, ни разу — иллюзорные техники. Почему? Этот вопрос застрял комом в горле, но озвучить его Наруто так и не решился, предпочитая хранить молчание. — Это частичная иллюзия, — прозвучал ровный, без единой нотки эмоций голос Саске, в то время как он сам немного отдалился, разрывая плен того удушающе близкого пространства, что давило на них обоих секунду назад. — У тебя произойдёт тотальная сенсорная гиперестезия всех перцептивных элементов. Наруто, всё ещё пытаясь совладать с вихрем гнева и непонимания, лишь недоумённо приподнял одну бровь и слегка склонил голову набок, всем своим видом демонстрируя полнейшее непонимание услышанной учёной тарабарщины. Саске, наблюдая за этой немой сценой, тихо вздохнул. В его глазах мелькнула тень чего-то, что можно было принять за мимолётное раздражение от необходимости объяснять очевидное. — Неважно, — отрезал он, и в его голосе вновь зазвучала привычная твёрдость. — Ты сам скоро всё поймёшь. Движением, отточенным до полного, бездушного автоматизма, Саске выхватил из подсумка на бедре кунай, его неровное, зловеще скалящееся острие тут же криво блеснуло в бледном свете комнаты. Ледяной металл лег на открытое горло Наруто, лишь касаясь его и отдавая едва уловимым, неприятным запахом старого железа. И в этот миг Наруто с леденящей, абсолютной ясностью понял всю бездну того, что Саске имел в виду под своими загадочными словами. Мир, некогда бывший привычным и понятным, теперь рассыпался на миллионы отдельных, невыносимо острых ощущений, которые накатывали на него, словно волны в штормовом море, каждая из них приносила с собой новую, пронзительную деталь того кошмара, в котором он оказался. Он чувствовал не просто холодок металла у горла — он с мучительной точностью ощущал каждую неровность, каждый крошечный зазубренный край. И как ледяной холод медленно проникал под кожу, но тут же смешивался с тёплым, почти обжигающе горячим потоком крови, пульсирующим где-то глубоко под этим давящим лезвием. Он слышал, как его собственное дыхание, тяжёлое и сдавленное, с шумом вырывается из казавшихся вдруг невероятно огромными, распираемыми невидимым прессом лёгких, проходит по пересохшим губам, высушивая их окончательно, и вырывается наружу короткими, беспорядочными клубами пара в прохладном воздухе. Он ощущал всем телом вес Саске, давящий на его бёдра, приковывающий их к матрасу, и каждое движение Учихи отзывалось в его собственном теле глухим, покорным эхом. Холодные, бездушные наручники не просто лежали на коже, а впивались в неё, передавая каждый жёсткий контур металла, каждое давящее звено цепи, причиняя тупую, ноющую боль, которую он совершенно не замечал всего лишь минуту назад. А сейчас весь этот водоворот сенсорных сигналов, усиленный до нестерпимого, болезненного предела, захлёстывал его, переливаясь через край, угрожая снести к чертям все самообладание. Саске, не отрывая своего пронзительного, почти вожделенного взгляда, с интересом наблюдал, как в синих, ещё секунду назад полных недоумения глазах начинает медленно разгораться знакомое пламя. Тлеющие угольки быстро превращались в откровенно враждебный, яростный огонь, Наруто ненавидел всем своим существом, каждой клеткой тела, когда ему угрожали. Но затем Саске заметил новую перемену. Во взгляде Узумаки начала проступать оторопь. Его глаза заметались из стороны в сторону, бессознательно пытаясь уловить и осмыслить лавину сигналов, которые посылало его собственное тело. Подчиняясь какому-то внутреннему, тёмному импульсу, Учиха надавил ещё сильнее, заставляя Наруто непроизвольно, с подавленным стоном, запрокинуть голову назад, обнажая ещё сильнее уязвимую линию шеи. Теперь острие уже не просто касалось, а плотно, почти по-хозяйски прильнуло к коже, обещая нестерпимую боль, но пока ещё, по какой-то необъяснимой милости, лишь рисуя на поверхности белую полосу давления, которая вот-вот должна была смениться багровой. И они оба, затаив дыхание, слышали этот предательский, участившийся пульс Наруто — для одного он глухо, бешено бухал в собственных ушах, оглушая и сливаясь с гулом нарастающего адреналина. Для другого же — явственно, почти физически отдавался в тонкой вибрации холодного металла, зажатого в его пальцах. Наруто, пытаясь хоть как-то укрыться от этого перцептивного шторма, на мгновение инстинктивно прикрыл глаза — и тут же почувствовал, как его собственные, неожиданно тяжёлые и длинные ресницы, словно щекотливое перо, касаются кожи век, и это показалось ему последней каплей. Из его груди, помимо воли, вырвалась короткая, совсем неровная серия выдохов, больше похожая на сдавленные всхлипы, — жалкая, тщетная попытка возобладать над бушевавшим внутри ураганом и над ситуацией, которая ускользала из-под контроля с катастрофической скоростью. Саске же, неотрывно наблюдавший за своей жертвой, за каждым мельчайшим выражением на его лице, видел всю эту стремительную трансформацию — то, как Наруто вначале почти скалился на него, как загнанный в клетку зверь, готовый рвать и метать, а теперь, несмотря на реальную, осязаемую опасность у своего горла, прикрыл глаза и дышал шумно и прерывисто, пытаясь вернуть контроль над собой. И Саске упивался этой картиной, этим зрелищем чужой слабости и растерянности, пьянея от собственной власти. Нестерпимо, до головокружения, хотелось видеть, как Наруто окончательно теряет голову, как он падает в этот омут своих гипертрофированных ощущений, как барахтается в тщетных попытках выплыть, но всё равно неизбежно тонет в собственной, вышедшей из-под контроля телесности. Воспоминание, тёмное и давнее, всплыло в его сознании: однажды Орочимару, с его противной, шипящей ухмылкой, поделился с ним рассказом о том, как сражался с Наруто, с тем самым Наруто, который добровольно, в исступлении, отдал себя во власть Девятихвостого, лишь бы добраться до Саске, лишь бы спасти его. Учиха в этом никогда и никому не признается, но тот эпизод, эта слепая, саморазрушительная ярость ради него, польстила ему, задев какую-то глубоко запрятанную струну, а ещё — породила жгучую, почти болезненную потребность увидеть, что же происходило в тот миг в разуме Наруто. Видел ли он тогда Саске перед собой? Как образ друга смешивался с кровавым безумием лиса? Как он, смиренно и в то же время яростно, отдавал Девятихвостому свою душу и тело, растапливая их в кипящей лаве ненависти, и всё ради одного-единственного человека? От этого почти интимного знания о силе, которую Саске имел над Наруто ещё тогда, он и сам невольно издал слишком глубокий, сдавленный выдох. Узумаки уловил, как леденящее давление у его горла внезапно исчезло, оставив после себя лишь лёгкое, тянущее онемение на том месте, где секунду назад лежало смертоносное острие. Он медленно, с крайней осторожностью, словно боясь спугнуть хрупкое и крайне опасное перемирие, опустил голову и приоткрыл глаза. Неровный свет лампы, казавшийся теперь ослепительно ярким для его зрения, больно резанул по зрачкам, заставив его прищуриться от этого внезапного светового удара. Саске всё так же сидел на нём, словно хищник, прижимающий добычу к земле, но теперь в его пальцах уже был зажат другой кунай — более короткий, с идеально отточенным, зловеще поблёскивающим лезвием, которое он уже не спеша, почти с любопытством, подвёл к краю поношенной футболки Наруто. — Не шевелись, — его голос прозвучал низко и с подчёркнутой, ледяной серьёзностью, хотя обострённый, до болезненности, слух Наруто уловил в нём какую-то странную, сдавленную хрипотцу, лёгкую дрожь, которую Саске, казалось, едва сдерживал. — А то поцарапаю. Послышался тихий, отчётливый звук рвущихся одна за другой ниток, и Наруто, словно только сейчас до конца осмыслив весь ужас происходящего, инстинктивно дёрнулся, пытаясь отпрянуть от оружия. — Эй! Ты что творишь, пси… — он не успел договорить, и тут же резко, на полуслове, зашипел, вбирая воздух сквозь стиснутые зубы. Лезвие, скользнув вверх, провело по коже тонкую линию, оставив после себя неглубокую, но невероятно яркую до самой глубины нервов рану. В любой другой ситуации, в пылу обычной драки, Наруто даже не обратил бы на такую царапину никакого внимания, но сейчас он буквально, каждой клеткой, услышал, как собственные кожные волокна, упругие и живые, разрываются под безжалостным натиском острого металла, как тёплая, кровь тут же устремляется наружу, на мгновение заполняя свежую щель, выступая на поверхность алыми каплями. Саске громко цыкнул, на мгновение отложив кунай. Наруто, теряясь в догадках, замер в ожидании. Неужели эта мелочь заставила Саске остановиться? Не успел он закончить мысль, как Учиха склонился к нижней части его напряжённого пресса и прильнул к ране губами, начав мерно облизывать и посасывать её. В первый же миг, когда влажное тепло языка коснулось кожи, Наруто дёрнуло всем телом. Сначала стало дико щекотно, а затем с шокирующей ясностью пришло осознание, как из раны высасывается свежая, светлая кровь. Это было до ужаса интимным и невыносимо странным. Наруто ошарашенно уставился на Учиху, пытаясь осмыслить этот вихрь новых чувств, и лишь спустя пару мгновений, придя в себя, забрыкался на кровати и заорал. — Твою же мать! Перестань слюнявить мой живот! Извращенец. — его собственный крик оглушительно ударил по барабанным перепонкам, и Наруто болезненно сморщился, инстинктивно понизив голос до шипящего шёпота. — А я говорил — не дёргайся. — надменно и с ухмылкой бросил Учиха оторвавшись от загорелой кожи, под которой двигались точеные мышцы. Оценив, что кровь больше не идет, он продолжил методично, с пугающей аккуратностью, разрезать ткань на широкие, бесформенные лоскуты, обнажая под ней кожу, покрытую мурашками от холода. Его пальцы, уверенные и быстрые, добрались до пояса штанов, и Саске на всякий случай ещё раз бросил взгляд наверх, оценивая реакцию, но Наруто больше не дёргался, застыв в напряжённой неподвижности. Только его глаза, суженные до двух синих щелочек, злобно поглядывали на Учиху, в то время как грудь поднималась и опускалась в такт глубоким, шумным вдохам ртом, и его взгляд периодически, против воли возвращался к тонкой царапине на животе, которая, к слову сказать, начинала затягиваться, заживая прямо на глазах. — Саске. Ты точно с катушек съехал, — произнёс Наруто непривычно тихо, решив поберечь собственные уши. Каждое слово, вырываемое из сдавленного горла, сопровождалось странной, приятной вибрацией в гортани, которая слегка, почти щекотно, отдавалась где-то глубоко внутри, заставляя его голос звучать для него самого иначе, чуждо и смутно возбуждающе. — Зачем ты всё это делаешь? Саске на мгновение остановился, выдернув из-под спины Наруто последний, прилипший к телу кусок ткани и с отстранённым видом бросив его на пол. Они встретились взглядами. Саске вплотную прислонился к его уху, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. — Хочу, чтобы ты стонал подо мной, — его шёпот был тихим, но в нём звучала такая магнетическая, неотвратимая уверенность, что по спине Наруто пробежал противный трепет. Горячее дыхание Саске коснулось ушной раковины, медленно и обволакивающе проникая прямо в голову, и это прикосновение заставило Наруто судорожно, приглушенно выдохнуть. Помимо этого, он осязал каждую складку на простыне под спиной, каждое движение собственных мышц, реагирующих на этот низкий, властный голос, который впивался в разум острее любого куная. Саске следил за ним, видя, как каждая реакция становится всё откровеннее, как тело выдаёт то, что пытается отрицать разум. И тогда он произнёс следующую фразу уже без шёпота, с безраздельным торжеством, от которого сжималось всё внутри. — И ты будешь стонать. И прежде, чем Наруто успел собраться с мыслями, чтобы выплеснуть весь свой протест в очередном взрыве эмоций, ладонь Саске плавно опустилась на единственную оставшуюся на нём нетронутую часть одежды — простые боксёры. И сжала то, что было под ними, с внезапной, неожиданной силой. Наруто буквально выгнуло от неожиданности, его спина оторвалась от матраса, а в горле все перехватило. Давление не было болезненным — оно, скорее, было сковывающим, доминирующим. Но ощущения, которые обрушились на него вслед за этим, были оглушительными: с пугающей четкостью он чувствовал каждый отдельный палец, впивающийся в плоть сквозь тонкий барьер ткани, как они сжимаются с выверенным, неумолимым нажимом. По всему его телу пробежал предательский ток. Чистый, концентрированный разряд, от которого свело живот и закружилась голова. Низкий, животный стон, рождённый где-то в самом основании позвоночника, рванулся наверх, к губам. Но Наруто сомкнул их в белую, напряжённую линию. Он вогнал этот стон обратно, подавил его тисками своего упрямства, и это усилие отозвалось во всём теле новым спазмом — приятным и мучительным одновременно. — Да пошёл ты! Ни за что не буду стонать под тобой! — рявкнул Наруто, отчаянно пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля, но его собственный голос прозвучал хрипло и сдавленно, отчего в пересохшем горле неприятно заклокотало, а уши вновь остро отреагировали на этот внезапный крик, но сейчас уже было плевать на собственный дискомфорт. Его сжатые в кулаки пальцы, так сильно впились ногтями в кожу ладоней, что там, наверняка, уже проступали маленькие, полукруглые ранки. — Посмотрим, — лишь усмехнулся в ответ Саске. Наруто, повинуясь последнему отчаянному импульсу, тут же рванул ногой вверх, пытаясь сбросить с себя давящую тяжесть. Его ноги-то, по крайней мере, оставались свободными, последним козырем в этой унизительной игре. Но Саске, без труда предугадал этот порыв. Его рука молниеносно перехватила взлетевшую лодыжку, болезненно сжав её, и пригвоздила её обратно к матрасу. В комнате на мгновение повисли лишь сдавленное, болезненное шипение, вырвавшееся из груди Наруто, и шум короткой, беспорядочной возни. Дракой это можно было назвать лишь с огромной натяжкой — Наруто и в обычной-то ситуации, будучи в полной силе и с полным доступом к чакре, всегда было тяжело драться с Саске, а уж сейчас, будучи прикованным, обнажённым и ослеплённым гипертрофией чувств, его попытки и вовсе казались жалкими. И в очередной раз, с лёгкостью, граничащей с презрением, Саске подавил его попытку к сопротивлению, окончательно зафиксировав его ноги своим весом, демонстрируя полный, безукоризненный триумф. Наруто теперь выглядел, должно быть, ещё более возбуждающе и побеждённо, чем раньше: его яркие, светлые волосы теперь были взъерошены и прилипли ко лбу и вискам темными от пота прядями. По щекам разливался неровный румянец, а грудь тяжело вздымалась, пытаясь поймать сбившийся, усталый ритм. Вся его кожа покрылась лёгким налётом испарины, и каждая её капля медленно стекала по напряжённым мышцам. Ему было невыносимо сложно разрываться между попытками борьбы — что казалось теперь совершенно безнадёжным — и той массой впечатлений, которые обрушивались на него со всех сторон. В качестве молчаливой, самоназначенной награды за эту маленькую победу Саске с почти театральной неспешностью склонился к его шее. Наруто, ощутив приближение, инстинктивно дёрнулся, пытаясь закрыть уязвимое место, резко наклонив голову. Но рука Саске тут же грубо вернула её на место, обнажая длинную линию шеи. И тогда Наруто ощутил всё, каждую микроскопическую деталь: как с его шеи сползли влажные, липкие пряди волос, как обнажившуюся кожу тут же обдул прохладный воздух комнаты. А следом, словно контрастный душ, обрушилось горячее, влажное дыхание Учихи, заставив всё его тело содрогнуться. Чужие, тоже немного обветренные, твёрдые губы принялись ласкать его, проходя медленными, исследующими дорожками поцелуев то вверх, к самому эрогенному месту под челюстью, то вниз, к плечам, а влажный, шершавый язык прошёлся по всей длине от самого основания лица до впадины между ключицами. Наруто начинал чувствовать прикосновение ещё в тот момент, когда губы Саске только приближались к коже, едва касаясь невидимых глазу светлых мелких волосков, как кожа с лёгким усилием затягивается в рот Учихи, оставляя едва различимые, но невероятно пылающие отметины, которые будут цвести на его коже позорными синяками завтра. Именно это сочетание — медленная, влажная ласка и острая, щекочущая боль — стало точкой невозврата. Наруто начал плыть. Окончательно терять точку опоры. Саске уже даже не держал его голову — в этом не было необходимости, потому что он, опьянённый лавиной новых ощущений, уже почти забыл, что должен сопротивляться, что это унизительно и неправильно. Он уже несколько раз непроизвольно облизнул собственные пересохшие губы и громко, с усилием сглотнул из-за напрочь пересушенного горла. Казалось, Саске передавал через эти поцелуи не просто страсть, а частичку самой своей тёмной сущности — разогретую, токсичную энергию. Она впрыскивалась в кожу и быстро растекалась по кровотоку, устремляясь прямиком к низу живота. Там она разливалась тягучей, противной, ноющей потребностью. Эта потребность, как последняя шлюха, наглая и настойчивая, требовала большего, умоляла о грязном извращенном продолжении, пыталась сломать его изнутри. Но сила воли и жгучая гордость пока что были сильнее. По крайней мере, он отчаянно хотел в это верить. Поэтому вместо стонов, которых — он знал это точно — жаждал Саске, в гнетущей тишине комнаты раздавалось лишь его собственное частое, прерывистое, рваное дыхание. Не дождавшись желанных звуков, слегка раздосадованный Учиха наконец оторвался от многострадальной шеи. Кожа на ней была испещрена алыми отметинами и блестела от слюны. Холодный, оценивающий взгляд конквистадора, изучающего новые земли, скользнул по результатам своих изощрённых трудов. И в тот миг реальность превзошла все его самые смелые и тёмные ожидания. Наруто, распластанный под ним, выглядел так, словно его не пять минут ласкали жадными поцелуями, а ублажали до полного исступления несколько долгих, изматывающих дней. Ещё недавно эти синие, ясные глаза, полные чистой, неразбавленной злости, теперь были полуприкрыты. Длинные ресницы скрывали взгляд, потемневший до цвета грозовой тучи. Весь его взгляд был застлан той самой густой поволокой животной похоти и всепоглощающего желания, которую Саске жаждал увидеть больше всего на свете. Он добился своего, хоть и не полностью. Не в силах сдержать торжествующее удовлетворение, Саске ухмыльнулся, и этот знакомый, надменный жест стал глотком ледяной воды. Он заставил Наруто немного прийти в себя. Он встряхнул головой, пытаясь согнать, стряхнуть с рассудка это липкое, навязанное иллюзией и ласками желание, но, как это часто бывает, подумать оказалось куда проще, чем сделать — тело уже изменило ему. — Ну что, как ощущения? — голос Саске прозвучал низко, с откровенной, сладострастной издевкой. — Никак, — соврал Наруто почти сразу, скорее на автомате, чем осознанно. И даже ему самому стало очевидно, что в его нынешнем, более чем красноречивом положении такие слова звучали по меньшей мере нелепо и смехотворно. Но собрать мельтешащие, разрозненные мысли в хоть сколько-нибудь связную и убедительную ложь оказалось задачей невыполнимой. — Да что ты? — ухмылка Саске растянулась ещё шире, казалось, вот-вот сойдётся у него на затылке. — А по твоему стояку так и не скажешь. Саске не заставил себя ждать. Его пальцы вновь легли на вздыбленный, отчаянно пульсирующий пах Наруто. Твёрдый, напряжённый член был сжат уверенной ладонью, и несколько раз, с демонстративной, изучающей медлительностью, Саске провёл снизу вверх, наблюдая за немедленной реакцией тела, которое больше не подчинялось воле своего хозяина. Наруто успел вовремя прикусить губу до крови. Каждое движение этих пальцев, каждый их изгиб с пугающей точностью отдавались эхом в его перегретом, одурманенном мозге. А когда подушечка большого пальца Саске намеренно, с лёгким нажимом провела по чувствительной головке — по всему телу Узумаки пробежала судорожная, огненная дрожь. Его выкрутило изнутри неконтролируемым, всепоглощающим возбуждением. Воздух с шумом и свистом вырвался сквозь сжатые, почти окровавленные губы, едва не выдав наружу тот жалобный скулеж, который он с таким трудом подавил. — Да пошёл ты, — снова бросил Наруто, но звучало это уже совершенно иначе. Первый раз фраза вырвалась с вызовом, с привычной бравадой. Теперь же она сорвалась на сдавленном, влажном выдохе, с надрывом и придыханием. Словно он и сам уже не понимал, чего хочет на самом деле. Эта последняя, отчаянная попытка грубости лишь разозлила Саске, но куда больше — раззадорила. Молча он вновь протянул руку к валявшемуся рядом кунаю. До затуманенного сознания Наруто не сразу дошли истинные намерения Саске, но когда тот направил острие на последний лоскут ткани, прикрывавший его, глаза Узумаки расширились от чистого, немого шока. — Не смей! — надрывно, с сиплой хрипотцой прошипел он, пытаясь вырваться, но тяжёлые наручники лишь глухо лязгнули, напоминая о своём присутствии. — Саске! Слышишь меня, чёрт возьми?! Это уже переходит все границы! — Останови меня, — оскалился в ответ Саске, и в его взгляде, пылающем алым, читалось нечто первобытное и пугающее, пока острие уже подцепляло эластичную ткань трусов у линии живота. Лезвие двинулось сверху вниз, с тихим звуком рвущихся волокон, методично уничтожая последнюю иллюзорную преграду между ними. Часть ткани на животе и лобке прошла довольно быстро, почти мгновенно, но затем кунай замедлился, с почти ласковой выверенной жестокостью, поднимаясь вдоль напряжённого, вздыбленного члена. Наруто, кажется, даже перестал дышать, застыв в ожидании неизбежной боли. Сердце колотилось так бешено, что удары отдавались во всём теле. Каждая пульсация гнала по венам свежую волну крови, и он буквально видел, как от её толчков мелко вздрагивает кожа на его груди. К его мимолётному облегчению, лезвие не впилось в плоть. Трусы с тихим шелестом окончательно распались на две части и безжизненно спали по бокам, обнажая его целиком. Но не успел Наруто сделать и глотка воздуха — Саске с молниеносной реакцией приставил острие куная прямо к самому уязвимому месту. Холодный кончик металла вошёл в уретру всего на миллиметр, но и этого хватило. Леденящий холод от стали пронзительной иглой вонзился в самое нутро. Ужас прошёл от паха до самого затылка, а затем, отдаваясь эхом, обратно до пяток, парализуя всё тело ледяным, абсолютным оцепенением. — Я могу тебе его отрезать, хочешь? — голос Саске прозвучал ровно, почти бесстрастно. Наруто всё так же продолжал молча смотреть на него. Возбуждение разом отступило, уступив место почти звериной настороженности за свою целостность. Вдруг — лёгкое, почти невесомое, но оттого ещё более жуткое нажатие, и Наруто, не в силах сдержаться, непроизвольно, коротко и высоко вскрикнул от внезапной, резкой боли. — Хочешь?! — повторил Саске, и в его глазах вспыхнул огонёк. — Нет! Не хочу! — громко, чётко, так что в собственных, ушах тут же зазвенело, проорал Наруто. Инстинкт самосохранения наконец пересилил гордость: злить Саске сейчас было себе дороже. Боль, острая и унизительная, пульсировала внутри, сгоняя последние остатки нежеланного возбуждения. Саске, удовлетворившись этим искренним, вырванным болью ответом, наконец убрал оружие, отбросив его в сторону с лёгким, металлическим лязгом. Тонкая, алая струйка крови медленно поползла по коже члена, и Учиха, медленно облизнув губы, снова перевёл взгляд на синие, наполняющиеся паникой глаза Наруто. И странно — казалось, в них теперь читалось ещё больше ужаса, чем от прикосновения холодной стали. Наруто замотал головой, словно пытаясь отрицать саму реальность происходящего. Его губы беззвучно шевелились, перебирая все возможные слова отрицания, пока наконец голос не вернулся к нему — сдавленный, разбитый и отчаянно дрожащий. — Саске... нет... не надо... не нужно... стоп... хватит... всё... прекрати... пожалуйста... — Останови меня, — повторил Саске с прежней, гипнотической настойчивостью, и в этот самый миг начал медленно, почти ритуально опускаться всё ниже. Его тёмный взгляд не отпускал Наруто, приковывая к месту сильнее любых наручников. Влажный шершавый язык плавно скользнул от самого основания до самого кончика, сбирая алую, солёную каплю крови с почти хирургической точностью. Движение было одновременно медицински выверенным и глубоко похабным. Наруто заворожённо наблюдал за этим со странной смесью ужаса и очарования. Он познавал каждый миллиметр этого влажного, обжигающе тёплого языка, каждую его неровность. Ощущение было настолько интенсивным, таким невыносимо ярким. Губы сами сложились трубочкой, глаза непроизвольно прикрылись, и из груди вырвался долгий, протяжный, совершенно бесконтрольный выдох. — Уффф... — А тебе начинает нравиться. — заметил Учиха, прикладывая руку к подбородку. — Пошел на хуй. — интересно, что звучало это не как оскорбление, а, скорее, как приглашение. Саске с ухмылкой принял его. Его губы, тонкие и твёрдые, слегка приоткрылись, и он, не сводя с Наруто глаз, медленно впустил в себя его член. Наруто отшвырнуло на подушки волной тепла, влаги и невероятного, всепоглощающего чувства. Тёплый, влажный рот казался просто бездонным, а экстаз был настолько множественно-усилен гендзюцу, что казалось, будто минет ему делают десять, двадцать, сто Учих разом, каждый со своей манерой, своим нажимом, своей лаской. Это было чересчур. Это было слишком для его и без того перегруженной нервной системы, для его воли, которая трещала по швам. — Саске, пожалуйста, я тебя умоляю, остановись, — его голос сорвался на жалобный, заплетающийся вой полной мольбы, и Саске, хоть и удивился такой резкой, неожиданной перемене настроения, но останавливаться не стал. Наоборот, пресытившись медлительной, мучительной нежностью, внезапно перешёл к яростному, почти агрессивному ритму. Он периодически непредсказуемо менял амплитуду движений: то задерживался на головке, играя с ней кончиком языка, то, почти без перехода заглатывал всё целиком, до самого основания. Наруто, окончательно забыв о своей гордости и ушах, сорвался на громкие, короткие выкрики. Его руки в отчаянной попытке найти хоть какую-то опору в этой уплывающей реальности, вцепились в холодные металлические поручни кровати. Пальцы побелели от напряжения, и каждый сустав отзывался пронзительной болью, которая, однако, тонула в море других, куда более мощных ощущений. И если выдавался короткий миг, когда Саске отстранялся, чтобы перевести дух, Наруто, ловя ртом воздух, снова принимался молить, бормотать его имя, прося остановиться. Но каждый раз эти мольбы обрываясь, тонули в новых, ещё более высоких нотах экстатичного крика и переходили в невнятное, бессвязное бормотание, в котором уже невозможно было разобрать ни слов, ни смысла, лишь чистый животный звук неконтролируемого удовольствия и перегруза. Всё слилось в один сплошной, пламенный круговорот, в котором уже невозможно было отделить одно от другого: неестественная мягкость шелковистых простыней под спиной, леденящий холод металлических прутьев в сжатых кулаках, жгучая смесь запаха пота, крови и секса, который бил в ноздри, ударяя в голову и возбуждая ещё сильнее, и, конечно, то самое невероятное, немыслимое доселе наслаждение, которое дарил ему каждый миллиметр чужого, влажного языка, каждое движение сильных, жадных губ. Наруто, цепляясь за остатки разума, отстранённо удивлялся, как при таком невыносимом, всепоглощающем накале он ещё не кончил. Видимо, гендзюцу обманывало лишь его психику, в то время как для тела это был самый обычный, пусть и невероятно искусный минет. В это мгновение Наруто почувствовал, как переступает ту самую грань, за которой обычно наступает долгожданная, освобождающая разрядка оргазма. Но сейчас это было похоже не на кульминацию, а на приближение к краю пропасти — в этот миг ему стало до жути страшно. Показалось, что его сердце, бешено колотившееся в груди, или же мозг, перегруженный до предела, могут попросту не выдержать такого чудовищного напряжения, такого сенсорного апокалипсиса, и разорваться, не оставив от него ничего. Но испугаться как следует, осознать этот страх он не успел — потому что в тот самый момент, когда всё его существо уже готово было сорваться в пучину экстаза, Учиха резко оторвался от его члена, оставив его наедине с всепоглощающей, мучительной незавершённостью. Всё в Наруто отдалось таким всесокрушающим, таким физическим, почти осязаемым неудовлетворённым воем, что Наруто взвыл и сам — громко, протяжно, по-звериному, — и скрутился на постели в немой гримасе невыносимого, томительного неудовлетворенного желания. — Ты так хотел кончить? — голос Учихи прозвучал низко, с хриплым нарочитым сочувствием. Хоть Саске и видел Наруто в таком развратном, абсолютно неконтролируемом состоянии впервые — с затуманенным взором, пересохшими, прикушенными губами, с телом, извивающимся в немой мольбе, — но в своих самых тёмных, потаённых мечтах он уже не раз, до мельчайших деталей, представлял себе, как будет именно так, медленно и методично, доводить этого неугомонного, вечно улыбающегося идиота до самой грани безумия, до того момента, когда от его дерзости не останется и следа. И сейчас, когда Наруто раскинулся под ним, весь во власти трепета и похоти, выглядя как последняя потаскуха, — от такого зрелища, от этой абсолютной власти над тем, кто всегда был ему равен, у самого Саске в районе паха давно туго ныло, требуя своего. Ему казалось, что он будет в состоянии растянуть эту игру, помучить Наруто ещё час, другой, выжимая из него всё новые, постыдные звуки и мольбы, но теперь стало понятно — слишком затягивать с этим он тоже не сможет. Его собственная выдержка, холодная и отточенная, давала трещину под напором этого зрелища. У Наруто перед глазами всё плыло и мерцало, как в душном мареве. Обострённые до предела сигналы давили на его мозг со всех сторон, создавая невыносимый, оглушительный гул. Холод вспотевшей кожи, покрывавший его спину и плечи, резко контрастировал с обжигающе тёплыми, влажными касаниями Саске, каждое из которых отзывалось отдельной, яркой вспышкой. Искусанная, исхлёстанная шея саднила и пылала. Лодыжки ныли тупой, глубокой болью в тех самых местах, где пальцы Учихи сжимали их. По вискам и щекам медленно стекали солёные капли пота. Внутренняя часть бёдер не переставая пульсировала в такт бешеному сердцебиению. До его ушей, словно сквозь толщу воды, донесся вопрос Саске, но мозг, перегруженный до отказа, обработал смысл сказанного лишь с заметной, мучительной паузой. Наруто вновь облизнул губы, пытаясь вернуть им хоть каплю влаги, и наконец пролепетал. — Саске, я больше не могу, пожалуйста… отвяжи меня, — он с усилием приоткрыл глаза, подернутые дымкой. — Я ещё не наигрался с тобой, — жёстко, без единой нотки снисхождения отозвался Саске. — Учиха, твою мать, — прорычал Наруто, пытаясь вложить в эти слова былую ярость, но получался лишь сдавленный, беспомощный шёпот, — я не игрушка, чтобы со мной играться! — Нет, Наруто, — голос Саске прозвучал тихо, но с леденящей душу уверенностью, — сегодня ты — моя игрушка. Если тебе что-то не нравится… останови меня. С этими словами Саске наклонился так близко, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга, и прошептал эти роковые слова прямо в его искусанные губы, и от этого близкого, интимного взгляда, от этого горячего дыхания, смешанного с его собственным, по всему телу Наруто пробежала новая волна вожделения, которую он тщетно пытался подавить. — Я пытаюсь… — также шёпотом, в самые губы, выдохнул Наруто. — Плохо пытаешься, — заключил Саске, и в этот самый момент его палец, скользнувший вниз, сделал одно точное, внезапное движение. Наруто судорожно, со всхлипом взвыл, запрокидывая голову назад, а его поясница выгнулась неестественной дугой. — Это всего лишь один палец, Наруто, не надо так реагировать, — прозвучал сверху спокойный, насмешливый голос, но для Наруто, чьё тело теперь горело изнутри от этого нового, пронзительного вторжения, это было куда больше, чем просто палец. Сдавленные и робкие вдохи превратились в полноценные, громкие крики, которые разрывали тишину комнаты каждый раз, когда Саске начинал двигать пальцами внутри — сначала осторожно, исследуя, а затем всё более уверенно и настойчиво, находя те самые точки, что заставляли тело Наруто бесстыдно изгибаться. В какой-то момент, наблюдая за этим спектаклем, Учиха с удовлетворением заметил, что Наруто, потеряв всякий контроль над собственным телом, начал слабо, но отчётливо подмахивать его движениям. Не удержавшись от едкого, ядовитого комментария о развратной и податливой натуре своего пленника, Саске ожидал протеста или хотя бы оскорбления, но ответом ему была лишь тишина — Наруто уже ничего не слышал вокруг, утонув в водовороте собственных ощущений, его мировоззрение сузилось до размеров этого матраса, до каждого движения внутри него, до голоса, что звучал где-то очень далеко. Убедившись, что мышцы достаточно растянуты и готовы, хоть и не без сопротивления, принять его, Саске смазал себя большим количеством прохладной смазки — даже в своём ослеплённом желанием состоянии он сохранял остатки расчётливого прагматизма. Всё-таки Наруто, со своим обострённым до предела восприятием, мог запросто умереть от болевого шока, если не проявить определённую аккуратность. Надавив, он медленно, с непреодолимой силой начал входить и тут же услышал новую порцию криков — более пронзительных, хриплых, сорванных, в которых уже не было ничего человеческого. Наруто распирало изнутри так, что ему казалось, будто член Саске достаёт до лёгких, сдавливает внутренние органы, смещает его колотящееся, бешено рвущееся из груди сердце куда-то в сторону, лишая не только воздуха, но и последних остатков собственного «я». С каждым медленным, неумолимым сантиметром Саске видел, как Наруто швыряет из стороны в сторону в бесплодных попытках бегства, его тело билось в конвульсиях, и пришлось грубо, почти жестоко зафиксировать его бёдра своими руками, впиваясь пальцами в кожу, чтобы он сам себе не навредил. Зайдя в Наруто полностью, почувствовав всю его внутреннюю, сжимающуюся в судорожных спазмах горячую плоть, Саске с пронзительной ясностью уловил, что тело под ним уже не просто дрожит — оно буквально вибрирует, бьётся в мелком, непрекращающемся ознобе, словно натянутая до предела струна, готовая лопнуть в любой миг. Парня под ним колотило так, что даже дыхание, вырывающееся прерывистыми, короткими вздохами, было сбитым с любого ритма. Наруто больше не было в этой комнате, в этом теле, прикованном к кровати. От него остался лишь переполненный до краёв, бурлящий сгусток кайфа. Его разум, сметённый лавиной сенсорной информации, уже давно перестал отличать, откуда и какие именно сигналы поступают — невероятный поток месива, в котором боль сплеталась с удовольствием, похоть — со стыдом, а страх — с желанием. В тот момент, когда Саске, наконец, начал двигаться внутри, задавая медленный, но неумолимый ритм, первый же громкий крик сорвался с губ Наруто надсадным, влажным кашлем и продолжился серией громких хрипов. Голос был окончательно сорван. Спустя время Саске заметил, что Наруто больше не фокусирует взгляд на чём-либо, его зрачки были расширены до предела, а глаза периодически, на пике каждого нового толчка, почти закатывались, обнажая белки, покрытые тонкой сеткой лопнувших капилляров — немое свидетельство нечеловеческого наслаждения. Желая, чтобы они кончили одновременно, Саске взял его напряжённый, пульсирующий член в свою руку, начав ритмично двигать ладонью, но это не принесло никакой новой реакции — просто потому, что предел восприятия уже был достигнут, исчерпан до дна. Тело Наруто больше не могло выдавать ничего, кроме непрерывной, всеобъемлющей вибрации на грани припадка. Где-то на самой окраине помутневшего рассудка, сквозь пелену удовольствия, начал медленно, но, верно, формироваться страх — вновь появилось стойкое, неоспоримое понимание, что если он сейчас кончит, то умрёт, что его тело и разум, доведённые до крайней точки напряжения, просто не выдержат этой финальной, катастрофической нагрузки. В мозгу лопнет важная артерия, залив всё кровью, сердце разорвётся на куски от бешеного ритма, а лёгкие схлопнутся с громким, последним свистом. Пульс, подпитываемый этой слепящей паникой, казалось, уже перевалил за двести ударов в минуту, отдаваясь в висках оглушительным, зловещим боем. В последней, отчаянной попытке сообщить об этом Саске, как-то его вразумить, остановить это самоубийственное наслаждение, Наруто слабо, едва ощутимо сжал ноги вокруг его бёдер, но это движение было слишком слабым, чтобы остановить эти резкие, дикие, всё ускоряющиеся толчки. — Саске… я… — это было всё, на что хватило его самообладания — два тихих, сорванных хрипа, больше похожих на предсмертный шёпот, чем на слова. Но Саске услышал их. Он резко замедлил движения, почти остановился, взял его мокрое, залитое потом лицо в свои ладони, прикоснулся своим лбом к его горячему лбу, и так же тихо, почти нежно, прошептал в ответ в пространство между их губами: — Я тоже, Наруто. Я тоже тебя люблю. – в этот момент их губы соприкоснулись в глубоком властном поцелуе. «Вот идиот», — это была последняя мысль, которую смог додумать Наруто, прежде чем его настиг оргазм, а его сознание, не выдержав этого невероятного, непостижимого для человека сочетания физиологического пика и эмоционального потрясения, окончательно рухнуло в тёплую, беззвёздную темноту. … Реальность формировалась вокруг Наруто с заметной неохотой, медленно как густой туман, понемногу рассеивающийся после бури. Первое, что удалось различить его мутному, усталому взгляду, — это тёмно-карие глаза, которые сейчас, вопреки всему, были наполнены таким неподдельным ужасом и испугом, что потребовалось несколько долгих секунд, чтобы понять: это глаза его мучителя, того, кто только что усиленно доводил его до грани жизни и смерти. Саске, сидя на краю кровати, с необычной для него суетливой поспешностью обмахивал бедного Наруто каким-то первым попавшимся под руку листком бумаги. Увидев, что Наруто наконец открыл глаза и смотрит на него, Саске тут же бросился к нему, его пальцы дрожали, когда он коснулся плеча Узумаки. — Господи, Наруто! Что произошло? Тебе стало плохо? — его голос звучал непривычно высоко, срываясь на тревожные, заботливые ноты, в которых не было и тени прежней издевки. Наруто хотел разозлиться на него, высказать всё, что он думает по поводу этих садистских игр, которые он устроил. Но его психика была выжата досуха, как лимон, поэтому на его лице не дрогнула ни одна мышца, не отразилось ни одной эмоции — лишь пустота и глубокая усталость. — У меня началась паническая атака из-за твоих выходок, — голос прозвучал сорванным шепотом, пока его обладатель медленно с усилием приподнимался и разминал затекшие, онемевшие от долгого лежания в наручниках руки. — А чего ж ты молчал об этом? — укоризненно заметил Саске, его брови сдвинулись в строгой складке. — Я говорил, чтобы ты остановился, если ты не заметил, — выдавил Наруто, с трудом фокусируя на нём взгляд. — «Если ты не заметил», — парировал Саске, и в его тоне вновь зазвучали отзвуки привычного сарказма, — перед всем этим… перед сексом… мы с тобой выбрали стоп-слово. После долгой, тяжёлой паузы, во время которой Наруто лишь безучастно смотрел в пространство перед собой, Саске вдруг посмотрел на него сокрушённо и шокировано одновременно, и на его лице медленно стало проступать леденящее душу понимание. — Не-е-е-ет, — выдохнул Учиха, отшатываясь назад, словно от удара, — только не говори мне, что ты его забыл! Опять тишина, густая и многозначительная, стала самым красноречивым ответом. Она повисла между ними, тяжёлая, как свинец. — Твою мать! Узумаки! — голос Саске сорвался на крик, в котором смешались ярость, ужас и облегчение, что всё обошлось. — Я тебя чуть не угробил! Я же мог… — Но есть плюс, — вдруг выдал Наруто чуть более оживившимся голосом, перебивая его. Саске замолчал, уставившись на него с немым вопросом, затем сложил руки на груди и скептически прищурился, всем видом показывая, что ждёт продолжения этого абсурда. — И какой? — прозвучал сухой вопрос. — Я победил, — поворачиваясь на бок и с лёгким стоном потягиваясь, произнёс Наруто с торжеством, которое казалось совершенно неуместным после только что пережитого кошмара. — Я ни разу не застонал. Ни разу. Теперь у Саске начала нервно дёргаться бровь. Он замер, мысленно прокручивая только что произошедшее, и с изумлением признал, что Наруто, чёрт возьми, прав. Он дышал под ним как загнанный зверь, кривился от боли, орал так, что сорвал голосовые связки, но чистых, именно что сладострастных стонов, тех, которых так жаждал Саске, не было издано ни одного. — Какой же ты неисправимый, тупой, упрямый придурок, — на грани между яростью и истерическим смехом, выплюнул Саске и, резко развернувшись, спешно покинул комнату, громко хлопнув дверью. Но они оба прекрасно знали, что Саске всего лишь пошёл за стаканом воды, чтобы Наруто мог промочить своё пересохшее, исхлёстанное криком горло. А в следующий раз Наруто ему обязательно отомстит своей техникой множественного теневого клонирования, но уже точно не сегодня.